Heartbreaking

Альбедо был хрупким, почти что прозрачным. Пышущий жаром июльский ветер дул из приоткрытого окна и едва ли не пытался унести его за собой, за пределы больницы. Сорвать с осточертелой койки и утащить туда, где смеялись беззаботно дети, громко переговаривались на лавках взрослые и радостно лаяли собаки, хватая в полёте брошенные им палки слюнявыми пастями. Альбедо уверен, что не смог бы бросить палку и дальше четырёх метров. Одышка у него появлялась от любого движения, а встать с кровати иногда оказывалось непосильным, особенно когда в палату приносили завтрак на подносе — ранним утром он всегда чувствовал себя хуже, чем в любое другое время суток. Поднос перед глазами расплывался и порой шёл рябящими пятнами, а все прошедшие дни сливались в один очень затянувшийся. Уже перестал различать, что именно ему подавали в тарелках, просто зачерпывал ложкой еду и медленно жевал пресные куски. Жевал, конечно, сам не зная зачем. Веса Альбедо давно не набирал, лишь терял без конца и истончался пуще прежнего. Да и аппетит пропал ещё тогда, когда перестала проходить его бесконечная усталость. Сердечная недостаточность развивалась на фоне вечной аритмии от тяжёлых стрессов, очень незаметно для него самого: сначала незаконченная диссертация оказалась стёрта его озлобленной бывшей, следом на плечи свалился невыполненный рабочий план, потом, за проблемами на работе, потянулись и проблемы с деньгами и жильём, на фоне которых он всё чаще находил утешение в бутылке чего покрепче. Алкоголь слишком приятно обжигал глотку и выбивал из черепушки все зудящие опарышами мысли. Заставлял оставить всё и уйти в небытие. Теперь в небытие его могла отправить болезнь. Вернее, она уже это делала. Съедала его за всё то, чем раньше Альбедо изводил себя сам. Она ела не так медленно, как делал это он, нет. Недостаточность — от слова «недостаточно» и ей правда всегда оставалось мало. Она была прожорлива, словно чёрная дыра тянула из него всё больше с каждым днём, с таким жутким аппетитом, с каким Альбедо никогда не уплетал блюда даже будучи здоровым. И он точно знал, что все те переживания никак не стоили жизни, но обернуть время вспять не было в его силах. Диагноз с припиской «третья стадия, терминальная» всё равно что прямой смертный приговор, подписанный на белоснежных бумагах. Он провёл в больничных палатах уже не один месяц, так что привык ко всему белоснежному — халаты, маски, лица. Лица его соседей по палате были белее врачебных халатов, как растянутые полотна простыней. Все они ждали замены своих сердец, как сломанных деталей, все они глотали лекарства пачками, отодвигая подальше сроки собственной смерти. Ещё немножко бы пожить, отметить ещё один денёк ярким красным крестиком на календаре, что висел на стене их палаты напоминанием о неизбежном. О том, что дышало им в затылок. Смерть была чёрной, как густая нефтяная жижа. Привыкшие ко всему белоснежному, они боялись испачкаться, когда она заносила над кем-то свою липкую лапу, слишком близко и слишком резко, так, что свистело у уха. Кого-то ей всё же удавалось обляпать и на следующий день койку этого кого-то застилали новым бельём, свежевыстиранным, как ни в чём не бывало. Как и не лежало там никого и никогда. Альбедо подтягивал отёкшие и холодные ноги к впалому животу и съёживался в комок, стараясь в такие моменты в ту сторону не смотреть. Был человек — и вот его не стало. Одним разом. Альбедо поджимал пальцы, стискивал одеяло и отворачивался к окну, прислушиваясь к той самой июльской жизни за окном: детские голоса, взрослые, лай собак, сигналы машин… Он всегда повторял в своей голове всё то, что слышал снаружи, как защитную мантру. Словно пытался зацепиться за куски чужих жизней, боясь разменять вдруг свою. Ночами ему снилось, как перестилают его постель. Органов на пересадку дожидались не все и Альбедо знал это лучше кого-либо другого, месяцами наблюдая за тем, как пустела не одна его палата, но и остальные по отделению. Знакомые лица иногда мелькали за приоткрытой дверью, в длинном коридоре, когда их перевозили на каталке. Стоило Альбедо к ним обернуться, как уже безжизненные тела с головой накрывали тонкой простыней. Такой же белоснежной, как и всё вокруг. Бывало Альбедо казалось, что он сходит с ума от количества этой чистой стерильности. Для полной картины не хватало только мягких стен и смирительной