Без названия

Сентябрь. Школьный коридор пахнул свежими дневниками и тонким эхом звонка. Я на класс старше Мэй: разные классы но месяцев опыта за спиной, точно есть вместе смеялись на переменах, вместе задерживались после уроков, притворяясь, на счёт мероприятий а на самом деле болтали о глупых сериалах и о том, кто как будет проходить праздники. Осень превратилась в цепочку маленьких ритуалов: репетиции, конкурсы, походы в библиотеку. Я записывала в телефоне пункты — «учиться, участвовать, быть рядом» — как будто расписание могло удержать жизнь от рассыпаний. Через какое-то время боли внизу живота были как старый фон: иногда тихие, иногда подкрадывающиеся волной. Я списывала это на усталость, на нерегулярные месячные, на многочасовые тренировки и мало времени для сна. Мэй не замечала, или замечала, но не понимала серьёзности — её улыбка была лёгкой преградой от паники, которая жила у меня внутри. Она словно была лекарством для меня. Ноябрь. В один из вечеров боль стала такой, что я не могла просто идти домой. Мама отвела меня в поликлинику — холл с серыми креслами, запах растворителя и свет, который казался слишком белым. Врач сказал «мы проверим», «сделаем УЗИ», «возьмём анализы» — фразы, которые звучали как чёткий, но далёкий метроном. Диагноз прозвучал как удар по стеклу: «образование в кишечнике». Слова «опухоль», «операция», «химиотерапия» врезались в пространство, оставляя после себя холод и пустоту. Декабрь начался с очередей и цифр: сколько стоит операция, какие у нас есть варианты, какие бумаги нужно собрать. Я считала деньги как будто это могла быть формула спасения — и в каждой строке счёта видела растущий разрыв. Я мечтала о том, чтобы всё закончилось проще, не мучительно, без долгих процедур, без боли для близких. Мысли о том, чтобы уйти «по-человечески», скользили по краю сознания — не планы, а скорее выражение усталости и желания выбрать свой финал, не быть объектом бесконечных процедур и бесцельных надежд. Я понимала, что это страшно, и говорила себе, что это только фантазии для фанфика — но в дни, когда ночами не спишь от боли и страха, фантазии становятся почти реальностью. Накануне Нового года город наполнился гирляндами и голосами «скоро новый год!», которые звучали как из другой жизни. Я ходила на репетиции, делала вид, что всё под контролем, и всё же каждый смех Мэй был ножом и лекарством одновременно — он резал страх и залечивал его на пару минут. Я знала её маршрут домой, знала, какие окна горят в её доме, и думала, что если бы у меня был хотя бы один любимый момент, то это был бы он: ночь, когда можно всё сказать. 31 декабря. Снег был редкий, будто кто-то забыл включить зиму. Я стояла за углом её дома, дыхание кололо, пальцы немели. В сумке — ни подарков, ни слов, которые можно было бы бережно упаковать. В голове — только одно: выйти и сказать. Когда часы бились в полночь где-то далеко, я подошла ближе и позвонила ей . Сначала тихо шли гудки, и тихо "Але" потом громче, как будто голос мог прорвать море молчания между нами. «Мали» — моё имя эхом разнеслось по лестнице и чуть затихло в окнах. —Посматри в окно Мэй .Никто не вышел сразу. Сердце стукало как пятно дождя по стеклу. Я кричала в нутрии себя снова, и каждый крик — это была попытка вытащить из себя правду, ту, которую я долго держала в руках как сорванный цветок. Она вышла. Мэй стояла в дверях в старом толстовке , волосы слегка растрёпаны морозом, и на её лице читалась удивлённость. Я не помню, как слова выскользнули — они были мокрыми от соли, от холода, от того, что уже нельзя было держать внутри. Затем — быстрее, запутаннее, как попытка выложить нити вместо целой ткани: —«Мне сказали, что у меня рак . Мне нужна операцию и химиотерапия. Но я не хочу мучиться. Я… не знаю, что делать. Я просто не хочу, чтобы всё было так долго и больно». Её глаза расширились, и на лице появилось то, что не было похоже ни на осуждение, ни на отречение — скорее растерянность и страх. Мы стояли так, двое на чистом крыльце, а за нами — дом, который продолжал смотреть на нас сквозь лампочки гирлянд. Город праздновал, кто-то где-то хлопал, и это казалось неправильным, как будто весь мир не знал, на какую ноту настроен наш диалог. Она спросила — Почему ты мне это говоришь ты хочешь одолжить деньги? И я уверена сделав глубокий сказала — я люблю тебя очень сильно как девушку . Она была в шоке мы же оба девушки и она встречается с парнем как я могу говорить такое . — Ты с ума сошла ты в какой то дурацкий спор проиграла я не понимаю.