Решающая стычка

      Страх всегда был рядом с ним. Но если прежде это был страх за самого себя, то теперь и страх, и другие эмоции были направлены на другого человека. Это, наверное, было неправильно. Возможно, это было совершенно неправильно. Но сил изменить это прямо сейчас не было, и он терпел.       Хотя на самом деле каждое: «Заткнись, Ямагучи», — неприятно резало по сердцу. Цуки стал дорог Тадаши за время, которое они провели, общаясь практически только друг с другом. Тадаши не умел проявлять свою привязанность, потому что прежде у него было мало возможностей для образования крепких социальных связей вообще, и сейчас он не всегда видел границу, которую не стоит переходить, восторженно рассказывая о человеке, которым он восхищался, или подчёркивая своё согласие с этим человеком, или… В общем, Тадаши не всегда понимал, когда лучше остановиться и замолчать, за что и получал. Каждый раз ему смутно казалось, что эта ситуация какая-то не очень правильная или даже не очень здоровая, но он покорно извинялся, всегда чувствуя, словно воздушный шарик радости и уверенности внутри него лопается и мгновенно исчезает, разлетаясь маленькими и беспомощными тряпичными обрывками.       Самым здоровым выходом в такой ситуации было бы просто уйти, чтобы не страдать. Тадаши понимал это краем сознания, но не хотел осознавать и воплощать в жизнь, выбирая раз за разом сложный путь. Или простой. Потому что смотреть на жёсткую усмешку Цуки, слушать, как он унижает противников, наблюдать, как совершенно отвратительно себя ведёт, даже просто разговаривать с ним, полным сарказма и желчи, было восхитительно, и это было проще, чем не делать этого — хотя всё ещё тяжело.       В Цуки была свобода, свойственная очень малому количеству людей. Свобода, стирающая границы и уничтожающая страх начисто, позволяющая ему говорить, что вздумается, и поступать, как будет угодно. Свобода или скорее её тёмная версия: наглость, дерзость, непокорность, стремление проверить человека, найти его предел; безрассудная способность и даже желание игнорировать социальные нормы и осуществление этого желания.       Тадаши не мог отвести взгляд и отказаться от возможности лицезреть это, подмечать все детали, учиться узнавать эмоции Цуки по малейшим признакам, любоваться его редкими улыбками — или своим воображением, потому что Цуки никогда не улыбался, предпочитая ухмыляться или усмехаться, скорее насмешливо или надменно, чем с искренней радостью, — смотреть на его руки, когда Цуки просто делал что-то обычное, или когда он играл, или когда читал; на его жесты, на то, как тень падает на его лицо, как ветер умудряется шевелить даже его волосы, совсем короткие, как красиво вокруг этих волос солнце высвечивает золотой контур, как Цуки игнорирует тех, кто ему не интересен, как Цуки устало потирает переносицу, как он поправляет очки, как он закатывает глаза, как… как он просит Тадаши заткнуться. Что ж, Тадаши действительно успел привязаться к Цуки. Неудивительно, если только с ним Тадаши смог общаться в течение длительного времени, но всё же подобная привязанность была излишней, и Тадаши сам понимал, что это не очень нормально. Это было неправильно как с точки зрения степени привязанности, когда Тадаши готов принять, что Цуки может делать неприятно ему, так и с точки зрения общественного мнения, которое говорило о том, что такие сильные чувства скорее возникнут между парнем и девушкой, чем между кем бы то ни было ещё, в противном случае, эти чувства не совсем нормальны, хотя и приемлемы, если скрывать их от окружающих и ни в коем случае не провоцировать других на такие отношения.       Осознание неправильности доводило. Тадаши мысленно отказывался от всего этого, но когда Цуки, ухмыляясь и делая приветственный жест рукой, звал его, Тадаши снова бежал на зов, как послушная собачка, как верный пёс — самому было тошно. Общение с Цуки было подобно не то что наркотику, но дурной привычке, которая медленно убивает изнутри, но пока что не ломает жизнь, и отказаться от неё тяжелее с каждым днём повторения, да и не хочется, хотя надо бы, когда кто угодно, узнав, косо смотрел бы, когда уже смотрят, не зная и половины, видя только вершину айсберга. Но было так приятно чувствовать себя кем-то особенным для Цуки, кем-то, чьи слова имеют значение, как бы мало оно ни было!       