—
22 октября 2025 г., 15:59
Когда ты находишься в точке, откуда не можешь сдвинуться ни вперед ни назад, какую бы координатную прямую ни выбрал, в застывшем кубике радужного желе (с десяток таких сейчас в моем холодильнике) или просто зависнув на мгновение в воздухе, как в старых «Енотах» (с черточками, которые когда-то были твоей анимацией, сраный Сирил Снир¹ с золотым зубом), нет смысла дергаться. Я знал это неделю назад, точно так же как это было предельно ясно еще в 1996 — примерно так. Я был уверен, что все в порядке, что к этому привыкаешь, поэтому без разницы — ты в стагнации, в кататоническом ступоре, смотришь на весь этот мир безучастно, вращая глазными яблоками, моргаешь и щуришься, чтобы разглядеть получше, но на самом деле не можешь ничего сделать по-настоящему. Если только в музыке. Если только...
Я нахожу себя перед окном во всю стену, за стеклом которого — плато из камня и мха (сплошной камень и мох, иногда — останки мелких животных для моих картин), ветер, который ласкает редкую, едва побившуюся, но уже обреченную траву. Примерно в то же время я и выбрал для себя эту землю бесконечного умирания, правда? Землю, где совершенно законно можно было бы зависать. И в этот момент, когда я смотрю на пластиковый пакет, вырвавшийся, должно быть, из моего собственного бака снаружи, я думаю о том, что все еще жду,
пока готовлю желе на день рождения дочери,
пока пытаюсь (безуспешно) преодолеть этот экзистенциальный кризис в Исландии,
пока наблюдаю за мусором за окном...
Я все еще жду хотя бы звонка — знаешь, четырех слов вроде «привет, Дермот, как оно?»... Ты говоришь так много, и множество слов превращается в мешанину у тебя во рту. И ты больше улыбаешься, чем я это помню, намного больше теперь. И все это, конечно, для других. Так было всегда, и не то чтобы следовало ожидать чего-то другого,
и тем не менее я жду
до сих пор.
Навязчивые мысли никуда не уходят, просто немного притупляются со временем, например, особенно исчезают, если наблюдать за пластиковым пакетом, с которым все еще играет ветер. Или они усиливаются, если провести аналогию — непрошенную, совершенно ненужную аналогию с самим собой, и тогда станет тошно. Сказал бы, что это от травки, но в большей степени это из-за тебя.
Я думаю, что надо поставить чайник — заварить какой-нибудь пуэр, чтобы глотками затолкать эти мысли поглубже, чтобы кипятком их выжечь. Пластик быстро плавится — я тоже, если подумать о твоих горячих ладонях — таких, будто у тебя никогда не проходила лихорадка.
Я столько раз говорил о своем опыте — о том, что он мне не понравился, — чтобы донести один-единственный посыл, раз мы могли общаться только через яркие заголовки, написанные капсом: позвони мне, блядь, как обещал. С тобой — не понравилось. С таким тобой — нет. Под кайфом, когда тебе насрать на все, что происходит, когда пробелов больше, чем реальности, за которую можно зацепиться, когда и цепляться-то можно только за звуки, которые ты издаешь, когда тебе действительно хорошо (пара жалких секунд, и все кончено)... Я знаю, о чем говорю, и ты это тоже знаешь — мы же по-настоящему никогда не были чистыми, значит, все не считается... Я вообще не уверен, что ты на самом деле умеешь считать.
И я сажусь за старенькое фоно, которое не слишком настроено, чтобы выдать хоть что-то, кроме та-да-да-да-да и бам-бам, и медленно перебираю клавиши, эти крупные ламантиновые кости, выброшенные на берег, отшлифованные соленой водой до блеска, от которого режет глаза... Я все равно их заляпал — не знаю чем. Может, даже сладким радужным желе. Они отчетливо залипают.
Мне нравится, как это звучит в демо —
та-м-м... бам-м-м... клац... клац... чпок...
Все получается слишком печально — та-да-да, я жду тебя, я все еще жду... ты можешь получить что угодно, но не можешь получить меня... смешно, потому что мне даже слова не подчиняются и получается какой-то нестройный ряд, из которого я никак не могу извлечь иной смысл, кроме бесконечного созерцания бледного пейзажа.
