Проклятый кот

Минхо, белоснежный кот с золотыми глазами, словно вырезанный из лунного света, всегда ощущал себя немного другим. Его домом была пыльная мансарда старого заброшенного дома. В этом царстве из забытых сундуков, пожелтевших газет и солнечных лучей, пробивающихся сквозь щели в черепице он и его лучший друг Сони чувствовали себя полноправными хозяевами. В мире, полном пушистых хвостов и игривых мурлыканий, его особенность была скрыта. Проклятие давало о себе знать лишь в полнолуние, когда блики лунных лучей начинали танцевать, как звёздная пыль. Он был вынужден носить этот груз в себе, не рассказывая даже лучшему другу — чёрно-белому коту с карими глазами и нелепыми пятнами на боках и мордочке, словно природа, не долго думая, выплеснула на него немного чёрной туши. Однажды, когда за окном затяжной осенний дождь забарабанил по крыше, они сидели в своём любимом уголке — у небольшого слухового окна. Минхо прижался лбом к прохладному треснувшему стеклу, наблюдая, как светлые капли, словно слёзы неба, скользят по стеклу. Его тяжёлый вздох нарушил шум барабанящего по крыше дождя. — Я монстр, Сони, — выдохнул он, и его голос задрожал, нарушая уютную тишину в их убежище. Сони, который даже самый тихий вздох неприятности улавливал своими чуткими ушами, мгновенно насторожился, отложив в сторону недоеденную сардинку, которую тот стащил невесть где. Его уши, словно два локатора, повернулись в сторону друга. — Почему же? — отозвался он, и вся его тушка, от кончика дëргающегося хвоста до нахмуренного лба, выражало глубокое беспокойство. Минхо не мог встретиться с его взглядом. Он отвернулся, уставившись на паутину в углу, свисавшую с балки, словно кружевной занавес, скрывающий его стыд. Но вместо ожидаемого отторжения он почувствовал мягкое прикосновение к спине, когда Сони сделал шаг вперёд и упёрся лбом ему в бок, без лишних слов предлагая поддержку. — Я проклят. Каждое полнолуние я превращаюсь в человека, — прошептал Минхо голосом, что почти потонул в шуме дождя. Он прикрыл глаза и уткнулся мордочкой в собственную пушистую грудку, пытаясь найти утешение в запахе своей шерсти и домашней пыли. В карих глазах Сони, отражавших тусклый свет мансарды, разлилось искреннее изумление. — О, нет! — с неподдельным ужасом воскликнул он, — Но… Минхо, каково это, быть человеком? Минхо замер, когти его передних лап впились в старый потëртый коврик, лежавший на полу. Он не ожидал такого вопроса. Вместо страха или отчуждения, его друг выглядел просто заинтересованным. Сони наклонился чуть ближе, его нос задрожал, и Минхо почувствовал, как железные оковы вокруг его сердца чуть ослабла. Он тяжко вздохнул и продолжил, покачиваясь на месте, а его белый хвост нервно бил по пыльным половицам. — Это ужасно, Сони. Ты даже не представляешь. Я становлюсь таким широким, высоким и лысым. Мне ужасно холодно без шерсти, я не понимаю, что происходит, весь наш знакомый мир искажается. Я перестаю понимать котов и слышу только их «мяу-мяу». И что ещё хуже, у меня появляется ненасытная, постыдная жажда… — Минхо замолчал, почувствовав, как волна стыда накатывает на него. Сони подкрался ближе и тут же лизнул его за ушком, успокаивающим жестом, который они всегда использовали. — Какая жажда? — поинтересовался он мягким голосом, смешанным с мурлыканьем, полным сочувствия. Минхо посмотрел в его глаза, и, видя в них только заботу и преданность, отражённые в тусклом свете мансарды, решился сказать это вслух. — Я хочу… затискать всех котов в округе. Всё, чего я хочу — это просто прижать их к