Быть тем, кому Цуки может принести мороженое, если пойдёт за ним для себя, вручит со словами: «Держи», — или даже просто кивком. Тем, кто может без опаски отнять наушники Цуки от его ушей, чтобы поделиться чем-то смешным, и в ответ получить дружелюбную колкость, направленную на то, что сказано, а не на Тадаши. Тем, кто может просто быть рядом с ним, наблюдая за его победами и поражениями.       Поражения беспокоили Тадаши. Нет, ему не было важно, чтобы Цуки был «идеальным», ни разу не проигрывая, или что-то типа того. Просто волейбол — довольно жёсткая игра, и получить травму в ней было совсем легко. Тадаши волновался каждый раз, когда Цуки играл без него, и ничего не мог с этим поделать, когда сердце уходило в пятки, а в животе сворачивался тугой узел страха.       Возможно, Цуки замечал это, а может, нет, но он молчал. Тадаши тоже не заговаривал об этом, предпочитая говорить на более безопасные темы. Лишаться того, кто выручил его и стал первым другом, Тадаши не хотел. Цуки же выглядел так, словно ему было совершенно плевать, есть Тадаши рядом с ним, или нет, и это вполне могло быть так, поэтому Тадаши старался не быть слишком раздражающим.       Все эти мысли, как и почти всегда, крутились в его голове, пока он вставал, умывался, чистил зубы, одевался и собирался в школу, привычно пропуская завтрак ради десяти минут сна, на который было так всё равно ночью, и который был так ценен утром. Тадаши был бы рад не думать об этом, но не мог — его мозг сам возвращался к Цуки, снова и снова прокручивая в голове одно и то же, словно таким образом получиться меньше волноваться обо всём этом.       Меньше волноваться не получалось. Но, по крайней мере, все опасные мысли забылись, когда Тадаши вышел на улицу и вдохнул свежий, немного морозный воздух осеннего утра, на несколько минут оставаясь в покое. Эти первые шаги по улице были замечательными, потому что Тадаши ни о чём не думал и просто наслаждался шуршанием травы, покрывшейся инеем за ночь, вылетающим у него изо рта паром и ещё горящими фонарями. Восхитительное утро.       А потом впереди показался знакомый высокий силуэт, и Тадаши поспешил к нему, чувствуя, как невольно ускоряется шаг и сердцебиение.       — Доброе утро, Цуки! — несмотря на все сложности, улыбался, приветствуя, Тадаши вполне искренне.       — Доброе утро, — кивнул Цуки, слегка приподнимая уголки губ. — Идём.       У большинства людей последняя фраза была бы вопросом, ориентированным на подтверждение готовности собеседника начать путь, но Цуки, очевидно, в подтверждениях не нуждался, если они вообще интересовали его: он не спрашивал — утверждал. Но Тадаши всё равно кивнул, сделав вид, что не обратил внимания на интонацию Цуки. Они двинулись в школу.       Шли молча. И Тадаши был бы отнюдь не против поговорить о чём-нибудь, чтобы разрядить атмосферу, но он не мог найти тему, а Цуки не стремился снимать наушники. Ему, казалось, было комфортно просто ходить рядом, а Тадаши хотелось говорить.       В школе Тадаши пошёл в класс один, потому что Цуки направился по своим таинственным делам в учительскую, бросив сухое:       — Надеюсь, ты доберёшься до класса без происшествий.       — Спасибо, Цуки, — кивнул Тадаши уже в спину уходящему Цуки, который приподнял руку, словно в приветственном жесте, даже не оборачиваясь.       Он всегда так прощался с Тадаши, хотя для приветствия только кивал. Тадаши не понимал до конца, Цуки так заботится, или нет. Хотя выглядело, будто нет, Тадаши всё казалось, что да, но, возможно, это было только его воображение. Тадаши не был уверен, да и сложно было быть уверенным в чём-то, когда речь шла о Цуки. Внутренний мир Цуки был слишком противоречивым, так стоило ли ожидать ясности от его действий?       Тадаши двинулся в сторону класса, всё ещё немного улыбаясь. День и правда начинался неплохо. Не лучше и не хуже других, а ровно так, как обычно, без изменений.       Так казалось до момента, когда изменения случились в виде подошедшего к Тадаши одноклассника, который выглядел немного странно со своей ухмылкой. Тадаши стало не по себе. Он не страдал социофобией и не враждовал с одноклассниками, но ещё помнил, что ничего хорошего от странно ухмыляющихся типов ожидать не стоит. Опыт, благо, был.       — Как чудно́ ты общаешься с Цукишимой, веснушчатый, — Тадаши сглотнул, предчувствуя беду. — С чего бы это ему быть настолько лояльным по отношению к тебе?       