Музыкальные ублюдки

Отель встречает запахом стерильности и порошка. Как постиранное только что белье, чтобы скрыть запах разложения, рвоты из бара на минусовом этаже и вонь портящихся продуктов. Выглядит чисто. Пугод вдыхает поглубже и видит несколько силуэтов по разным углам огромного холла. Много людей, много звуков и щелкающих голодных объективов на улице. Папарацци облепили здание, как навозные мухи. Даже припарковаться было негде, не рискуя задавить какого-нибудь назойливого червя с фотоаппаратом. Модди за спиной опять балуется зажигалкой. Пугод думает, что скоро она окажется у него где-нибудь очень глубоко и надежно, что врачи не достанут. Жираф занялся оформлением. Милая девушка за стойкой регистрации встречает с улыбкой и ее коллега крутит в пальцах свою длинную прядь волос. Рыжие, как у Пугода. Они даже чем-то похожи. В Осло из окна было видно много рыжих. И бородатых. Мода тут странная, Модди бы точно вписался в нее идеально. Небритый, заросший и похожий издалека на бомжа в дорогом костюме. В коридорах отеля слишком тихо, на самом деле. Никогда бы Пугод не подумал, что номера тут забиты под завязку артистами, репетирующими свои партии за установками. Тут ведь Тени живут. Если верить тому Веназару, то все участники Майншилда тут обитают. Значит, и Дровосеков встретить можно будет случайно. — Ну и хоромы же! — взвизгивает Жираф, падая на большую кровать. В уличной одежде и потных носках. Запах на пять баллов. Этот номер Пугод оставит ему. — кайф, можно будет выспаться. Нужно будет репетировать. Времени крайне мало. Майншилд начнется на следующей неделе и провалиться там нельзя. Иначе дорога до гроба заказана, а остальные артисты с большой радостью забьют гвозди в крышку соперника, скромно отпразднуют похороны чужой карьеры и закусят дешевый алкоголь дорогими конфетами. На столе стоит искусственный хлопок в бутылке из под вина. В номере Жирафа его не было. У Модди, наверное, тоже. Туда зайти не удалось. Ублюдок захлопнул дверь с той стороны сразу же, как приложил ключ карту к замку. Еще и заперся так, чтобы точно не побеспокоили. Это проблема. Если уснет перед репетицией или выездом на конкурс, то разбудить будет сложно. Не заставлять же его ночевать с кем-то другим? Пахнет хлоркой, свежестью кондиционера и носками Жирафа. Даже в соседнем номере. Пугод уверен, что это фантомный запах. Просто то, за что зацепился мозг в панике. Что-то привычное, противное. Пугод все равно распахивает окно. Вид — отпад. Девятнадцатый этаж, почти последний, с видом на площадь и какие-то памятники. Жаль только, что фотографии отсюда можно будет выложить только после того, как они уедут из Осло. Иначе под отелем начнется штурм с тараном. Пугод запирает свой номер и оседает на пол. Или не запирает? Щелчка не было, ключ-карта упала из рук на коврик. Холодно. Деревянное покрытие обжигает голые ступни. Отвратительно. Голова болит. Нужно помыться и лечь спать. Нужно завести будильник завтра на семь. Семь по какому времени? Сколько сейчас? Тело Пугода живет в одном времени, а мозг — в другом. Сдвиг на шесть часов вперед ощущается не как изменение, а как внутренняя катастрофа. Трещина, из которой сочится желтый гной и неперваренная паника. Сознание отстает от реальности, плывет где-то над Атлантикой, а тут — уже почти утро. Три часа. Вода в раковине бьет с таким звуком, словно кто-то колотит шпилькой по керамике. Тупым ножом по хрупкому черепу. Ударь сильнее — мозги взлетят до потолка. Размажутся по стенам в приветливые кляксы. Пугод вдыхает и сует голову под ледяные струи. И так холодно до стучащих зубов. Становится хуже. Воздух по ощущениям напоминает студень. Полотенца пахнут чужим бельем, чужим потом. Ему кажется, что он чувствует запах всех, кто здесь ночевал до него — их страх, их болезни, их мимолетные удовольствия. Его тошнит. Это фантомно. Полотенца чистые. Через несколько дней ему придется стоять на огромной сцене и строить из себя