рубашки, что стягивала бы запястья и прижимала руки плотно к телу. Он развлекал себя тем, что медленно прохаживался (скорее, ковылял) с капельницей под руку по больнице, шныряя в другие отделения, когда бесконечная усталость могла отступить ненадолго на фоне горсти таблеток. На улицу выйти сил по прежнему не хватало, да и отпускали только на кресле с сопровождением. Альбедо наотрез отказывался, даже когда врачи рекомендовали прогулки на свежем воздухе. Никогда и ни за что он не сел бы в инвалидное кресло, иначе потеряет всякие силы бороться со своим и без того скверным положением. В раковом корпусе, правда, едва ли было веселее, чем в кардиологии. Хорошо, что отделение это было не смешанное, а взрослое. Лысые от химиотерапии дети, не понимающие толком, что с ними происходит — последнее, что хотелось видеть на пороге собственной смерти. Альбедо хотя бы мог понять, почему он здесь, а они, увы, не все могли это осознать. Ему доводилось видеть это зрелище в другой больнице. До сих пор в кошмарах ночных иногда преследовали образы двухлеток, которые ещё даже не умели разговаривать, и которых также как и его соседей вывозили вперёд ногами на ледяные нижние этажи, откуда не возвращали. Стоны ревущих навзрыд родителей сотрясали в такие моменты весь этаж, словно звери бросались на стены и царапали их когтями, пытаясь сравнять здание с землёй. Его самого направили из той больницы в эту — больницу Пресвятого Барбатоса — лишь благодаря тому, что он умирал. Не так, как умирали другие. Альбедо умирал стремительнее прочих в тех стенах и, как ему учтиво намекнули, его деньги могли разрешить эту проблему гораздо быстрее. Хоть в чём-то свезло. Спасибо матери, что заставила направить талант в науку, благодаря чему Альбедо смог хоть чего-то добиться в своей жизни, пока та не стала брать своё. Приходилось расплачиваться за свою удачу, взятую когда-то взаймы. Только в больнице Пресвятого Барбатоса имелись технологии, в теории позволяющие дотянуть до трансплантации. Они всё ещё были в затянувшейся разработке, но у Альбедо не оставалось иных вариантов. Либо он сложит ручки и ножки и станет ждать, пока смерть до него доберётся, либо подпишет согласие на отказ от возможных рисков при трансплантации экспериментального протеза сердца и понадеется, что жизнь даст ему ещё одну, последнюю поблажку. Его не так давно приводили в кабинет и дали взглянуть на штуковину, что, возможно, позволит ему протянуть ещё чуть больше года, пока не найдется для него реальное сердце. С учётом того, что без неё ему оставался дай бог месяц, это был дар свыше. Штуковина выглядела, как самодельная бомба: трубки проводами тянулись из шести килограммового чемодана с аккумулятором к кибер-сердцу, которое и правда напоминало чем-то живое. Только оно тоже было стерильно белым и Альбедо невольно думалось, что даже в груди он будет носить в себе кусок этого места. Будто одних воспоминаний ему мало. — Это пневматическое устройство позволит качать кровь, когда мы изымем из груди ваше сердце, — объяснял доктор. Собственное сердце Альбедо билось с каждым днём всё ощутимее хуже, словно замедлялось и замораживалось, покрываясь коркой непробиваемого льда. Оно и правда постепенно впадало в сон и никто не мог знать наверняка, когда же оно заснёт окончательно. Приложив руку к стеклу, под куполом которого хранился образец протеза, Альбедо рассматривал своё осунувшееся отражение, в котором грудь его находилась прямо поверх искусственного сердца. Накладывалась на него неизбежной картинкой. Он до самого конца дня не выпускал эту самую картинку из головы. Ночь чем-то напоминала ему смерть — такая же тихая и непроглядная. Когда она наступала, окутывая густым туманом всю больницу, то словно выбирала, кого подстеречь на этот раз. Часто она приходила и к Альбедо, как и в этот раз, шаркая по полу своими призрачными ногами: сдвинула в бок его свалявшиеся овчинные тапки, стоящие внизу у койки, и опустилась на постель рядом. Спросонья Альбедо не смог понять, теснил ли внутри очередной приступ тахикардии или это темнота давила на грудь своей расплывчатой ладонью. Пока смерть ждала своей очереди за очередным поворотом больничного крыла, ночь душила вместо неё, схватив обеими руками. Стискивала в своей угольной темноте и пачкала сажей кожу, перекрывая весь воздух. Альбедо подорвался в ледяном поту, будто его безжалостным