Это наталкивает непроизвольно на мысль о том, что так можно провести вечность — не здесь, в Исландии, а где бы то ни было еще, в собственных мечтах, например, о далеком и одиноком, неочерченном никем острове, о нетронутом богами месте, о песке, таком горячем, как твои ладони, о мягкой, грязной от обилия скрученных стеблей и мелких листков воде... Кажется, там могли бы жить ламантины? И я перекатываю на языке это слово, так гладко скользящее по небу, обволакивающее, живое и в складках нежной кожи... Я замираю, когда у меня заканчиваются ноты для того, чтобы все это описать...
Не знаю, сколько в действительности я нахожусь в этом отрешенном состоянии — погода портится, и я чувствую приближение шквального ветра, даже слышу его, хотя это невозможно, потому что сюда — как и отсюда, конечно, — не проникает ни единого звука. Но шум нарастает, и это становится еще одним нарративом, как залипшие клавиши, еще одним символом бесконечного застревания в прошлом. Я закрываю глаза. Откидываюсь на спинку стула и, слегка покачиваясь, медленно погружаюсь в транс.
Я хотел поставить чайник, кажется.
Я хотел, чтобы ты еще раз прикоснулся ко мне.
–
Телефонный звонок врезается своей остротой, будто хочет распотрошить тишину, грубо и неестественно для всего живого растащить ее внутренности. Я бросаю быстрый взгляд на дисплей, наскоро вытираю влажные, все в каплях проточной воды руки, хватаясь, будто беспомощный утопающий, за полотенце. Это Джейми — значит, он получил мое письмо, всего-то... — Говори, — я отхожу подальше, щелкнув кнопку громкой связи, — я занят немного... — Большой день, да? — он выдыхает судорожно (по крайней мере мне так кажется, а может, он просто под кайфом). — Для поздравления еще рано? — Послезавтра, — я бросаю ему это слово через плечо, как если бы Джейми находился сейчас здесь, со мной, — можешь набрать послезавтра — Сьюзи и Мисси будут тут, так что... — Да по хер, — довольно грубо, но я ему это прощаю, сделав ставку на кайф, — я просмотрел твою демку, и я... — Что думаешь? — мы переходим к делу. — Во-первых, это просто красиво, — он всегда начинает с того, чтобы обозначить главное, — ты знаешь, что я люблю тебя и люблю все, что ты делаешь, но это... черт, знаешь, радиостанции будут рвать свои жопы, чтобы это заполучить. — Ну да. Очередной питательный трек для моих (наших) счетов. Меня подташнивает — а следом отчетливо так тошнит, как всегда бывает, когда у меня нервы на пределе. Я набираю в ладонь немного воды из-под крана и полощу рот — ничего. Заведомо ничего, мне уже не двадцать (даже, блядь, не тридцать), чтобы переживать о таких вещах. Но сердце все равно заходится в неестественно быстром ритме, меня все равно потряхивает, а комок в горле никуда не исчезает. Я выпрямляюсь. Вытираюсь краем футболки и, схватив несколько креманок с соком, растворенным желатином и сахаром, бреду, спотыкаясь, к холодильнику. — Только не думай, что это плохо, — Джейми возвращает меня к реальности, — пожалуйста, не думай, что чем больше тебя замечают, тем хуже, знаешь, тем... — На этот раз все по-другому, — я успеваю перебить его, пока он не наболтал лишнего (я не такой уж хороший друг, а Джейми не такой уж мудак), — потому что я хочу, чтобы заметили. — О... — ему не сложить этот пазл, нет, — в ожидании дня, когда ты будешь со мной, любовь моя? Ненавижу, когда Джейми меня цитирует. Почему-то именно сейчас, сквозь треск телефонных сигналов, это звучит жалко. Убого, на самом деле, и тошнота возвращается. — Прекрати, — я хлопаю дверцей со всей силы: не удивительно, если там, внутри, все расплещется к херам, — это все, что ты хотел сказать? — Ну да, — он делает глубокую затяжку, — кроме того, что я тоже набросал кое-что — это было во-вторых, — и, если ты не слишком будешь занят подготовкой ко дню рождения малышки, то, может, посмотришь? Сделаем немного повеселее, да? Немного радужнее? Куда уж. — Я проверю ящик. Я обещаю, хотя на самом деле опустошен всем этим дерьмом, которое только что сделал, так что планирую заниматься еще одной порцией желе, точно у меня в планах затопить им всю Исландию. Она будет похоронена под тоннами колыхающейся радужной субстанции, и я тоже захлебнусь в ней — наконец-то. — Ты ведь... — Джейми колеблется, — ты не передумаешь? Теперь