Кое-что о нечисти

– Ли Минхо? – Феликс испуганно округляет глаза. – Кровосос Ли Минхо? Сын ночи, который охотился на женщин и детей? Не жалел стариков? Чан неуверенно кивает. -Но... Ты же убил его? Все видели. Чан устало трёт подбородок. – Я не уверен, что все всё правильно поняли. Чан хранит эту тайну несколько месяцев. Он действительно дожен был убить Ли Минхо тогда. Страж города, защитник живых. Он не имеет права скрывать у себя в доме опасного кровопийцу. Скрывать от суда, от людей. – Так получилось, Ликс, – Чан немного сжимает кулаки. Феликс снимает широкое кольцо с пальца и протягивает Чану. – Надень-ка. Чан надевает серебряное украшение на мизинец, вертит рукой, демонстрируя Феликсу свою чистоту. Ни запаха обожжённой кожи, ни страшных волдырей. – Он не владеет моим рассудком. Я не служу ему. Ликс стучит пальцами по столешнице. Он сам вырезал эту столешницу у себя в мастерской. Сам украшал особыми рисунками для Чана. В доме Чана большинство деревянных вещей сделал Феликс. – А меня зачем позвал? Чан берёт его за руку. – Ты сейчас скажешь, что я сошёл с ума. Феликс пробует вырвать руку, омерзительная догадка заставляет беспокойно отодвинуться на сколько позволяет хватка Чана. – Ликс, пожалуйста. – Ты упал со своего огромного коня и повредился головой. Я не стану, Чан. – Это не обязательно должен быть гроб, – упрашивает Чан. – Просто короб. И я увезу его отсюда. Никто никогда не узнает. Мы уедем... – Мы? Мы. Чан ничего больше не говорит. Ликс смотрит сердито. Потом протягивает руку: – Кольцо. Чан нехотя снимает украшение, смотрит виновато в пол и отдаёт. Феликс поднимается из-за стола, у входа надевает тёплый шерстяной плащ. Он всегда мёрзнет с приходом октября. Чан даже собирает ему летом чернику и отдаёт его маме, чтобы кровь становилась гуще и тепло хорошо держалось в теле. – Я скажу отцу, что ты сломал шкаф. Приду завтра чинить. Чан радостно поднимает голову, Феликс задумчиво кивает ему и быстро выходит. Наверное, чтобы не передумать. Чан уходит в глубь дома. "Я не служу ему", – насмешливо повторяет сознание. Ложь. Чан служит ему. Чан заботится о нём. Чан ловит кроликов ему на корм, приносит с рынка свежую печёнку, меняет постель. Чан спит с ним в этой постели. Обнимает его холодное, бледное тело как самую мягкую подушку. Ласкает его холодное, бледное тело с жаром, как самый горячий любовник. Пробует на вкус его тело, как Минхо – пойманных им кроликов. Чан. Охотник на таких, как Минхо. Сам как кролик попался всем собой в сладкие силки тёмной твари и добровольно остался там. "Он охотится на женщин и детей", – снова передразнивают мысли. Тоже ложь. Нет, он не святой, он действительно жрёт людей. Бывает, и за деньги. Но никогда не стал бы пить беззащитных. Чан уверен. Чан сам спит с ним рядом спокойно, Минхо ни разу не попросил его крови. Девицы юного возраста, которые сочиняют истории о том, что Минхо их чуть не выпил, скорей всего держат зло на красивого сына ночи за то, что он, ну, не интересуется девицами. Подружкам зато как завидно, что девушка приглянулась своим здоровым телом и стройной шеей зловещему красавцу. Чан сам слышал эти истории: как сын ночи смотрел томными глазами и привораживал к себе, как откидывал её локоны, чтобы приникнуть губами к шее. И как только молитва божьей матери от такого спасает. Чан слушает иногда такое и хочет смеяться. От Минхо и его губ ни одна молитва не спасёт. А про стариков правда. Минхо иногда избавлял их от мук, выпивая полностью. Но они сами приходили к нему искать спасения от немощности. – Согласился? – спрашивает Минхо, отрываясь от библии. – Да, – улыбается Чан. – Я устал это читать, – морщится Минхо. – Почему там всё время кто-то слышит Бога и много плодится, а потом все эти многочисленные дети впадают во грехи? Чан не знает. Чан думает, как бы так обнять Минхо, чтобы он не сопротивлялся. Осторожно подходит сбоку, тянет руки, прижимается. – Фу, Чан. Жарко же, – отпихивает его Минхо. В ночь их встречи Минхо был совсем не против объятий. Чану тогда кто-то сказал, что убийца старика Пака в городе и что видели его возле трактира Дэниела. Чан мчится туда на своём коне. Он застаёт тварь в трактире и садится с ним за один стол. – Сын ночи. – Охотник, – серьёзные красивые глаза выжидающе смотрят. Потом моргают. Раз. Другой. Это всё происки дьявола, думает Чан и ждёт ещё, немного надеясь, что враг моргнёт ещё раз. Враг не моргает. – Ты убил старика Пака. – С чего ты взял? – тварь искренне возмущается. – Тебя видели, брось эту игру в невинность. – Невиновность. – Что? – Невинность – это если если бы я