рывком окунули в зеркало водной глади. Крупные солёные капли стекали по лицу вниз и продолжали катиться по тонкой шее, прямо вдоль трепещущей сонной артерии. Пот мочил и спутанные белые пряди волос, налипшие на лоб. Лицо ночи он никогда не успевал застать, та растворялась дымом серым в дверном проёме и продолжала гулять меж палат, выискивая новую жертву. Здесь их всё равно было предостаточно. Во сне том Альбедо проваливался в собственную кровать, будто она была пышным тестом. Вяз в ней, барахтался как в болоте, чувствуя, как дыхание ослабляется, а потом срывался во всепоглощающую пустоту. По пробуждению не покидало чувство, что дыхание тогда и правда останавливалось, как и сердцебиение. Несмотря на страх, не оставляющий его всю оставшуюся ночь после такого, умереть во сне оставалось самым лёгким из возможных исходов. Падение в никуда занимало всего секунду и он не чувствовал ничего, кроме эфемерной невесомости под телом, поэтому всё гадал — если испустит дух, то продолжит ли лететь? Или полёт оборвётся, разбив его душу на тысячи тусклых осколков о крышку гроба? Он не мог знать, так что в кончиках пальцев кололо иглами волнения до тех пор, пока снова не утаскивало в сон. Утром Альбедо передали бумагу о согласии на операцию. Её назначили на послезавтра и стоило поставить подпись, как следом тут же всучили тот самый отказ от претензий в случае непредвиденного. Альбедо не понимал, какая ему уже будет разница, если в случае этих последствий он, возможно, больше и не проснётся, так что отрывисто расписался в бланке и улёгся обратно на постель. Дышать лёжа с его диагнозом было труднее, но сил не оставалось, чтобы продолжать держать вес своего же тела. Он прекрасно осознавал риски и добровольно пошёл на это, поэтому сочувственные взгляды медсестёр и врачей пропускал мимо. Обычно опускал взгляд на свои костлявые запястья, уложенные поверх таких же угловатых коленей, и лишний раз старался с ними не заговаривать. Сочувствие отравляло изнутри. Оно заставляло ребёнка — того маленького Альбедо из прошлого, запертого внутри его взрослой хлипкой оболочки — сворачиваться в клубок и жалеть себя снова и снова. А жалость к себе, как Альбедо уже успел понять, всё равно что бомба замедленного действия, которая рано или поздно разорвёт тебя в клочья изнутри. Если так посмотреть, он и не заслуживал никакой жалости. Альбедо без конца тонул в горечи последствий собственных выборов и стоял в тупике, в который пришёл своим ходом. Осознание этого только тянуло грузом к низу, ведь ничьих надежд он не оправдал, в том числе и своих. Никакие из его проектов не продвигались, потому что предпочитал вместо этого приложиться к бутылке, а потом и вовсе снюхать дорожку, погрузившись внутрь своего сознания, которое теперь ему так не нравилось. Бывшая потому и хлопнула входной дверью, что увидела, во что он превратился, раньше, чем сам Альбедо успел обнаружить это в зеркале в ванной. Оттуда на него смотрело нечто, не похожее на человеческое: искажённое, уродливое, с красными и сухими белками глаз, расширенными зрачками и землистой кожей. Огромные синяки пролегали под глазами как следствие бессонных ночей и употребления, а белые волосы, собранные когда-то в аккуратный хвост, теперь лежали всклокоченными прядями по плечам. На самом деле, во всём виновен был он один. Не просто так его диссертация оказалась уничтожена, а как наказание за оставленные им синие следы, раскрасившие в какой-то момент чужое тело. Работа стала катиться к чертям, так как Альбедо считал, что благодаря своему таланту и знаниям он может уделять ей меньше времени. Платить стали меньше из-за того же, а потом и вовсе уволили. Следом полетело жильё, оплату которого он больше не мог себе позволить. Он не был жертвой обстоятельств — Альбедо сам их создал. Мама терпела его поведение долго, дольше всех, кто был когда-то рядом, но и она в конечном итоге заставила себя отвернуться, просто потому что больше не узнавала в нём своего сына. Честно признаться, Альбедо тоже не мог узнать самого себя. В отражении больше не было ни красных белков, ни расширенных зрачков, но когда они ещё были — уже тогда он потерял своё «я» и так его и не вернул. Жизнь сейчас брала плату не только за оглушительный успех, но и за его стремительное падение после. «Слишком зазвездился» — так говорила о нём мама в последний их разговор. А как