Рождественская омела

В Норе царил привычный предрождественский хаос. Воздух был густ от запахов жареного гуся, имбирного печенья и волшебных гирлянд, которые то и дело взрывались разноцветными искрами, если на них слишком пристально смотрели. Гарри и Рон обменивались карточками с волшебниками и поедали шоколадных лягушек, Гермиона и Джинни о чём-то спорили, смеясь, а мистер Уизли с восхищением разглядывал маггловскую электрическую гирлянду. Фред, чьё лицо давно порозовело не только от жара камина, с очередным победным кличем осушил бокал с огненным виски. Он был уже в том состоянии, когда пол кажется чуть зыбким, а собственные ноги — чужими и непослушными. — Фред Уизли! — грозный голос миссис Уизли прорвался сквозь общий гам. — Ещё один глоток, и я отправлю тебя проспаться! Ты еле на ногах стоишь! — Но, мама, это же праздничный тонус! — попытался возразить он, но язык уже заплетался. Миссис Уизли, вздохнув, взяла сына под руку и повела вверх по скрипучей лестнице. — В свободной комнате на втором этаже. И ни звука! Она отворила дверь и мягко подтолкнула его внутрь. Фред, спотыкаясь, ввалился в полумрак. Комната была тихой и прохладной после шумной гостиной. Он сделал несколько неуверенных шагов и наткнулся ногой на что-то мягкое. — Ай! Тихий возглас заставил его вздрогнуть. Приглядевшись, Фред увидел на кровати скомканное одеяло, из-под которого на него смотрели сонные, но ясные глаза. — Вивьен? — просиял он, узнав студентку, гостившую у них по обмену из Шармбатона. — Что ты тут делаешь? — Я пыталась сосредоточиться, Фред, — она приподнялась на локте, поправляя растрепавшиеся каштановые волосы. Щёки её пылали. — Огненное виски... оно очень коварное. Я просто прилегла на минутку. — Прости, — Фред плюхнулся на край кровати, с трудом удерживая равновесие. — Меня сослали в изгнание. Вивьен фыркнула, но не смогла сдержать улыбки. — Ты похож на щенка, которого выгнали за то, что съел весь праздничный пудинг. Давай сюда. Она встала, немного покачиваясь, но всё же гораздо устойчивее него, и помогла ему улечься получше. Фред тяжело рухнул на подушки. — Спасибо, — пробормотал он. — А я думал, ты внизу, с остальными. — Была. Но стало слишком жарко и шумно. А здесь пахнет хвоей и спокойствием, — она устроилась рядом, прислонившись спиной к стене. Они сидели в тишине несколько минут, слушая, как за стеной взрывается очередная гирлянда и раздаётся возмущённый крик миссис Уизли. — Странно, — вдруг сказал Фред, глядя в потолок. — Ты уже две недели здесь, а мы, кажется, ни разу нормально не поговорили. Вивьен улыбнулась. — Ты и Джордж всегда заняты. Ваши шутки, ваша лавка... вы как маленький ураган. За вами сложно уследить, вас можно только пережить. Фред повернул голову к ней. При тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь окно, она казалась загадочной и очень милой. Её рождественский свитер с оленями был огромным и явно от мамы. — Ну, сейчас ураган обезврежен, — усмехнулся он, и в его глазах мелькнула тёплая, расслабленная искорка, которую Вивьен видела впервые. — В полном твоём распоряжении. Они болтали ещё минут десять — о Шармбатоне, о «Волшебных шалостях», о том, как Вивьен сначала не могла отличить Фреда от Джорджа. Разговор тек легко и непринуждённо, будто таящий лёд, и с каждым словом напряжение в комнате, сначала лёгкое, как паутина, становилось всё ощутимее, сладким грузом оседая где-то под рёбрами. — Знаешь, — с нарочитой серьёзностью сказал Фред, указывая пальцем в пустоту. — По всем правилам, если бы здесь висела омела, нам пришлось бы поцеловаться. Рождественский долг. Дело чести. Вивьен подняла брови, стараясь сохранить безмятежное выражение лица, хотя уголки губ уже предательски подрагивали. — Во-первых, омела висит в гостиной. А во-вторых, — она огляделась с преувеличенной важностью, медленно проводя взглядом по углам, — я не вижу здесь ни единой волшебной ягодки. Ни травинки. Так что твой долг аннулирован. Счастливого Рождества. — Жаль, — вздохнул Фред с такой комичной, преувеличенной грустью, что Вивьен не сдержала смешка. Но в его вздохе была и тень чего-то настоящего — лёгкое, едва уловимое сожаление, промелькнувшее в глубине глаз. А потом она посмотрела на