сказала она так будто если будет спрашивать у меня ответы по одному у нее не хватит времени. — Я очень боялась что ты оттолкнёшь меня у тебя есть этот придурок . Она молчала она знала что мы ненавидим друг друга но из за чего она не знала даже я изначально не знала пока не поняла что это ревность. — Я понимаю что для тебя это возможно чутка*я нервно посмеялась* но я и в правду люблю тебя и всем сердцем не понимаю почему такая девушка как ты встретишься с таким моральным и физическим уродом как он ты достойна только лучшего даже я не достойна тебя по этому я просто последний 2 года из далека любовалась тобой твоей улыбкой Она молчала. Только её взгляд метался между моими глазами, будто искал там что-то, что можно спасти. А я не выдержала и отвела взгляд — в окно, где солнце уже начинало тонуть за домами. — Я просто хотела, чтобы ты знала, — тихо добавила я. — Пока ещё не поздно. Внутри будто что-то оборвалось. Я знала, что завтра снова будут капельницы, боли, уколы — а потом, в какой-то день, выбор. Последний. Но сейчас — сейчас передо мной сидела она. Та, ради которой стоило жить даже последние дни. Она смотрела на меня долго. Слишком долго. В её глазах металось что-то между растерянностью и жалостью, но больше — боль. — Почему ты говоришь так, будто всё кончено? — тихо спросила она. — Ты ведь даже не дала мне шанс ответить. Я чуть усмехнулась, стараясь не выдать, как внутри всё переворачивается. — Потому что, если ты ответишь, я не выдержу. Я сломаюсь. А я не хочу, чтобы ты видела меня… такой. Она нахмурилась, будто не понимала. — Такой? Какой? — шагнула ближе. Я сделала шаг назад. — Слабой. Молчание повисло между нами. Только ветер шевелил её волосы, и я невольно протянула руку, убрала прядь с её лица. — Ты не слабая, — сказала она. — Ты просто… живая. И в этот момент я не выдержала. Сердце рванулось вперёд раньше, чем разум успел остановить. Я наклонилась, коснулась её губ — коротко, дрожащим, почти испуганным поцелуем. Всё. Никаких слов, никаких объяснений. Просто тепло. Просто прощание. Пока она стояла, ошеломлённая, я уже развернулась и пошла прочь, чувствуя, как колени предательски подгибаются. Я не оглядывалась. Если бы оглянулась — не смогла бы уйти. Коридор расплывался перед глазами, как будто стены дышали. Я шла быстро, но тело больше не слушалось — шаги отдавались тупой болью внизу живота. Казалось, будто внутри кто-то сжимает меня изнутри, медленно, неотвратимо. Прошло больше пол года после этого случая я стеснялась Мэй но мы встречались практически каждый день,все смотрели на меня с жалостью что меня бесило больше всего. Наконец школа закончилась что радовала. Я пошла в аптеку но когда я наконец добралась до остановки, вдохнуть стало тяжело. Я упёрлась на холодный поручень и закрыла глаза. Тошнота подступила резко, как волна. Желудок свело, и я почти упала, держась за живот. «Только не сейчас… пожалуйста…» — выдохнула я сквозь сжатые зубы. Эти боли стали привычными — колющие, ноющие, иногда будто огонь внутри. Врач говорил, что это прогрессирует. А я просто кивала, делая вид, что всё под контролем. На самом деле я давно считала минуты между приступами, ловя каждую передышку, как подарок. Добравшись домой, я сразу легла на кровать, не включая свет. Пот с висков стекал на подушку, а дыхание сбилось. Я прижала ладонь к животу — там, где когда-то просто болело, теперь будто что-то прожигало насквозь. Каждое сокращение напоминало: времени остаётся всё меньше. Но в голове звучало только одно — её голос. «Ты не слабая. Ты просто живая». Я слабо улыбнулась. Если бы она знала, как больно быть живой. Позже мне стало совсем плохо что я позвала скорою мне было 18 и я жила отдельно от родителей спасибо бабушке что отдала мне свой дом но до прихода врачей я потеряла сознание. Когда Мели очнулась, потолок был ослепительно белым. Слишком белым. Воздух пах лекарствами и стерильностью — больница. Она попыталась подняться, но тело будто налилось свинцом. Внизу живота снова кольнуло, и из груди вырвался тихий стон. — Не двигайся, — медсестра мягко положила руку ей на плечо. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Безопасность. Какое странное слово, когда внутри тебя что-то медленно тебя убивает. Через пару часов вошёл врач — усталый мужчина в белом халате. Он сел напротив и долго молчал, глядя в бумаги. — Мели, результаты пришли, — наконец произнёс он. — Болезнь… сильно прогрессирует. Мы можем только облегчить боль. Она кивнула. Без слёз, без истерики. Просто знала. — А… эвтаназия в Таиланде ведь разрешена? — спросила она неожиданно тихо. Врач вздохнул. — В особых случаях, да. Но тебе дадут время. Несколько дней… чтобы попрощаться. Он говорил ещё что-то — про документы, про разрешение, — но Мели уже не слушала. Она смотрела в окно, где за стеклом цвёл жасмин. И думала только о Мэй.