нового бога. Прыгать, удерживая микрофон руками, трясущимися как у алкоголика в длительном запое. Или наркомана, которого кроет от первого и последнего передоза. Майншилд — это детская мечта. Это то, к чему он шел так долго. Конкурс музыкантов, возможность победителя пробиться к еще более выгодным контрактам. Провалишься — можешь заканчивать карьеру. Пугод чувствует, что провалится. В горле ком. Не слезы, не паника даже. Что-то животное, страшное и до одури кислое. Словно он сожрал горсть земли с могилы, которую роет сам себе. И теперь пытается эту червивую массу или переварить, или вырвать. Одно другому, в целом, и не мешает. Пугода кроет и штормит в ванне отеля, где за стенкой уже наверняка храпит Модди. Вот кто действительно пользуется своим вечным недосыпом на полную. А у Пугода нет времени. У Пугода слишком много обязанностей, планов, мечт. Некогда жить. Надо двигаться. Если от перепада температур у него встанет сердце — это будет ожидаемо. Пугод бы не удивился. По нему плачет лечебница, сцена и армия. Раздеться в секунды, залезть под крутой кипяток. Воняет дешевым гелем для душа, хлоркой и паром. Пугод искренне пытался сварить заживо свою тревогу. И себя заодно. Чтоб скучно не было. Модди в старые времена часто запирался в разбитой, пожелтевшей от времени и обстоятельств ванне и лежал там часами. Пока Жираф его за шкирку не вытаскивал, потому что пьяный умудрился поваляться где-нибудь в кустах. Или в луже. Или еще где-нибудь, что его брезгливая душонка не могла простить. Было даже весело сидеть на теплом керамическом бортике и рассказывать что-то засыпающему Модди. Он мычал на автомате, что-то спрашивал и иногда брызгался уже остывшей водой. Модди всегда говорил медленно, глотая от слипающихся ото сна глаз согласные буквы и иногда целые слоги, пока Пугод резво гнул свою тарабарщину про кольца Хаумеа, вращающиеся в три раза медленней, чем сама планета. Мысли в каше.  Пугод под душем оседает на согретый кипятком пол. Узел нервов, засевших где-то на уровне лопаток, наконец-то разжимается. В самолете еще защемило. У Пугода сердце успокаивается и руки перестают сжиматься в истеричном припадке. Пальцы обдает крутым кипятком до красноты. Под ногтями чернеет непонятная грязь, наверняка собранная еще где-то там же, в самолете, за попытками отодрать краску с высокого столика. Капли на стекле душевой напоминают звезды. Пугод соединяет пальцем созвездие тельца, выстраивает в голове рисунок скорпиона и стирает кривые линии переваренной ладонью. Где-то там, за стеной, в душе сидит еще одна плесень. Например Жираф, развалившийся под ледяным душем, который всегда принимал с видом ценителя. Опасный, как биологическое оружие с зарядом в десятки килотонн, и активный, как ядерный реактор. Тротиловый эквивалент неисчислим. Пугод уверен, что не знает таких цифр. Или, например, тот плейбой-зайчик из Теней. Легко представить его вместе с известным парнем, похожим на беглого зека в костюме «тройка» и с вечно спрятанным за балаклавой лицом. Пугод в чужую личную жизнь не лез никогда — лишняя морока. Лишь иногда, в поезде, разглядывая скучающую у туалета очередь, размышлял об их любовниках: высокая статная женщина в футболке с принтом давно развалившейся музыкальной группы с радостью бы нашла утешение в руках немолодого, но крепкого мужчины; подросток, прячущий глаза за челкой и плохо скрывающий зажатую в руках пачку дешевых сигарет, явно обрадовался скромной девочке с двумя косичками. Дверь в коридоре скрипнула от сквозняка.  Пугод вспомнил, как однажды, полтора года назад, сунул такому в руку свою дорогую пачку, которую носил в кармане «на всякий случай», но никогда не курил, и подмигнул. Пунцовые щеки и загоревшийся мальчишеский взгляд он запомнил надолго. В том же году Жираф, гуляя по заброшенному парку незнакомой страны с сонным Модди на буксире, заметил кукушку. Традициия, услышанная от Русских, тут же всплыла в голове. Птица издала два кукования и улетела, испугавшись бродячего кота. Пугод смеялся долго и громко. Жираф считал не птичий крик, а истеричные вдохи в попытках протолкнуть воздух в легкие. Модди хлопал по спине. Хорошее время.  