него — на его взъерошенные рыжие волосы, торчащие в разные стороны, на умные, подшучивающие глаза, которые сейчас смотрели на неё без привычной защитной маски озорства, на эту обаятельную, бесшабашную уязвимость пьяного, смешного, внезапно очень искреннего мальчишки — и сердце её ёкнуло. Разум отступил, уступив место порыву, сладкому и неотвратимому. Она сама потянулась к нему. Их губы встретились сначала неуверенно, почти невинно, в нежном, вопросительном прикосновении. Это должен был быть всего лишь один шутливый, легкий поцелуй, точка в игре. Но что-то щёлкнуло в наэлектризованном воздухе между ними. Шутка кончилась, испарилась, как дым. Фред замер на миг от неожиданности, а затем ответил на её движение с внезапной сосредоточенностью. Его рука, тёплая и чуть шершавая, коснулась её щеки, и поцелуй изменился, стал глубже, настойчивее, обрёл вкус. В нём чувствовался пряный, обжигающий вкус виски и что-то неуловимо сладкое — может, имбирное печенье, а может, просто собственное, давно забытое волнение. Он поцеловал девушку снова, и теперь в этом не было ничего шутливого, только жадное, обоюдное любопытство. Его руки скользнули под огромный рождественский свитер, ладони прикоснулись к тёплой, гладкой коже на её талии. Вивьен вздрогнула от неожиданности и контраста температур, и тихий, сдавленный стон вырвался у неё из груди. Её пальцы вцепились в его спутанные рыжие волосы, притягивая ближе. Дыхание сперлось, стало прерывистым и горячим, общим на двоих. Они смеялись, спотыкались, сбрасывая одежду — неловко, торопливо, но с ликующей радостью. Пряжка на его джинсах никак не хотела поддаваться, и Фред с комичным, отчаянным рычанием боролся с ней, пока Вивьен, смеясь ему прямо в губы, наконец не расстегнула застёжку сама. Этот смех — счастливый, немного истеричный — только подливал масла в огонь, делая каждое прикосновение более желанным, а каждое движение — более безудержным, лишённым стыда. Всё происходило с какой-то сладкой, неукротимой стремительностью, будто они боялись, что заклятье вот-вот рассеется. Тёплая кожа под дрожащими, исследующими пальцами. Прерывистое дыхание, смешивающееся в единый, учащённый такт. Запах хвои от венка на двери и далёкий, приглушённый шум праздника за стеной. В этой маленькой, полу тёмной комнате, за стенами которой бушевала чужая весёлая жизнь, они создали свой собственный, тихий и жаркий мир, полный шёпота, смеха и взаимного открытия.

***

Утро застало их среди смятых простыней, в луже бледного зимнего солнца, пробивавшегося сквозь пыльное стекло. Фред проснулся первым, и первым же ощущением стала не привычная утренняя готовность к шалости, а глубокая, невесомая ясность. Голова не гудела — странно, ведь вчерашнее огненное виски должно было оставить хоть какой-то след. Вместо этого внутри царила тишина, будто все внутренние диалоги, все планы и шутки уснули, уступив место спокойной, сонной пустоте. Он лежал на спине, не шевелясь, и смотрел на спящую Вивьен. Она повернулась к нему лицом, и рассыпавшиеся по подушке каштановые волосы создавали тёмный, мягкий ореол вокруг головы. Солнечный луч, пробившийся сквозь заледенелое стекло, золотил ресницы и тонкую, едва заметную линию веснушек на переносице. Её дыхание было ровным и глубоким, губы слегка приоткрыты. Она выглядела одновременно удивительно молодой и безмерно далекой от той девушки, что вчера смущённо пряталась под одеялом. Фред наблюдал за ней с тихим, почти благоговейным любопытством, как будто изучал сложнейший и красивейший механизм, который вдруг оказался в его полном, хрупком распоряжении. Он не решался пошевелиться, боясь разрушить этот миг. Память возвращалась к нему обрывками: её сонные глаза в полумраке, смех, смешанный с его, пальцы, запутывающиеся в его волосах, шёпот, горячий и липкий от поцелуя, прямо в ухо. Неловкость, стремительность, восторг от того, что всё получается, даже если выходит неловко. Это не было похоже на их с Джорджем изобретения — там всегда был чёткий план, пусть и безумный. Здесь плана не было. Было только падение в тёплую, тёмную воду незнакомого ощущения, и падать было не страшно, потому что падали они вместе. Вивьен пошевелилась, брови слегка дрогнули, а затем