известно, самые яркие звёзды сгорали быстрее остальных. Альбедо когда-то горел так ярко, что теперь догорал, осыпаясь пеплом на больничные простыни, и допускал мысли, что всё это заслужил. Все его стрессы, все способы с ними справиться и все причины, по которым эти стрессы вообще появлялись — всё это его рук дело и ничьих больше. В какой-то момент даже хотелось отказаться от операции и обречь себя на заслуженные страдания и вполне логичный исход, но жалость к себе он так и не искоренил до конца, как бы пагубна та не была. Именно она заставила его подписать все бумаги с согласиями. Да, Альбедо умирал. И умирал он потому, что убивал себя сам на протяжении долгих лет до этого. **** — Как настрой перед операцией? Так как Альбедо не желал выезжать на улицу в инвалидном кресле, то выходил на общие балконы, располагающиеся в раковом корпусе, чтобы подышать свежим воздухом и посмотреть на яркую зелёную листву, что шелестела в лучах жаркого полуденного солнца. Небо слепило глаза своей голубизной, ветер обдавал приятно бледную кожу и трепал ломкие секущиеся волосы, когда он выставлял лицо вперёд. Птицы пели свои песни размеренно, затерявшись где-то в зелени. Здесь он и познакомился когда-то с Кэйей Альберихом, ещё в первые недели своего пребывания в стенах больницы. Из-за своей наркотической зависимости за плечами, Альбедо постепенно стал терять память. Какие-то воспоминания из прошлого становились мутными, какие-то пропадали совсем, а в настоящем становилось всё труднее запоминать новое и он придумал для себя упражнение: вместо имён частенько пытался сосредоточиться на запоминании диагнозов, так что какое-то время Кэйа Альберих был для него раком лёгких второй стадии. — Паршиво, — сплюнул слова Альбедо. — Чего так? — хмыкнул Альберих, затягиваясь. По балкону тут и там висели знаки «Не курить!», но вот Кэйю это никогда не останавливало, как и его болезнь не могла помешать ему поджечь очередную сигарету. Стряхнув пепел с алеющего кончика между тонких паучьих пальцев, тот многозначительно глянул на него. — Если б я знал. Не то что бы я переживал, что не очнусь, просто… лишиться собственного сердца само по себе звучит жутко. Альберих на этот счёт давно не переживал. Точнее, если копнуть глубже, просто делал вид, что не переживал. Он уже лишился глаза из-за необычной и коварной метастазы, затронувшей зрение, и носил на голове белую повязку, подобно пирату. Обычно на второй стадии метастазы редко выходили за пределы изначальной опухоли, но его организм, видимо, решил над ним горько подшутить. Иногда Кэйа и сам шутил, что если потеряет второй глаз и ослепнет окончательно, то сможет распознавать Альбедо по недовольным вздохам и цыканьям, а ещё по тому, как он постоянно барабанит пальцами по бетону балкона. Сейчас Альбедо именно это и делал, бесцельно глядя вниз. — Даже не знаю, что меня напрягает больше — это или перспектива того, что придётся бесконечно таскаться с шести килограммами за спиной, — продолжил он, — по крайней мере, пока я не дождусь настоящего сердца. Если дождусь, — выделил Альбедо. Портативное сердце, что ему должны были пересадить на днях, и правда выглядело куда портативнее тех первых моделей, что использовались раньше. То были сто килограммовые аппараты, шумные, бесконечно работающие над ухом и приросшие к полу. Но несмотря на то, что теперь сердце можно было просто носить с собой в сумке, этот мелкий вес для хрупкого тела Альбедо тоже казался сотней. — Дождёшься, куда денешься. Тебя пока никто никуда не отпускал. Да и посмотри на свои шикарные бицепсы — ты и меня поднимешь спокойно, какой там аккумулятор в шесть килограмм. Раз плюнуть, — засмеялся Кэйа, щупая его худую руку. От смеха дымом подавился, а там и закашлялся. На ладонь, которой прикрылся, привычно прилетело кровавое пятно, которое он тут же вытер носовым платком, и виду не подав. — Вот уж правда, — ухмыльнулся Альбедо, повиснув теперь руками на балконе, уложив голову на локти. Всё смотрел, как проезжали мимо машины, — с такими мышцами мне прямая дорога в армрестлинг. Кэйа Альберих оставался здесь едва ли не единственным, с кем можно было отвлечься от гнетущих мыслей. Он всегда сохранял стойкий настрой, даже после того, как ему пришлось носить парик из-за облысения после химии. Альбедо был рад, что успел застать его синие волосы до того, как они посыпались прядями на подушку. Сейчас