Музыкальные ублюдки

Лето — отвратительное время года. Пугод его искренне ненавидел всей душой, потому что в Южной Джорджии жарко настолько, что обувь прилипает к асфальту, а на соседних участках домов даже не бегают дети. Потому что у местного отделения госпиталя уже не хватает машин, чтобы подбирать с улиц тех, кто поймал на себя не только краснеющий на коже загар, но и солнечный удар. Жалит нещадно, да так, что мозги плавятся конкретно и бесповоротно, как дешевое мороженое из ларьков. От пекла не спасает ни кондиционер, ни охлаждающие пластыри, которыми Пугод обклеился уже с головы и по самые пятки. На лбу, шее, руках, по две между бедер, под коленками и даже на голых щиколотках, с которых постоянно отлипают. Часть уже валяется где-то в доме, прилипшими к полу, ножке дивана или двери. Вчера один такой загадочным образом был оставлен кем-то на крышке унитаза. Пугоду кажется, что намеренно. Он путает никотиновые пластыри с обычными, вместо руки клеит на бедро и морщится от жжения. Больно, неприятно, прилипает к волоскам и отодрать его теперь безболезненно представляется чем-то невозможным. От жары плывут мозги. Не спасает ни оставленная в холодильнике вода, ни горячий чай, ни газировка из ближайшего магазина, которую кто-то принес. Пугод уже раз восемь был в ледяном душе, но каждый раз по новой — насквозь мокрая от пота футболка, скачущие по экрану слова и полное отсутствие идей. У них концерты на носу, релиз альбома, в они все так же продолжают играть прошлогодние треки, если не старше. От жары хочется умереть. Лечь на разгоряченный асфальт, сжечь спину до ожога и остаться гнить, как последний ужин из засохшей пиццы и какого-то салата. Что он ел? Когда в последний раз? Хотелось только пить. Постоянно, хоть что-нибудь. Когда уже дожди? Пугод искренне это все ненавидел. Он выходит на ступени дома и трещит по струнам, напевая под нос песню из черновиков. Голос совсем не ложится на ноты, скрипит противным басом. Кажется, что если открыть рот пошире, то вместо красивой музыки из него выпорхнет сдохшая от жары муха. — Мы купили мороженое! — примерно такая же, да. Жужжащая под ухом и ноющая о том, что температура выше сорока — попытка истребить человечество без ядерного оружия. Словно никто этого больше не знает. Жираф опускает на стол пакет с громким стуком стеклянных бутылок, — как успехи с написанием? Все отлично, просто мозги кипят. Все супер, просто звук и текст немного нихуя не сходятся. Все прекрасно, просто сейчас любимая гитара будет разбита о чью-то черепушку. И даже не жалко. — Нормально, — раскрытое эскимо тут же течет по пальцам липким месивом. Шоколадные следы на ладонях, капают до локтя. Отвратительно мерзко, — помочь не желаешь? Жираф не желает. И Пугод это знает, по довольной роже видит, скрывающейся за подлокотниками дивана, который уже приватизировали. Пора бы привыкнуть к этой наглости, наверное? Хочется только плакать, биться в конвульсиях и уже наконец-то свариться в бурлящем супе из липкой сладости, остатков пиццы и запаха горелого металла. — Когда ты починишь проводку, Модди? — Пугод уже знает, какой ответ получит. Он в целом много знает и о многом говорит-говорит-говорит, когда силы есть. Когда мозги не выкипают наружу, — воняет же, погорим. — Завтра, — браво, Шерлок! Как же, блядь, осточертело, — точно завтра. Это «завтра» длится уже месяц. Прошлое «починю» угадывалось полтора года. Больше шести лет текло ленивое, раздраженное «не знаю». Пугод мог бы по чужим повадкам проходить блиц-опросы, всегда идеально верно и точно. Как жаль, что эти люди все еще не запомнили, что он на дух не переносит эскимо. Когда группа только собралась, все было иначе. Куда делись те сопливые розовые мечты о богатстве, славе, дружбе и счастливой жизни без забот пятнадцатилетних детей? Наверное, столкнулись с суровой реальностью, как два локомотива. Правды ради — они богаты и известны. Пугод пользуется дорогими духами, не смотря на ценники, и носит в турах кожанку, которую не царапают ни шипастые браслеты, ни десятки сумок с тонкими лямками. Только дружбы поубавилось настолько, что порой начинаешь скучать по былым временам. Где тот Жираф, жестикулирующий ярко бутылкой безалкогольного пива и отчаянно пытающийся доказать двум незнакомым друг другу людям, что идеи лучше этой ядовитой дружбы не найти? Куда пропал Модди, тихо смеющийся на глупыми шутками и по вечерам говоривший что-то про тяжелую вечность? Пропили, наверное. Скурили в тонких самокрутках, возможно. Your God gave me a ring Told him "it's a human thing" But he hadn't heard of us. Нервы ни к черту и мороженое спадает на сожженную траву. Даже флора и фауна медленно умирают от этих температур. По пальцам — липкое вперемешку с потом. Отвратительно мерзко. Модди смеется откуда-то из глубины дома и стучит чем-то деревянным по стеклу пивных бутылок. Так, словно