Пугод лопатками облокачивается на теплое от пара стекло, растекается по кафелю и наконец-то расслабляется. А затем вываливается наружу, через открывшуюся внезапно стеклянную дверцу. Под мокрым затылком чувствуется пушистый тапочек отеля, провонявший стиральным порошком уже полностью, а под лопатками холодный кафель. Пугод хлопает глазами и пытается сфокусировать ослепшее от света зрение на том, кто стоит над ним. Длинный, тощий и молчит, уперев одну руку в бок так, что выглядит неестественно гибко. Значит, Жираф. — Вылезай, тварь дрожащая, — ему стоит меньше общаться с русскими. Произносит глупо, с акцентом. Жираф помогает сесть и по плечу лупит так, словно забивает сваю. Или пытается пробить Пугоду позвоночник. — развеемся в компании и узнаем тех, с кем встретимся на сцене. Кажется, он встретил Теней в коридоре. Или где-то в баре внизу. Пугод не понял из рассказа ничего, кроме обнимающихся у каких-то диванов Души и Обси. Они спорили о чем-то на французском и этот жуткий барабанщик глупо улыбался. Почему-то каждый раз, стоило на периферии появиться Жирафу, как у Пугода открывалась ужаснейшая мигрень на грани дрели в черепе. — Не хочу, — без воды становится холодно.  — Думаешь, ты один такой? — он набрасывает на плечи белое махровое полотенце и взвизгивает некрасиво. Грубо. Злится, и злится сильно. Наверное, даже оправдано. Уже какой раз. — думаешь, Модди от волнения не бегает блевать? Или у меня кишки в узел не завязываются? Бога ради, Пугод, будь человеком. Поднимайся и пошли с нами гулять по городу. Или я позову сюда всех, кого найду, пусть посмотрят поплывшую тату у тебя на жопе. Смех сдержать не выходит. У Жирафа глупых угроз в голове больше, чем знаний школьной программы после седьмого класса. А их много. Он тыкает своим пятнистым пальцем под поясницу, прямо промеж глаз набитой в подростковом возрасте стилизованной лисе. Глупое тату, которое нравится Пугоду до сих пор. Пугод ежится от холода и в полотенце пытается раствориться. Мягкое и пахнет свежестью. От запаха чешется нос. Жираф роется по шкафам, по не разобранному чемодану и с видом знатока выбирает из двух абсолютно одинаковых футболок с расплывчатым принтом какой-то старой музыкальной группы, которую слушал еще ребенком. Пугод не помнил, чтобы складывал их сам. Модди на кровати клюет носом сидя. Еще немного и завалится на бок. Его явно разбудили и вытащили из номера какими-то угрозами космического масштаба. Пугод уверен, что он не сам пришел. — Мы идем гулять, — констатирует Жираф, снимая с себя толстый свитер с воротником, — там на площади есть классная пекарня, она работает допоздна. Душа сказал, там вкусно и есть тарталетки с малиной. Он что-то сложенное протягивает Модди и тот не глядя берет. Пугод смеется тихо, вспоминая как сам давал ему в руки странные вещи, пока тот говорил по телефону и накручивал по дому десятый круг. Тут в номере так не развернуться. Из-за гитары с усилителем тесно, как в стерильном гробу, и пахнет соответствующе. — Прекрати! — Пугод взвизгивает, когда в него прилетает брошенная Жирафом футболка. Он сам разделся и теперь бегал по номеру в чем мать родная родила, не постеснялся стянуть с себя даже трусы. — я сейчас тебя сфоткаю и залью куда-нибудь, если ты не оденешься.  