открылись глаза. Секунду она смотрела в потолок с чистым, непонимающим взглядом только что проснувшегося человека, а потом повернула голову и встретила его пристальный взгляд. На лице промелькнула волна эмоций: краткий испуг, мгновенное смущение, попытка сообразить, где она и что произошло, и наконец — медленное, сонное узнавание. Щёки покрылись лёгким румянцем, но она не отвела глаз. — Привет, — прошептала она, и голос был хриплым от сна. — Привет, — так же тихо ответил Фред. Его собственный голос прозвучал чужим — без привычной насмешливой ноты, просто глухо и тепло. Они лежали, глядя друг на друга, и эта тишина была гуще и значительнее любых слов. Шум из дома ещё не начался — был только предрассветный покой. — У тебя болит голова? — наконец спросила Вивьен, и в уголках губ заплясали первые намёки на улыбку. — Странно, но нет, — Фред улыбнулся в ответ. — Кажется, твоё общество обладает целебными свойствами. Или это был очень хороший виски. — Или и то, и другое, — она прикрыла лицо ладонью, но сквозь пальцы было видно, как она улыбается. — Мерлинова борода! Мы были очень пьяны. — Не настолько, — быстро сказал Фред, и тут же почувствовал, как сам покраснел от этой внезапной серьёзности. Он потянулся и осторожно, одним пальцем, отодвинул её ладонь от лица. — То есть, да, были. Но я всё помню. Каждую секунду. Он сказал это с такой нехарактерной для него прямотой, что Вивьен перестала улыбаться и посмотрела на него с новым, изучающим интересом. Она видела его только в движении — смеющимся, кричащим, затевающим хаос. Видела его как часть неразделимого целого с Джорджем. Теперь он лежал перед ней неподвижный, и утренний свет, казалось, разбирал его на части. Даже в его глазах не осталось и тени былой шутки. Была только уязвимость и что-то похожее на вопрос. — И я, — тихо призналась она. — Я тоже всё помню. Девушка перевернулась на бок, чтобы смотреть на него, и одеяло сползло с её плеча, обнажив тёплую кожу и линию ключицы. Фред невольно проследил взглядом за этим движением, и в животе у него сладко и тепло ёкнуло. Воспоминание о том, как эта кожа ощущалась под его губами, было настолько живым, что ему захотелось потянуться и повторить это прямо сейчас. Но он сдержался. Всё было слишком ново, слишком хрупко. — И о чём же ты думаешь? — спросила она, подпирая голову рукой. Взгляд был тёплым и открытым, без намёка на сожаление или защиту. — Думаю, — начал Фред медленно, подбирая слова, — что это было значительно лучше, чем подарок от Макгонагалл. И даже увлекательнее, чем наш первый успешный взрыв в школьном туалете. Это было... — он замолчал, ища сравнение, и не нашёл. — Это просто было. И это было правильно. Вивьен рассмеялась, тихим, счастливым смехом, и протянула руку. Пальцы коснулись его груди, провели по линии скулы, потом по щеке, на которой начинала выступать щетина, и этот простой, нежный жест заставил всё его тело отозваться приятными мурашками. — Ты сейчас не похож на Фреда Уизли, — прошептала она. — А на кого же я похож? — На человека, который только что сделал что-то важное и ещё сам не понял, насколько. Он накрыл её ладонь своей, прижал к щеке и на мгновение закрыл глаза. Контраст заставил его вздрогнуть: её пальцы были прохладными, а его собственная кожа под ними — обжигающе горячей. — А ты? О чём думаешь ты? — спросил он, не открывая глаз. — Думаю о том, как странно пахнет в этой комнате, — сказала она задумчиво. — Хвоя, пыль, старые книги... и мы. Наш сон, наша кожа. Это новый запах. И он мне нравится. — А ещё я думаю, — продолжила она, и её голос стал ещё тише, — что боялась спуститься вчера вниз, потому что чувствовала себя чужой. А сейчас... сейчас я боюсь спускаться вниз, потому что всё изменилось. И я не знаю, как теперь на всё это смотреть. На тебя, на Джорджа, на твою маму. Фред открыл глаза. Это был правильный, важный страх. Он сам его чувствовал, только не мог сформулировать. — Мы можем ничего не говорить, — предложил он. — Скажем, что я проспал до обеда, а ты читала. У нас в семье все вечно что-то скрывают, никто и не удивится. — А ты хочешь скрывать? — прямо спросила Вивьен. Фред помолчал, глядя в её карие глаза, в которых теперь плавала тень