себе, вдавить в этот голый, холодный комок кожи и костей, и… — он не смог продолжить, чувствуя, как всё тело сжимается от стыда. — Ох, котья мать! Какой кошмар! — воскликнул Сони. Его глаза стали круглыми, как блюдечки, от ужаса. Но, несмотря на это, он не отпрыгнул и не ощетинился, а напротив, прижался ещё сильнее. Он подошёл вплотную к Минхо, посмотрел на него с безграничным сочувствием и вдруг предложил: — Давай я буду с тобой в следующее полнолуние. Прямо здесь. Мы будем вместе, и тебе не будет так холодно среди наших старых вещей. И я смогу защитить других котиков от твоей… этой ужасной жажды. Минхо был потрясён. Он думал, что друг его прогонит с их общего пристанища, осудит, но вместо этого Сони предлагал разделить с ним его самую страшную ночь. Он долго смотрел в тёмные, верные глаза друга, и в конце концов, почувствовав облегчение, похожее на первый луч солнца после долгой бури, согласился. Они свернулись калачиком прямо у окна, за которым расстилался мокрый от дождя город. Их хвосты переплелись на пыльном коврике, как нерушимый знак доверия. Минхо чувствовал, как пушистая, тёплая тушка Сони прижимается к нему, а его маленькие лапки, пахнущие сардинкой и деревянным домом, согревают его лучше любого солнца. Когда наступило полнолуние, серебристый свет хлынул в окно, заливая их убежище призрачным сиянием. Минхо почувствовал, как его тело начинает меняться, вытягиваться. Сони отпрыгнул в сторону, его уши прижались к голове от удивления и осторожности, а хвост нервно подёргивался, сметая на полу куски рваных газет. Превращённый Минхо, высокий и бледный в лунном свете, неуклюже потянулся к другу, боясь увидеть в его глазах ужас, но тот, видя его растерянность в этом новом, непривычном теле, не убежал. Он медленно, осторожно подошёл ближе, обнюхивая воздух в попытке найти в этом странном запахе знакомую ноту своего знакомого Минхо. И когда он её уловил, он смягчился. — Сони… — сказал Минхо, и его человеческий голос прозвучал непривычно громко в тишине мансарды. Чёрно-белый кот что-то осторожно ответил ему, но теперь это было просто тихое «мяу». Он походил вокруг него, обнюхивая пыльный пол и его босые ноги, а Минхо всё так же смотрел на него умоляющим взглядом. Немного поколебавшись в нерешительности, Сони всё же совершил прыжок веры. Он запрыгнул на сложенное рядом проеденное молью стёганое одеяло, а с него — на колени к Минхо и свернулся там тёплым, пушистым калачиком. Минхо протянул большую, бледную и неуклюжую руку и, затаив дыхание, начал гладить. Его пальцы погрузились в мягкую, знакомую шерсть. Он чуть прижал Сони к своей груди, и тот замурлыкал так громко, что казалось, вибрирует всё пространство вокруг них двоих. Он аккуратно взял Сони на руки, улёгся на бок на коврике, прижав его спиной к себе, словно живую грелку. Гладя мохнатое пузико кота, Минхо больше не чувствовал пронизывающего холода от ветра, что дул сквозь треснутое окно, ведь тепло от мурлыкающего Сони наполняло его собой, прогоняя одиночество. Дикая, постыдная жажда тискать котов была удовлетворена, ведь он тискал самого лучшего из них, и тому это явно нравилось, а чувство неправильности и уродства, которое всегда сжимало его горло в эти ночи, отступило, растворившись в мирном тарахтении маленького моторчика пушистого друга. Он был всё ещё человеком, но впервые за всё время проклятия он чувствовал себя просто Минхо — другом Сони. И, может быть, в следующий раз, когда полная луна заглянет в их окно, он больше не будет так бояться своего превращения, ведь самый лучший кот будет рядом.