от них ничего не осталось, а парик сиял не так живо и ярко, как его прежняя выкрашенная шевелюра. Иногда, когда Альбедо становилось ещё паршивее прежнего и он просто сидел в палате, не считая дней, Кэйа понимал, что не дождётся его в своём отделении и приходил сам. Садился рядом на стуле и нарочно снимал парик, сверкая лысиной. Та ему совсем не шла — выглядел, как варёное яйцо, так что улыбка натягивалась сама собой от этого зрелища. Альберих будто всегда знал, как мог поднять ему настроение. Всё дурачился без конца. Не утешало только то, что со своей смертью он точно смирился. Не зря говорят, что если человек верит в лучшее, то это уже половина успеха в лечении онкологии. Альбедо знал, что Кэйа перестал верить в лучшее с тех самых пор, как ему удалили глаз. Поднимающиеся выше к голове метастазы уже неутешительны. Каждый раковый больной знал, что обычно это становится началом большого конца. Время на их часах и так тикало неумолимо быстро, но это ускоряло ход стрелки в несколько раз. Несмотря на то, что Кэйа беззаботно улыбался каждый день и имел раздражающую привычку вечно подкалывать, он заранее знал, что не выиграет. Это знание подтверждало и то, что он вдруг вернулся к курению. Бросал ведь, а как повязка обмотала одну сторону лица, так снова начал. Словно он пытался сохранить хоть какую-то частицу из прежней жизни. Из той, где не нужно было таскать с собой носовой платок в кармане, чтобы утирать кровь от кашля, и не приходилось опираться о стену, ковыляя с химиотерапии так, будто пьян. Альберих докурил и бросил окурок с балкона, угодив прямо на голову мимо проходящему мужику, в его разлохмаченное воронье гнездо вместо волос. Едва тот успел задрать голову кверху, как Кэйа схватил друга за рукав и утянул за собой, осев с ним на холодном кафельном полу. Приложил палец к губам и шикнул, чтоб Альбедо не высовывался. Маты пролетели мимо, брошенные так гулко в их сторону, как из рупора. Виновников мужик так и не обнаружил, сколько бы не крутил головой, потому злобно пошаркал к выходу из больничного двора, громко бормоча ругательства себе под нос. Они тихо слушали их, пока мужик не скрылся за главными воротами. — Знаешь, иногда мне не верится, что ты на пару лет старше. Школьник школьником, всё-таки, — усмехнулся Альбедо, привалившись к балкону спиной. Сидеть без опоры бывало тяжело. — Да и пусть, — уткнулся он затылком в тот же ледяной бетон, — вообще плевать. Перед кем мне строить серьёзную взрослость? Перед тобой, что ли? Альберих не надеялся отпраздновать своё двадцативосьмилетие в этом году, это Альбедо тоже знал. Может потому тот и делал всё, что душе угодно: воровал булки в столовой, бесконечно спорил с уборщицами, нарочно засорял туалеты в отделении и сбегал из больницы без идиотского инвалидного кресла, пока охрана не поймает его на территории. Когда Альбедо искал его по отделению в один из дней, заходил и к нему в палату. Внимание сразу приковал календарик на тумбе, где были отмечены одни лишь дни облучений. Зачем Кэйа их отмечал оставалось под вопросом, всё равно почти вся неделя неутешительно была усеяна крестиками в квадратных клетках, такое точно не забудешь. И календарь этот не имел листов дальше следующего месяца — все они оказались вырваны. Кэйа ничего не ждал и не планировал, в том числе и отметить день рождения. Просто не верил, что дотянет с такими прогнозами. — Едва ли я сам похожу на взрослого. — С твоим ростом — точно не походишь, — насмешливо кивнул Кэйа. Он был выше на целую голову с половинкой, так что не упускал повода поглумиться и над этим. Когда они встретились на этом балконе впервые, Альберих ошибочно принял его за подростка, что забрёл сюда из далёкого детского крыла. Кивнул ему, мол, «иди отсюда, шкет», а потом Альбедо молча показал ему свою карту на шее и продолжил тупить в пейзаж снаружи. Все они в больнице Пресвятого Барбатоса носили подобные карты, похожие на пропуска: фотография, возраст, диагноз и индивидуальные штрих код с номером айди, занесённые в общую базу больничных компьютеров. Такие мед.