серьёзности. — Нет, — честно сказал он. — Я хочу, чтобы Джордж сквозь землю провалился от зависти, когда он увидит, что ты смотришь на меня так, как смотришь сейчас. Хочу, чтобы мама причитала, но втайне была рада. Хочу смотреть, как ты смеёшься, когда гирлянда опять взорвётся кому-то на голову. Но... — он вздохнул. — Я не знаю, чего хочешь ты. И я не хочу ничего портить. Вивьен улыбнулась, и в улыбке было столько нежности, что у Фреда перехватило дыхание. — Ты ничего не портишь, Фред. Наоборот. Всё было идеально не идеально. Как и должно быть. А насчёт спуска вниз — она придвинулась к нему ближе, так что их лбы почти соприкоснулись, и он почувствовал её тёплое дыхание на своих губах. — Давай пообещаем друг другу одно: что бы ни случилось там, внизу, это — здесь — было настоящим. И это только наше. А там... там посмотрим. Она поцеловала его — не страстно, как вчера, а медленно, глубоко, будто ставя точку в их ночном разговоре и открывая новую, дневную главу. В этом поцелуе было обещание и вопрос одновременно. Когда они наконец разомлели и разлепились, из-за двери донёсся приглушённый грохот — это, судя по всему, уронили поднос или упала гирлянда. Потом голос миссис Уизли: «Джордж Фабиан Уизли, если это опять твои самовзрывающиеся конфетти!». Жизнь в Норе просыпалась. Фред и Вивьен переглянулись и одновременно фыркнули. Напряжение растворилось, сменившись сговорчивым, почти озорным пониманием. — Значит, вниз? — спросил Фред, уже снова обретая в голосе привычные нотки. — Вниз, — кивнула Вивьен. — Но сначала найди мой свитер. Или дай свой. Я не могу спуститься в чём мать родила, даже если это волшебный дом. Они поднялись, неловкие и смешные, отыскивая разбросанную по комнате одежду. Фред натянул джинсы и, поймав взгляд Вивьен, ловко набросил на неё свой огромный, тёплый свитер. Она утонула в нём, засучила рукава и, поймав его за руку, притянула к себе для последнего, быстрого поцелуя. — Готов? — спросила она. — Всегда, — бодро ответил он, но в его глазах было то же самое тихое, серьёзное понимание, что и у неё. Он открыл дверь, пропустил вперёд, и они вышли на скрипучую лестницу, навстречу запаху жареного бекона, голосам и рождественскому хаосу, который теперь казался не просто фоном, а продолжением их собственной, только что сотканной, тайной магии.

***

Внизу их ждал рождественский завтрак, и если Фред внутренне готовился к осаде вопросов, то реальность оказалась мягче и сложнее. Семья Уизли, поглощённая собственным хаосом, встретила их не как пару заговорщиков, а как двух запоздавших участников пира. — А, вот и соня! — крикнул Джордж, швырнув в Фреда смятый бумажный фантик от шоколадной лягушки. — Мы уже думали, ты впал в кому от раскаяния. Вивьен, не слушай его оправданий, он всегда так — набедокурит, а потом отсыпается, как невинная овечка. Фред поймал фантик, не глядя запустил его обратно и сел на единственное свободное место за столом — как раз между Вивьен и Джинни. Он чувствовал, как его брат смотрит на него с любопытством, но не с подозрением. Младший искал в его лице следы их обычной, общей истории, а не новой, отдельной. И старший, к собственному удивлению, не чувствовал желания хвастаться. — Я не спал, — с нарочитой важностью объявил Фред, наливая себе чай. — Я проводил стратегическое совещание. Обсуждали слабые места в обороне Норы на случай вторжения Пожирателей. Вив — невероятный тактик. Девушка фыркнула в свою тарелку с овсянкой, и ухо, обращённое к нему, покраснело. — Совершенно верно, — сказала она, поднимая на Фреда абсолютно серьёзный взгляд. — Главный вывод — взрывающиеся гирлянды следует размещать на нижних ступенях лестницы. Это деморализует противника в самом начале. — Блестяще! — воскликнул Фред, и их взгляды встретились на секунду, полной тёплого, понятного только им двоим юмора. И тут вмешалась миссис Уизли. Она поставила перед Фредом тарелку с яичницей и беконом и на мгновение задержала руку на его плече. Её взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул от его ещё мокрых от умывания волос к Вивьен в его огромном свитере, который та так и не сняла, а затем обратно к лицу сына. В глазах женщины не было ни гнева, ни осуждения. — Надеюсь, ты всё-таки дал