У Жирафа, кажется, мозгов нет совсем. Или тормозов. Или всего вместе, Пугод не уверен. Потому что он перебрасывает не свою гитару в чехле через плечо, разворачивается спиной и бесстыдно позирует. Наклоняется так, что видно все. Абсолютно все. Пугод чувствует, как лицо от таких кадров припекает. Теперь это приснится ему в кошмарах и будет сопровождать до самой смерти. Хорошее воспоминание, но лучше бы ему провели лоботомию. Выкладывать все вещи из чемодана лень. Только то, что Жираф уже вытащил и то, что помяться сильно не должно, Пугод цепляет на вешалки в шкафу. Рубашки, сценический костюм и стремные до ужаса зауженные брюки. Стремные они только по очень важному и нужному мнению Модди, который каждый раз не затыкался, стоило увидеть их. Вот и сейчас опять начинается тирада о том, что они слишком... слишком. Он никогда не объяснял, а Пугод просто не спрашивал. — На улице холодно, — Жираф перед зеркалом крутится, разглядывает свои тощие пятнистые бедра, едва прикрытые чехлом, — куртки берите. — Ты под нее хоть трусы надень, — Модди противно хрюкает и кидается носком. Одним. Синим. — я думаю, Обси вполне может сломать тебе шею одной рукой, если захочет. Пугод подпирает ему спину подушкой, чтобы окончательно не свалился с кровати, и натягивает первое попавшееся белье. Тот самый безпарный синий носок. Второй чуть светлее. Наверное, не отсюда. Надзиратели в одинаковых футболках похожи на группу дошколят, прибившихся к детям другого воспитателя. Тени ведь наверняка пойдут тоже. Французы всегда стараются выглядеть эффектно. Душа красивый. Пугод не будет думать иначе, потому что факт. Потому что на солиста глазеет вся киноиндустрия и обложки французских журналов иногда пестрят глубокими майками или грубыми кожанками с шипами, надетыми на его тело. Красивое, без вранья. Душа явно качался или делал хоть что-то, чтобы быть высоким и удивительно крепким для своего розового свитера и мягкого, по слухам, характера. И парень его, Обсидиан, если действительно парень. Пугод часто думал о том, что это хороший пиарный ход — отношения в собственной группе. Только для фальши целоваться на диванах не надо и щиматься по темным углам коридора, чтобы обнять на удачу. Жираф видел. Жираф знает и говорит, что от их динамики становится жарко даже ему. — Пекарня в двадцати минутах отсюда, если идти не спеша и останавливаться сфоткать каждый столб, — Жираф влезает в свои широкие штаны и неловкими пальцами борется с пуговицей. Она держится на соплях, и с каждым разом Пугоду кажется, что это ее последний раз на этих брюках. — Так что одеваемся теплее. За дверью топот и голоса. Французская речь романтично рычит и с придыханием рассказывает о чем-то непонятном. Быстро, резво так, с визгливым смехом и задыхающимся слушателем на фоне. Тени были, наверное, отличной командой. Пугод искренне хотел бы узнать как устроены эти жабы изнутри. Разложить на столе кого-нибудь из них, вскрыть брюхо со всеми внутренними тайнами и ощупать легкие, пока все скандалы не вылезут наружу. В дверь стучат трижды. Звон бубенцов в пустом коридоре отражается эхом от примятых тысячей ног ковров с пятнами неизвестного происхождения. — На выход! — Жираф улыбается во все тридцать два и пальцами теребит свою подвеску на шее. Два крыла впиваются ему в ключицу, когда Модди получает заслуженный пинок и вываливается из номера, некрасиво зевая. — привет! Душа скачет на месте и раскрывает объятия, принимая упавшего в них Жирафа с радостью. Пугод ведет носом, отмахиваясь рукопожатием. У парня в очках сухие ладони, напоминающие труп. Синеватые прожилки на коже паутиной уходят под рукав. В своем длинном пальто он выглядит так, словно только что сбежал из церкви, прервав вечернюю службу. Один из французов едва не вприпрыжку выскакивает из коридора вниз по лестнице. Лифт громко звякает металлическим скрежетом, словно по мозгам бьют куском шифера и его острые концы вонзаются между теменной и височной долями мозга. Пугод слетает вниз следом. Сзади слышит отчетливые шаги, звон бубенцов и картавую речь того парня, что напоминал священника. Душа переводит его фразу и скатывается по перилам. — На площади перед Ратушей есть очень классный фонтан, — он под руку подхватывает Обсидиана и задорно подмигивает девушке на ресепшене. Она тут же улыбается ему в ответ, заправляя прядь волос за ухо. — местные называют это дешевой копией фонтана дураков. Это наше конечное место