карты позволяли считывать её в любом месте и в любое время, сокращая бумажную волокиту и лишнюю возню. У здешних пациентов и без того оставалось мало времени, так что его экономили, как могли. Увидев карту Альбедо, Кэйа тогда выпучил глаза, извинился и ещё долго молча курил в дальнем углу. Потом постепенно придвинулся обратно и представился сам, протянув руку, хоть Альбедо и успел прочитать его имя на той же самой карте, пока он ещё стоял близко. — А как твои прогнозы? — обычно Альбедо старался избегать этого вопроса, но после увиденного календаря заставлял себя спрашивать чаще. Боялся, что их разговор может быть последним, а он даже не будет подозревать об этом. Сам Альберих никогда не заговаривал о своих делах, сидеть и ждать от него рассказов бесполезно. — Пока жить буду, — он всегда отвечал расплывчато, — да и глаз второй всё ещё видит. Это ли не радость, а? Он снова закашлялся, на этот раз без крови, сухо, но содрогаясь, согнувшись пополам. Альбедо не мог представить, каково это — постепенно терять своё зрение. Смотря устало на зелёную листву и качающиеся на ветру ветви, играющие на свету под голубым небесным куполом, боялся подумать, как живётся Кэйе с тем знанием, что он может этого больше не увидеть. Когда именно это произойдёт, и произойдёт ли в итоге вообще, предугадать тоже не мог, отчего знание это становилось тяжелее в разы. В его случае потерять возможность видеть окончательно и правда оставалось вполне осязаемым риском, что ощущался самой кожей. Нависал над Альберихом тёмным маячащим пятном и не давал отживать своё спокойно, насколько это было возможно в их реалиях. — Ладно, сколько пальцев показываю? — Альбедо в какой-то мере перенял его манеру шутить, когда нервничал. А он определённо точно нервничал, осознавая, что такие их разговоры здесь, на этом балконе, могли исчезнуть. — Три, — серьёзно ответил тот, глядя на два пальца перед собой. Раньше Альбедо не мог улыбаться. Когда к нему в палату заглядывала младшая сестра по дороге домой из школы, он старался натянуть улыбку нарочно и прилепить ту на лицо покрепче, чтобы сестра поменьше о нём беспокоилась. Выглядело это всё равно что оскал, как у больной бешенством собаки. Сестра в свои десять всё понимала, ободряюще укладывала руку поверх его и говорила, чтобы он не напрягался только ради её спокойствия. Его болезнь заставила её повзрослеть, кажется, лет на пять вперёд. Когда Кли смотрела на брата под капельницами и аппаратами, и изучала его каждый раз как в последний, в её взгляде читалась несвойственная детям серьёзность. После их с Кэйей знакомства можно было смело добавлять в заламинированную карточку, болтающуюся на шее, ещё один диагноз помимо сердечной недостаточности, ведь глупый юмор того передавался как заразная болячка. Заражал он стремительно и вот улыбка уже выглядела очень даже нормально. — Да уж. Вообще-то, четыре, — улыбнулся Альбедо, утыкаясь подбородком в колени, подтянутые к себе поближе. — Если серьёзно… — Альберих вытащил из пачки ещё одну сигарету и опять закурил, выпуская большое дымное облако вверх. То сразу подхватил тёплый ветер и перемешал безликую серость с белыми кучерявыми облаками над ними. Альбедо давно не имел привычки останавливать друга в этом. Знал — бесполезно. Да и эгоистично. Умирающие люди вольны сами выбирать, как и насколько быстро им умирать, и Альбедо больше в этот процесс не вмешивался. Беспомощно наблюдал со стороны и гадал, сколько дней жизни заберёт у него очередная сигарета. Да и забирала ли она вообще или всё и без неё уже было предрешено? — …метастазы продолжают появляться в лимфоузлах. Такое ощущение, что радиацией меня травят просто так. И нет, даже не заводи шарманку о курении, — перехватил он его взгляд на дымные кольца, — так было и до этого. — Не буду. Ты и так давно знаешь моё мнение на этот счёт. — фыркнул Альбедо. — А ещё ты знаешь прекрасно о том, что лечение можно пересмотреть. И его обязательно пересмотрят, если оно и правда не будет тебе помогать. Просто жди. — Жду, конечно, — он выпустил ещё одно колечко из дыма и сдул его сам до того, как это сделал ветер, — что ещё нам тут остаётся. **** Перед самой операцией, рано утром, Альбедо привычно завалился на их балкон. Он, конечно, не был прямо их, но с чего-то сидели там только они двое, так что такой вывод напросился сам и они обозначили балкон своим без особых размышлений. Как там? Место встречи изменить нельзя? Так вот их место встречи действительно никогда не менялось. Различие было в том, что обычно Альбедо приходил сюда в самом хорошем расположении духа. Сейчас же его сердце, пока что ещё его сердце, рвалось наружу, руки ходили ходуном и тянуло блевать. Блевать, правда, было