Наезд был крайне непонятным, потому что Тадаши и Цуки оказались в этой школе совсем недавно, да и класс только-только сформировался, ещё не было до конца ясно, кто каков по характеру, какие у кого с кем сложатся отношения в будущем. Расплывчатость претензии напрягала больше всего — она означала, что от Тадаши не требуется ответ. Вернее, требуется, но каким бы этот ответ ни был, он будет неверным, потому что над ним просто хотят поиздеваться и ищут обоснование, мало-мальски веский повод. Сердце забилось быстрее, во рту пересохло, но внешне Тадаши оставался совершенно спокойным, даже ухмыльнулся в ответ, собираясь ответить уверенно, как будто он или не подозревает, что будет дальше, или не боится. Второй вариант, возможно, спугнёт этого неприятного одноклассника.       Мимолётно в голове пронеслась мысль, что если судить объективно, этот одноклассник вряд ли будет неприятнее Цуки, но Тадаши было плевать, потому что Цуки был его другом, а этот тип — левым чуваком, чьей фамилии и имени Тадаши даже не помнил. И, очевидно, Тадаши собирался защищать Цуки и свою странную дружбу с ним от этого одноклассника.       — Старые связи, — ответил Тадаши, слегка приподняв подбородок, показывая своё превосходство над противником (а одноклассник был противником, потому что их словесная схватка уже началась). — Тебе, может, и не понять, у придурков вроде тебя друзья бывают редко, так что зависть понятна. Хотя, — усмехается, а внутри дрожит, старательно подбирая слова, вспоминая, как в таких случаях мог говорить Цуки, — я бы не советовал тебе трогать других. Можешь нарваться на кого-то вроде Цуки, — завершающее речь торжествующее выражение лица, склонить голову, смотря на противника сверху вниз, оценивающий взгляд, маленький, но решительный шаг вперёд. Ход противника.       — Да что вы, пидорасы, знаете о дружбе! — противник ничуть не обиделся, не повёлся на приманку, напротив: легко улыбнулся, одарил насмешливым взглядом и обернул слова Тадаши против него. — Ваши связи отличаются от нормальных человеческих, и дружить по-нормальному вы тоже не можете. Только с девчонками, но что там! — парень смешно сморщил нос и замолчал, ожидая следующих слов Тадаши.       У Тадаши сердце замерло, а всё внутри сжалось. Он не знал, что ответить, потому что сам себя спрашивал о том же ежедневно. Его растерянность стоила ему слишком многого. Когда первый шок прошёл, и Тадаши смог сказать что-то, это звучало довольно жалко.       — Цуки не такой! И я тоже. Мы просто дружим, а ты… Ты ничего о нас не знаешь! — звучало наигранно, потому что голос немилосердно дрожал, ведь Тадаши прекрасно знал, насколько клишированно и глупо звучал.       — Заткнись, Ямагучи, — надменно бросил противник.       И вот сейчас это, чёрт возьми, было чертой, которую не следовало переходить! Потому что Тадаши резко выдохнул, улыбнулся той улыбкой, на которую даже Цуки смотрел с каким-то подобием трепета, и бросился вперёд, впечатывая кулак в лицо противнику, оставляя на нём фингал. Противник пошатнулся, потому что не ожидал атаки и был испуган «боевой улыбкой» Тадаши; назвал его бешеным и убежал. Тадаши остановился, тяжело дыша.       Возможно, он наконец-то понял. Цуки мог говорить ему заткнуться, но только Цуки. Никто больше не имел такого права, и то, что казалось привычным и даже немного родным от Цуки, было безнравственным нарушением границ от других, терпеть которое Тадаши не собирался. Однажды Тадаши обязательно поговорит об этом с Цуки, но пока что у него не было достаточно сил для этого, и он останавливался на отстаивании своих границ перед другими.       — Так и знал, — протянул насмешливый голос, полный эмоций, которые не вызовет никто, кроме Тадаши, — что тебя нельзя оставлять одного, не доводя до класса. Весь дрожишь. Что-то успело случиться.       — Прости, Цуки, — сказал Тадаши, слегка улыбнувшись и повернувшись к Цуки лицом, видя его приподнятые уголки губ.       — Идём.       Цуки положил руку Тадаши на плечи, и они вошли в класс вместе. Поверженный противник посмотрел было в их сторону, но один взгляд Цуки заставил его заткнуться, вероятно, надолго, и тихо сесть за парту в своём углу, спрятавшись за соседом. Тадаши почувствовал прилив восхищения Цуки и прижался к нему поближе, словно случайно во время ходьбы. Цуки промолчал и не придвинулся в ответ, но и не сделал ничего, чтобы оказаться дальше.       И пусть это было совсем не ответом, Тадаши казалось, что завтра утром ему будет легче, чем обычно. Он сделал для себя выводы из сегодняшней перепалки, и эти выводы очень помогли ему. Беспокойство останется, но совсем другое и намного слабее. А пока Тадаши просто будет наслаждаться общением с Цуки, несмотря ни на что.