назначения. Пугод считал, что фонтан дураков сейчас огромной кучей вываливается из отеля. Кто-то на улице оглянулся, когда раздался особо громкий голос на французском. Люди медленно шли мимо. Рядом скользнула молодая девушка с мужчиной в форме под руку. Она тащила его за собой и о чем-то очень звонко рассуждала, пока он не сводил с нее влюбленный сфокусированный взгляд. Они не замечали никого вокруг. Девушка споткнулась. Душа пальцем указал направление, когда они дошли до перекрестка. Вдоль рядов магазинов и ярких вывесок пахло едой, пылью красивых подъездов и совсем немного духами Диамкея, идущего сзади. Земляника, клюква, мята — Пугод не слишком разбирал. Просто в какой-то момент не мог думать ни о чем, кроме кислого запаха забродивших ягод. Он так и въедался в ноздри, застревал в носоглотке и оседал в горле, как какая-нибудь назойливая зараза. Клещ. Возле одного ларька очень стойко пахло хлебом. Как дома, когда Жираф внезапно обнаружил у себя талант пекаря. Это был единственный месяц, когда у Надзирателей была приготовленная ими же еда. За много-много лет. И единственные две недели, когда Пугод стабильно пил таблетки от диареи ежедневно. Модди стоически молчал и, кажется, практически никак не возникал. Просто ходил чуть ли не зеленый еще столько же. Жираф гордо фотографировал и выкладывал свои творения. Было весело. Глаза слипаются.  Модди хохочет и говорит что-то с акцентом на французском.  Пугод не знал, что он так может. Модди не говорил. Пугод не спрашивал.  Пугод вообще много чего не спрашивал: сколько стоит игровая приставка, которую Жираф приволок когда-то пару лет назад; сколько ложек сахара ему сунули в чай, когда он засиживался до утра за бумагами и на рассвете вылезал из спальни покушаться на холодильник; какой у них любимый цвет.  Пугод думал когда-то, что Жираф любит белый. Чистый, как перья у птицы, и мягкий, как пушина. Модди, наверное, оранжевый. Или зеленый. Или оба сразу. Возможно из-за этого пиджак в чемодане был темно-зеленого цвета.  — Пугод? — улыбается Душа. трель колокольчиков. Бубенцы на поясе звенели в такт шагам. Пугод не считал себя сумасшедшим, просто уставшим и ощущающим иногда, как под ногами движутся тектонические плиты. Веназар подходит с другого бока и не кладет руку на плечо, хотя явно хочет. — могу я попросить тебя исполнить как-нибудь «Peacefield»?  У Пугода перед глазами рябь и разноцветные шарики. В глотке застой из желчи и рвоты. Душа все продолжает и продолжает напирать, как танк, не отступая ни на миллиметр. Говорит-говорит-говорит о чем-то, что Пугод не может разобрать. Машет руками и смеется, когда колокольчики звенят у него за спиной. Голова болит. Ноги болят. Мир стремительно сужается до губ вокалиста, который с упорством умирающей гиены объясняет что-то наверняка тупое.  Пугоду кажется, что он умирает на секунду и воскресает вновь. Как звезды-зомби. Или, на худой конец, Т Северной короны. Модди упирается плечом сзади. Ощущается как выстрел промеж лопаток. Как минимум из дробовика. Спинной мозг разлетелся бы в щепки.  Модди теплый. Воняет потом и каким-то очень резким одеколоном с табаком. Душа говорит про то, что в последнем альбоме Пугод здорово срывает голос на припевах. Кто-то вроде него точно бы так не смог. Слишком звонкий, слишком мягкий и сладкий на голосовые связки. Пугод хочет сорвать глотку до хрипоты еще раз, выкрикивая под финальные аккорды, и потные руки Модди у себя на плечах. Пугод хочет скривиться, но с глупого акцента Души и тепла в спину удается только расхохотаться. Истерика, наверное. — У тебя не настолько плохой голос, чтобы не вышло, — вырвалось быстрее, чем он успел подумать. Душа улыбнулся так, что чуть не упал, слепо запнувшись. — Так что попробуй. Я исполню. При тебе.  Исполним вместе?  Да. Конечно.  