совсем нечем, он не ел ничего уже часов шесть, оставаясь чистым перед предстоящим наркозом. Так что, склонись он сейчас над унитазом, вышел бы наружу один желудочный сок и парочка его глухих ругательств. Он судорожно опустился туда, где несколько дней назад они с Кэйей сидели и беззаботно шутили, и сжал на груди больничную пижаму. Белая. Тоже белая. Такая она была белая, что желудок выворачивало и тянуло с новой силой. — Эй, всё нормально? — Альберих знал, что он будет здесь. Не успел и сигарету прикурить, как рванулся к нему и присел рядом на корточках. — Не нормально, — прохрипел в ответ Альбедо, — нихера не нормально. Его сердечный ритм под пальцами бил вразнобой, холодил трясущиеся руки и отбивал набатом в голове, мерзким колокольным звоном по мозгам. Боль шла разрядами тока по телу — в его состоянии нервничать категорически запрещалось, но прекратить не оставалось возможностей, когда это уже началось. Вдохи застревали и вязли в горле, но он продолжал пытаться захватить как можно больше кислорода. Не получалось. Никак. — Альбедо, — серьёзно прогудел над ним Кэйа, прорезаясь сквозь шум в ушах, — Альбедо, дыши глубже. Кажется, Альберих пытался унять дрожь в его руках, хватаясь за пальцы, но его собственные руки только пускались в пляс следом. Бесполезно. Сердце стучало сильнее. И сильнее. Ещё и ещё, ломая изнутри клетку рёбер так, что те крушились осколками, опадая где-то у дрожащих лёгких. Но это сердце было его. Сколько бы боли оно не причинило, эта поломанная деталь всё равно оставалась его частью. Меньше чем через час стернотом вонзится ему в плоть и разрежет грудь на две половины, выставив весь внутренний мир напоказ. Не слащавую хрень вроде души человеческой, а мерзкое окровавленное мясо, фаршем вывернутое наружу. Души в Альбедо не осталось. Не останется и сердца. На его место встанет механический насос, такой же безликий и мёртвый, как и он сам теперь. — Дыши, — повторял Кэйа, всё больше погружаясь в его голову. — Не могу, — он не отпускал одежду на груди, ещё немного и оторвал бы кусок ткани. Чувствуя под пальцами глухие стуки, понимал, что, скорее всего, больше их не ощутит. — Можешь, — отрезал он, — тебе нельзя так нервничать, сам знаешь. Давай со мной. Кэйа начал дышать вместе с ним, так глубоко, как только получалось. «Вдох и выдох, вдох и выдох» — всё зудел он. Поначалу это не помогало совсем, но присутствие кого-то рядом помогало хотя бы не сигануть вниз с этого самого балкона. — Я не… — Альбедо пытался говорить, но одышка всё ещё не давала, — я не могу представить… что больше его не услышу. Что из груди будут торчать трубки, а сердце своё мне придётся ставить на зарядку, как… как грёбаный телефон. Боже, да это даже звучит смешно! — Не вижу ничего смешного в этом. — Да ты просто… вдумайся! Я что, похож на ёбаного зайца дюрасел, чтобы заряжаться? Альберих застыл, глупо уставившись на него, и не сдержал тусклого смеха. — Хорошо, а вот это уже забавно. Если ты шутишь, значит не всё потеряно. Продолжай дышать. — Да пошёл ты… нахер, — вырвалось у Альбедо, но он послушно дышал дальше, вторя его вдохам. — Только после того, как ты свалишь на операцию. А то успеешь окочуриться до неё где-нибудь за углом, если я уйду. — Как-нибудь бы… справился. — Даже не думай. Тело продолжало бить дрожью сквозь боль. Его скручивало безнадёжно: то стягивало в узел, то распрямляло в тонкую нить, то завихряло спиралью. — Грёбаные трубки. Они будут торчать из меня… — Постарайся сейчас об этом не думать. — А когда мне ещё… об этом думать? Когда они реально будут… из меня торчать? Ты хоть понимаешь, что моё сердце будет в рюкзаке, присоединённом ко мне намертво? — Понимаю. — Нихрена ты… не понимаешь. Как с этим жить вне больницы, подумай? Портативное то оно… портативное… но… Альберих взял его за плечи и резко встряхнул. — Тише. Спокойнее, не торопись, — посмотрел пристально, будто пытался убедиться, понял ли он каждое слово или просто затуманено смотрел на губы. — Но… как ездить с этим в… метро? Как ходить по улице? Что, если эти идиотские трубки… дёрнут? Что будет тогда со мной? — Уверен, там всё предусмотрено. — Да нихера там… не предусмотрено, Кэйа! Я ещё тем утром, когда мне назначили дату операции, подписал отказ от претензий в случае неудачи… это же экспериментальные методы лечения… экспериментальные и устройства… Альберих ничего об