изображал безгрешного святошу. Невиновность – это не совершение преступления. Я не убивал никакого Пака. – Но он обнаружен у себя дома полностью обескровленным в луже крови. Сын ночи сводит брови, сомневаясь в умственных способностях охотника. – В луже крови? Которая вытекла из него? Ты в своём уме? Чану становится как будто бы обидно. Сидит нелюдь и обзывает его глупым. – Девы заявляют, что ты на них охотишься. – Девы мечтают, – сын ночи высокомерно поднимает бровь, и Чан думает, что да, мечтают. Они выходят во двор биться насмерть, потому что так положено между охотниками и нежитью. И заканчивают поединок, страстно целуясь на сеновале в конюшнях при трактире. Минхо тогда доходчиво объяснил Чану, что действительно ни до каких девиц ему дела нет. Ему, оказывается, гораздо больше нравятся симпатичные глупые охотники. Чан слышит, как снаружи собираются люди, спешно завязывает все завязки на одежде, которые сами по себе успели расплестись, пока Минхо покрывал его поцелуями и голубил везде своим грешным сатанинским ртом. Самым потрясающим ртом на свете. Грозные возгласы про помочь охотнику, заколоть кровососа вилами и сжечь труп и пугающие отсветы факелов заставляют двоих переглянуться. Чан подзывает своего коня, садится на него и зовёт Минхо сесть позади. – Притворись мёртвым? – предлагает Чан. – Ах, так поцелуи делают тебя умнее? – забавляется Минхо. – Пожалуйста, поедем, – просит Чан. – Потом сделаешь меня самым умным. Минхо забирается позади Чана: – Боюсь, я тогда сильно поглупею, – и прежде чем безжизненно повиснуть на спине Чана целует его в шею. - Это на дорожку. Чан победно выскакивает на своём коне и сообщив, что Минхо никого больше не побеспокоит и город свободен, увозит своего кровососа к себе целоваться дальше. – Я не заразный. Феликс сжимает в одной руке молоток, в другой крестик. И напряжённо смотрит, как Минхо заваривает чай с черникой. – Я не могу тебя обратить во служение дияволу, потому что моя кровь не заразная. Я не умею превращать людей в нежить. Феликс скептически бросает взгляд на Чана. Минхо понимающе кивает. – Это другое. Я его не околдовывал и не обращал. Он просто не очень умненький. Чан фыркает, Феликсу становится немного легче. – Будешь есть? – спрашивает Минхо, доставая из печи горшочки. Запах жаркого сбивает Феликса с толку. – Это что? – Кролик с картошкой. Я лук добавил, – хвастается Минхо. Феликс молча принимается за работу. – Куда поедете? – спрашивает Феликс за ужином. Он немножко понимает Чана. Даже его мама так вкусно кроликов не готовит. – Куда-нибудь, где больше народу, – говорит Минхо. – И поменьше солнца. – А ты не будешь скучать? – спрашивает Феликс Чана. – Буду, – говорит Чан, – но если мы останемся, я буду скучать по нашим головам. Тут Феликс согласен. И всё равно растягивает постройку короба, встраивая его в крытую повозку Чана. – А ты правда должен спать в гробу с сырой землёй? – спрашивает он Минхо, когда Чан уходит проверять силки. – Нет, я предпочитаю кровать. Земля попадает везде и одежду стирать потом долго. – Я тебе положу подушку в короб, – обещает Феликс. Он не успевает выполнить обещание. Вечером Чан провожает Ликса домой и по приходу застаёт Минхо совсем без всего в кровати. Как же стыдно так легко выпрыгивать из одежды и нырять в его объятия. Настолько же, насколько прекрасно тонуть в нём, задыхаться под ним, сжимать его прохладные бёдра, чувствовать на себе его мёртвые руки, рот, вонзаться в него глубоко, так, чтобы он стонал его имя. Ликс прибегает перед рассветом и громко стучит в окно, чуть не разбивая его. – Чан! Минхо! Да проснитесь вы ради бога!!! Кто-то из девиц ночью проследил за Чаном и подсмотрел, чем он занимается дома. И теперь по деревне ползут слухи, а утром планируется собрание. – Куда отцы смотрят, – ворчит Минхо, собирая вещи, – кто свою дочь по ночам отпускает к симпатичным охотникам. Чан бегает между ним и повозкой и радостно улыбается этому ворчанию. – Кто-то, кто хочет сбыть её со двора поскорее, – хмыкает Феликс, помогая закидывать вещи. Чан крепко обнимает его перед тем, как запрыгнуть на козлы. Минхо передаёт Ликсу библию. – Я там написал названия городов, где мы попробуем жить. Если как-нибудь приедешь и мы свидимся... – Да, – кивает Феликс. – В общем, мы будем рады, – заканчивает Минхо и ложится в короб. Феликс закрывает крышку, чтобы рассветные лучи не обожгли его. – Прощай, Ликси, – доносится из-под крышки. – Прощайте, – говорит Феликс, кутаясь в плащ. Перед уходом он забирает все запасы варенья из дома Чана с собой. Не известно, когда ещё Чан угостит его черникой.