отбивает морзянку своего собственного помешательства от жары. Пугод пытается отмыть руки. Склизко и мыло вытекает через ладони. Перебирающий один и тот же грустный аккорд пальцами по струнам Жираф некрасиво раскинул ноги на спинку дивана. Они играют, пробуют новый ритм. Это радует, что хоть у кого-то в этом доме есть силы на то, чтобы существовать и продолжать работать. Пугод тоже упорный. Он просто медленно умирает, перевариваясь в собственном соку от бешеной усталости и духоты. Перебирает в голове текст и рифма складывается сама. Это не красиво. Это грязно и примитивно, но что-то в этом есть такое, из-за чего подгибаются ноги. Слушатели любят то, что звучит от души и по-тупому просто, больно. Наверное потому самые популярные их песни были выбиты на подкорках мозга именно в каком-то неясном угаре. Обычно после слов: «я музыкант» люди представляют нескончаемый поток энергии и идей в любую погоду, десятки и тысячи исписанных листов с набросками текста. Пугод порой думал, что таким персонажам с отсутствием критического мышления и полным игнорированием современных реалий жизни требуется специалист. Мозгоправ или патологоанатом — вопрос терпения. Всегда смешно и весело наблюдать, как подобные самоуверенные критики музыкантов, выливающие в социальных сетях огромные посты про бессмысленную задержку новых песен, начиная собственную карьеру топчутся на месте как придурки. Пугод не жестокий, правда. Не желает людям прогореть в первые месяцы творческой деятельности, честно-честно. Просто тихо гогочет в подушку, читая новостные статьи перед сном и пролистывая открытые каналы новеньких «музыкантов». — You're savage. Обычно Жираф тексты для альбомов не писал лишь потому, что их содержимое не пропускала ни одна цензура, ни одна площадка и сцена. Слишком.. просто слишком. Их горланить было здорово во всю глотку, когда пару лет назад они закончили ремонт в старой развалюхе на окраине города, сочинять новые дурацкие рифмы, вылавливая стеклянными стаканами залетевших в дом цикад, но точно не распевать на сцене перед тысячами голодных глаз. Это же было его личной болью. Сейчас хотелось действительно закрыть глаза на любую цензуру и любые запреты. Они музыканты, какие еще, к черту, правила? Они — творцы и дебоширы, голос толпы и гул проезжих машин за окном глубокой ночью. Дикари. Должно быть плевать. Пугоду действительно глубоко видно все те письма с запретами на выступления, приходящие огромной кипой на электронную почту. Под треск цикад слышен стук палочек по стеклу. Внутри пиво бурлит и готовится вот-вот взорваться, кажется, как шампанское на праздничном столе. Чтоб пробка хлопнула и пена по пальцам потекла шипящей жижей. — Dark and you're damaged and now that we perfectly align. Пугод складывает на ходу, уже даже не вбивая в файле на телефоне наметанный черновик. Он знает его наизусть. Он помнит каждую строку, сочиненную Жирафом в полу-угашенном от усталости бреду. Этому тексту много лет, много разговоров и несчетное количество выпитых бутылок виски. Друг его пел, когда прикипало, горланил в душе и визгливо бегал пьяный в слюни по лестнице в доме, выкрикивая случайные слова. — Like the angels, God couldn't manage. Забыть текст этого черновика, кажется, невозможно. После концерта в Калифорнии, на котором произошло что-то, Жираф просыпался на лавочке под палящим солнцем, а Модди сидел на ржавом ведре и удалял из телефона фотографии, на которых он стоит с бутылкой водки, привезенной другой группой. Им подарили в честь первого знакомства, что-то говоря на ломаном английском про честность, о которой только слышали, про доброту и, почему-то, собак. Тогда же текст сложился сам, под стук потных ладоней по железу, треск расстроенной гитары и надломленный голос с громко кричащим разбитым сердцем. Пугод к таким выкидонам привык — смирился давно, что в этой жизни все идет кувырком, стоит только расслабиться и отпустить себя на один вечер. Наверное чудо, что его, звонко смеющегося и криво говорящего с русским музыкантом на чужом языке, никто не снял на камеру. Боль от содранной глотки из-за иностранного рэпа, смысл которого был не понятен даже тем, кто на этом свободно говорил, запомнилась надолго. Пугод петь любит, правда. У него голос, что личная гордость — кошмар любого. Исполнять что-то давно забытое, еще живое, нравилось больше всего. Он помнит, как впервые услышал вокал записанным — словно не свой, а чужой, страшный и прекрасный зверь, вырвавшийся из глотки. Не звук, а плоть, превращенная в вибрацию. Это отвратительно. Это — трупный яд на губах и стружка со струн под ногтями, к которым он привык. Доза адреналина, без которой уже сложно жить. Когда летом не слишком жарко, то здорово выйти на площадь и пристроиться сбоку уличных музыкантов, под гитару горланящих его песни. Негромко подпевать отлетающим от зубов