этом не знал. Честно, Альбедо и сам был не лучше него в вопросах, касающихся своего здоровья. Вечно переживал, что тот не расскажет, как станет умирать быстрее, а сам не удосужился рассказать, что и у него нет точного шанса на успех. Точного шанса и так никогда не было, ни у кого, но экспериментальные методы лечения урезали предполагаемый успех ещё процентов на тридцать. Поможет или нет — хрен его знает. Вот и Альбедо хрен его знал, получится ли. — То есть… — он наконец подкурил сигарету, достав ту из-за уха. Отпустил его плечи и медленно плюхнулся рядом, — ты можешь не вернуться? — Меня пугает не это, — дыхание постепенно приходило в норму. — Что, блять, здесь ещё может пугать? Альбедо отрывисто выдохнул: — Иллюзия успеха. — В смысле? — крепко затянулся Альберих. — Иллюзия того… что всё получилось. Меня не пугает умереть во время наркоза, также как я не боюсь и умереть во сне. Но… но больше всего я, сука, боюсь, что выйду оттуда, а потом… ты же понимаешь, что я для них, как подопытная крыса? Наверняка понимаешь. — утвердил Альбедо, не дождавшись ответа. В глазу Кэйи и без того читалось понимание. — И вот выйду оттуда, проживу под их строгим наблюдением пару деньков и сдохну. Альберих сглотнул, стряхнув пепел. Молча уставился им под ноги и вплёл пятерню в свой парик, массируя неживые корни волос будто по привычке, пытаясь расслабиться. Конечно, это не помогало. — Больше всего я боюсь, что буду думать, что живу, а на деле… буду медленно сдыхать на их глазах, пока они всё тщательно документируют и пытаются что-то с этим сделать, но не знают… что именно. Просто потому, что всё это ещё экспериментально, — дыхание опять рвалось. — Раньше меня ты не сдохнешь. — Ещё б мы могли это знать… Кэйа был серьёзен. Редко он смотрел вот так, настолько нахмуренно, что над бровями его залегла морщинка. Затягивался всё быстрее, кашлял в перерывах между затяжками и тёр усиленно переносицу, пытаясь растереть по лицу собственные эмоции, на нём написанные. — Это утверждение, а не вопрос. Не можешь ты сделать это раньше меня и всё тут. — Мы не можем себя ничем обнадёживать. Сам знаешь, первое правило смертельно больных — ничего не загадывай на будущее. Особенно с кем-то. Особенно с близкими. — Заткнись. И обещай, что не умрёшь. За это время Кэйа Альберих и правда стал самым близким, кто у него был. Сестрёнка младшая больше не знала, где Альбедо находился. Он ничего не сказал Кли о своём переводе в другую больницу и дал крупную взятку в регистратуре старой, чтобы ей не говорили, где он теперь. Не хотел, чтобы она становилась всё серьёзнее в свои десять лет, наблюдая, как болезнь его пожирает. Так что да, он не хотел ничего обещать и загадывать вместе с Кэйей. Когда один из них умрёт, это обещание станет самым тяжёлым из всех возможных грузов, тяжелее, чем ноша заболевания. Кто-то из них останется наедине с белоснежными стенами и будет его бесконечно помнить. — Я не могу. — Недавно ты говорил, что и дышать не можешь. Как видишь, теперь ты дышишь. Так что обещай. Кажется, Альбедо тоже был его единственным островком спокойствия, иначе не мог понять, почему Кэйа так отчаянно цеплялся за него. О семье Кэйи, как ни странно, он ничего так и не узнал за эти полгода их знакомства. Был ли у него вообще кто-то, кроме соседа по несчастью? Альбедо никогда не видел, чтобы его навещали. — Не могу, — снова повторил Альбедо. — Блять, — Кэйа цыкнул и выкинул сигарету вон, — я тебя прошу, обещай мне. Просто скажи ёбаное обещание, больше ничего от тебя не требуется. — Чтобы что? — Альбедо начинал закипать. — Чтобы, если меня укатят сразу в морг из операционной, ты поехал следом из-за этого дурацкого обещания? — Чтобы я просто верил во что-то! — сорвался Альберих. — Вера — всё, что мне нужно. Сука, Альбедо, тебе ли не знать, что я давно проебал всю свою веру в лучшее? Оставь мне хотя бы что-то, чтобы я мог в это поверить. Так мне будет легче. Альбедо стиснул зубы и едва не заскрежетал челюстями. Руки снова норовили пуститься в дрожь. Он клялся самому себе, что больше никаких обещаний — вот каким было его последнее. Теперь, глядя в глубокий, давно потухший синий глаз, он переступал через себя, чтобы его нарушить. Слова Альбериха слишком отозвались в сердце, что пока что билось по-настоящему. Ведь никто, кроме него, больше не ждал его с операции. — Ладно, — выдохнул наконец он, — обещаю.