бедной девушке поспать, а не мучил её своими глупостями до утра, — сказала она, но в её голосе не было привычной суровой ноты. Это было скорее риторическое замечание, граничащее с благословением. — Мама, я оскорблён, — парировал Фред, но под столом его нога невольно нашла ногу Вивьен. Он почувствовал, как она слегка дёрнулась, а затем прижалась к нему в ответ. Эта крошечная, тайная точка контакта среди утреннего гама была мощнее любого признания. Завтрак продолжился. Гермиона что-то увлечённо объясняла Рону про свойства омелы, мистер Уизли пытался заставить маггловскую гирлянду мигать в такт волшебной музыке, Джинни и Джордж затеяли битву на хлопушках. Фред и Вивьен были внутри этого вихря, и кажется вокруг них образовался магический купол невидимости. Они ловили взгляды друг друга через стол, обменивались улыбками, когда что-то шло не по плану, и их пальцы раз или два случайно встретились, передавая друг другу кусочек тоста или солонку. Это было не сокрытие. Это было постепенное, осторожное включение их новой реальности в ткань старой, семейной. Днём, когда все разбрелись кто куда — одни играть в волшебные шахматы, другие приводить в порядок кухню, — Фред нашёл Вивьен в гостиной. Она сидела у окна, завернувшись в плед, и смотрела, как за окном кружится редкий снег. На столе перед ней лежала открытая книга, но та даже не притронулась к ней. — Мечтаешь? — спросил он, опускаясь на диван рядом. — Смотрю на снег и думаю, что в Шармбатоне, наверное, уже всё белое, — сказала она, не оборачиваясь. — Горы, крыши... всё. Здесь снег не такой, как там. — Ты скучаешь по дому, — констатировал Фред. Внезапно у него засосало под ложечкой. Он думал только о том, что происходит здесь и сейчас, а она уже мысленно возвращалась в свою жизнь, которая была так далеко. Девушка повернулась к нему, и в девичьих глазах он увидел ту же смесь чувств, что бушевала в нём. — Да. И нет. Всё смешалось. Я буду скучать по этому, — она сделала широкий жест рукой, охватывая и ёлку, и камин, и скрипучую лестницу. — По этому хаосу. По твоей маме, которая кричит, но в её крике столько... жизни. По Джорджу, который всё время подшучивает. Даже по этим ужасным свитерам. — Она потянула за рукав своего (вернее, его) свитера, и Фред улыбнулся. — А ещё, — добавила она тише, — я буду скучать по комнате под крышей. И по тишине в ней. Фред потянулся и взял её руку, спрятанную в складках пледа. Её пальцы были холодными. Он согревал их в своих ладонях. — Когда ты уезжаешь? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ. Программа обмена заканчивалась сразу после Рождества. — Через четыре дня, — прошептала она. — Поезд отходит с платформы три четверти тридцать первого декабря. — Это ещё целая вечность, — с натянутым оптимизмом сказал Фред, но голос его дрогнул. Четыре дня. Девяносто шесть часов. И потом — неизвестность. Шармбатон. Сотни миль. Письма? Совы летают медленно. А он... он никогда не был хорош в письмах. Он был хорош в делах, в жестах, в том, чтобы быть рядом. — Фред, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Не надо. Не надо строить планы или притворяться, что это легко. У нас есть четыре дня. Давай просто... будем. Как вчера. Как сегодня утром. Без обязательств на будущее, которое мы не можем контролировать. Он хотел возразить. Хотел сказать, что всё может контролировать, что они с Джорджем всегда всё контролировали. Но он смотрел в её серьёзные глаза и понимал: она была права. Их магия, их волшебство было здесь и сейчас. Оно не было заклинанием на вечность. Оно было похоже на те самые взрывающиеся гирлянды — ослепительно ярким, тёплым и неизбежно недолговечным. — Ладно, — сдался он, и его улыбка стала настоящей, хоть и печальной. — Просто будем. Но я требую, чтобы в эти четыре дня у нас было как минимум ещё одно приватное стратегическое совещание. С полноценной разведкой и... тактическими занятиями. Вивьен рассмеялась, и в её смехе слышалось и облегчение, и та же самая сладкая грусть. — Договорились, капитан Уизли. За окном беззвучно падал густой снег, заваливая следы на крыльце и окончательно отгораживая их маленький мир от всего остального. Тишина вокруг была мирной, тёплой и абсолютно заслуженной.