текстам. Визгливые крики уже не пугают и хлопки камер не заставляют ужасаться. Теперь это даже весело до дрожащих рук. К Пугоду долго доходило осознание того, сколько людей на самом деле их знают. Голос, звучащий из радио в такси и в барах, барабанные партии, идеально выстукивающие ритм в местных шопах, и даже гитарное соло, услышать которое можно на улицах. Их знали и уважали — это факт. Их любили — это аксиома. Надзиратели существуют в сердцах миллионов людей. Видят на улицах футболки с собственным принтом и знают, сколько стоит цель. Сколько отдать за богатую жизнь, подаренную свыше? Наверное, много. Пугод скажет десять. Лет? Долларов, рублей и евро? Десять концертов и десять тысяч нервных клеток, потраченных на написание заедающих в голове текстов. Таких, что засядут как гангрена на венах и будут видны у сотен в статусах в социальных сетях. И это правильно. — Match us up, they're not catching us up. I'm on a vibe with you babe and it's wild. Жираф ведет по струнам тонкими пальцами и сжимает собственную глотку тугим, шумным глотком. Его слышно четко и звонко, когда Модди сбивается с ритма, который выбивал по строю пивных бутылок, как по кривым надгробиям. — Ладно, признаю, — улыбается Пугод ямочками на щеках, стоит гитарным аккордам наконец замолкнуть. Пот капает со лба, как гной из вскрытого нарыва. Отвратительно липко, — это будет на первом дне Майншилда. Мы сыграем это. — И тогда Жираф точно разноется на сцене, — Модди вскрывает бутылку, занимавшую коронное место тарелок. Проливает вспенившееся моментально пиво на ковер, — предлагаю выйти трезвым. — Не, трезвым скучно, — у Жирафа смех — надломленный ржавый металл, осипший от криков под уличный рэп и вечные перебранки из-за горящих сроков, — на сухую у меня глаза от света вытекут. Если конченый световик опять будет хуярить мне прямо в лицо прожектором, то, клянусь, я вырву ему ноги после концерта. Общий гогот как проклятие. Кислое на вкус и горькое на последствие. У Погода горят глаза янтарем, студтитом во всей его животной красе. Голод на победу, доза адреналина, от которой захочется жить. — Мы принесем его в жертву, как что-то первобытное, — ямочки на щеках широко улыбаются под фальшивую трель струн. Жираф, кажется, смеется криво, принимая открытую бутылку пива из чужих рук, — кровь и плоть! Модди, не глядя, швыряется согнутыми желтыми крышечками, как гранатами без чеки. Метит точно в глаз. Пугод на девяносто процентов уверен, что тот ядовито улыбается из под своей дурацкой бороды. — В холодильнике лежит пачка колбасы. В ней столько химии, что она уже давно первобытная. Почти ископаемое. Можешь ритуально съесть. — Нет, Модди, ты не понимаешь. Его душа жаждет не колбасы. Его душа жаждет... трагедии. Ему нужно страдать, — хрипит Жираф, в актерской манере перематывая лопнувший старый провод от гитары вокруг своей тощей шеи, как удавку, — и мы тоже теперь должны страдать. Сделай грустный вид. — Это все очень хорошо, конечно, но эта колбаса воняет как смерть цивилизации, — метко возвращает снаряд назад Пугод, попадая четко промеж бровей, — я говорю серьезно. Мы ждали этого несколько месяцев и не можем обосраться из-за какой-нибудь мелочи. Соберитесь. — Тебе пора лечиться. Модди фыркает на грани хрюка так, что Пугод едва сдерживается, чтобы не засмеяться. Так глупо и по-дурацки, когда от волнения и ожидания дрожат ноги. Предвкушение оседает на языке кислым привкусом адреналина. Победа — путь к химической реакции из славы и прибыли. Им это нужно так же, как спертый воздух и треск привычных цикад в удушающую жару. Цель пахнет кровью, потом и горелой проводкой, которую никто не чинит. Пугод пойдет к ней семимильными шагами, перепрыгнет через голову и сведет с ума пьяного в слюни Жирафа, если потребуется, чтобы вспомнить полный текст песни. Они выйдут на сцену Майншилда, окруженные миллионами хищными взглядами фанатов и липкой надменностью соперников. Они вырвут победу и сыграют новый альбом так, что во всех постах группа трех уродцев с адреналином в крови в очередной раз понесет корону и гонорар с большим количеством нулей. — Если выиграем, то я буду пить тот хороший виски с горла, — смеется Жираф, настраивая гитару. Его безразличию можно позавидовать, — иначе я не еду никуда. — «Когда», а не «если», — поправляет Пугод, садясь рядом с ними на пыльный диван, — когда выиграем Модди починит проводку. — А еще что придумаешь? — Ты так не говори, иначе он специально косячить будет. Жираф смеется звонко и некрасиво, до тошноты громко. Скрежет сливается с тресканьем цикад. И все даже почти как раньше, как много лет назад. Живо, резво, как мечтают трудные подростки, выкрашенные в синий, и как боятся строгие взрослые, сидящие на догнивающем стуле в своем стерильно чистом офисе. В свои двадцать три Пугода узнают на улице даже в другой стране. Об этом ли мечтают дети?