Пугод соглашаться не планировал. Это вырвалось так же случайно, как горячая рука Модди промеж лопаток, как заливистый смех Диамкея откуда-то позади. С кем он говорит было неизвестно. Картавый французский звучал ритмично, быстро и даже немного нежно. Пугод впервые задумался о том, что язык этот, оказывается, уши режет куда меньше немецких рычаний и русских гортанных. О последних он вообще предпочитал не думать. Из той самой пекарни возле «Копии фонтана дураков» пахнет хлебом и чем-то пряным. Настолько вкусно, что пупок поджимается под диафрагму, и желудок начинает методично переваривать печень. Жираф ходит по блестящему в фонарях камню ограждения и балансирует на одном честном слове. Самый неприметный из французов маячит возле него, готовясь ловить в любой момент. Пугод искренне пытался вспомнить его имя. В голове пусто, как в начищенном гробу. Жираф мочит ботинки и куртку. Вода хлещет во все стороны, а француз толкает его еще сильнее. Пугод не помнил, когда в последний раз так смеялся с друга, похожего на мокрую псину. Воняет соответствующе. Зак. Пугод его вспомнил по посту в интернете, в котором он случайно опубликовал фото собственных ног вместо селфи со встречи. — Булку будешь? — хрипит в ухо Модди, пытаясь перекричать гогот. Пугод вздрагивает от голоса и вытирает рукавом глаза. Слезы от смеха. Кивает. — Возьму на свой вкус. Толпа редеет вдвое. Кто-то скрывается за дверьми узенького ларечка, а кто-то все еще пытается вытащить Жирафа из фонтана, уже мокрого насквозь по самую куртку. Пугод готов поклясться, что видел круглые глаза продавца за стеклянной витриной размером с чайное блюдце и хихикающего Душеньку, бегающего вокруг ограждения с телефоном в руках. В него пока что не прилетела горсть воды. Пока что. Пугод вообще забыл, что может смеяться так: до болящих щек и мокрых от слез глаз.  Зак толкается и цепляется своим кулоном к механическими крыльями за кофту, сжимая в пальцах зажигалку. Он хотел прикурить кому-то сигарету. Вышло неудачно. Вопит, пока Диамкей рыдает и сгибается втрое. Пугод думает, что сейчас подол его пальто окажется новой спичкой. Зак, в целом, был похож на человека, который может спалить чью-то одежду, дом или жизнь. Случайно, намеренно — вопрос другой. — Разве ты не пойдешь с ними курить? — чему-то удивляется Душа, отчаянно борясь с пачкой своей булки, которую ему сунул выскочивший из духоты Обси. Он вывалился из пекарни, протискиваясь в узкий проход между телами. — Я не курю, — парирует Пугод. — плохо для связок.  — Ясно. Ну я тоже.  У него на запястье такой же синий никотиновый пластырь. Это кажется смешным до коликов. Пугод ловит себя на том, что опять улыбается. Искренне и даже немного по-детски, с ямочками на щеках и дрожащим морщинками в уголках глаз. Душа трещит без умолку, машет ногами и ему, почему-то, хочется вторить. Вместе с ним хихикать, переводя перемешанный с французским диалектом рассказ о каких-то похождениях Теней в лесу, и размахивать руками, оказывается очень интересно. Модди выкатился на улицу последним. В руках мороженное и две булки, пахнущие шоколадом. В зубах круассан с чем-то ягодным. Красная начинка капает под ноги на тротуарную плитку. — Je déteste tout ça.— Выдыхает с очень плохим акцентом Модди, отдавая Жирафу мороженное. Картавый язык. Красивый. Ему не идет. Пугод отбирает свою долю сладкого, разламывая булочку пополам.— сказали вкусная. Жираф противно облизал пластиковую ложку и ткнул ей в одного из французов. Металлический шарик блеснул у него в языке под светом уличных фонарей. — Разве ты не был выше?  Диамкей тут же прыснул и ляпнул что-то очень быстрое, когда его солист перевел фразу на понятный язык, едва сдерживая хохот. И правда. Он был выше при первой встрече. — Он носит стельки, чтобы казаться выше, — уточнил Душа, подхватывая Обси под руку. Какая слащавая, романтичная парочка. Пугоду уже плохо от их вида. Зависть, наверное. — поддерживает свой вампирский образ. Диамкей захихикал.  Пугод слышал, как звенят колокольчики бубна на поясе, похожие на настоящую трель.  Шоколад капнул на пальцы.  Сладко. Слишком сладко.