ему кажется, что меня это спугнуло. В каком-то смысле это действительно так, только если выворачиваешь себя наизнанку, не удивляйся, если кого-то неподалеку вырвет на тротуар. К этому я привык — почти. — Нет, — я убеждаю скорее себя, чем его, — в этом нет ничего такого, если ты думаешь... нет, если ты придаешь этому слишком большое значение. — Угу, — не получится обмануть его, по крайней мере не в настоящем моем состоянии, — ну ладненько, — очень похоже, что Джейми собирается отвалить, чтобы не надавить на меня слишком сильно, и я чувствую себя беспомощным, точно не могу в полной мере отвечать за то, что делаю, точно мне нужен его контроль, — не буду мешать тебе с тем... не знаю, чем ты там занимаешься. — Желе, — отвечаю я, — я готовлю желе. — Мило. — Есть немного. — Как бы там ни сложилось, Деймон, не смей трогать запись, потому что... — Это красиво? — Охуеть как красиво. Я мог бы даже заплакать, если бы, знаешь, был в нужном настроении, но я прослушал демку в машине, так что немного смазал себе впечатление. Джейми не слышит моей усмешки — в машине, значит, по радио, там... ну пиздец. — Я понял. — Ну, пока? — Пока. Он отключается, и остаются только гудки — вязкие и неправильные в этой тишине, слишком поверхностные, чтобы достать до сути, формирующие тонкую бензиновую пленку, и мне снова тяжело дышать. У меня ничего не получится. Заведомо не должно было получиться, но я говорил себе, что готов ждать вечность — может, это все-таки не так много, любовь моя?–
Следующие полгода — до релиза и после — я только и делаю, что без конца отвечаю на звонки. Меня это достает настолько, что в какой-то момент я отрубаю телефон, только чтобы притормозить. Тогда Джейми забрасывает меня электронными письмами с просьбой прекратить, и однажды я все-таки сдаюсь — под натиском его гневного ВКЛЮЧИ ЕБАНЫЙ ТЕЛЕФОН или RADIO X ХОЧЕТ СВОЕ ИНТЕРВЬЮ. Я уточняю, не Манчестер ли, но оказывается, что Лондон с трансляцией на альтернативу² — не то что бы меня это могло впечатлить. Как раз когда я собираюсь заварить себе какое-нибудь дерьмо из пакета — вроде Twinnings³, — раздается оглушительный перелив. Мельком взглянув на дисплей, понимаю, что номер мне не знаком. — Да? — бесцеремонно переспрашиваю я, врубив динамик; едва ли кто-то из прессы в курсе, где именно меня можно достать в Исландии. — Привет, Дамо... О нет. Я выдыхаю медленно, стараясь подавить порыв снова выдернуть телефон из розетки ко всем херам. — Привет, Грэм. Коксон звучит как Коксон после бутылки (или больше) сухого красного, как Коксон, воодушевленный порывом выебать мне мозги (когда не удалось иначе). — Давно не болтали, да? Я должен бы спросить, откуда у него этот номер, что ему вообще надо и прочее-прочее, однако на меня наваливается какая-то тупая, выворачивающая душу тоска. Я не слишком отстаю от него по этой части, если мы соревнуемся в убогих попытках догнать прошлое (следует бежать вспять, кретин), поэтому просто хмыкаю, чтобы он продолжал. — Знаешь, я слышал эту твою новую песню... — Коксон напевает нестройно, явно притормаживая и залипая, — и она довольно клевая. Какое тупое слово — клевая. Старперское слово. — Угу, спасибо, — я опускаюсь на табурет напротив трубки и пялюсь на синий немигающий экранчик с лондонским кодом. — И я тут подумал... Снова — о нет. Коксону нельзя думать, когда он бухой. — Что ты подумал? — я складываю ладони вместе, подпираю ими подбородок и медленно скольжу по вертикали — невротическое какое-то действие, которое только больше напрягает меня. — Подумал, может... Да не тяни же ты, мудак. — Грэм? — Может, она обо мне? Ха... — он выдыхает это так судорожно, будто сейчас расплачется, и я, в общем-то, готов расплакаться вместе с ним, если еще немного постараться. — Нет, конечно нет, но все же, если вдруг ты вспоминал о том, что было, думал об этой... ха, светлой надежде... Не в первом — депрессивном — варианте. — Это что-то вроде собирательного образа, — я стараюсь звучать сдержанно, отчаянно щадя его раздроченные вином чувства, — и ничего конкретного тут нет, так что, если тебе хочется так думать, ты можешь думать, но это не... — Конечно, — Грэм покорно соглашается и (я почти уверен) плотнее заворачивается в кардиган, двигая бутылку вина поближе, — я не собирался, я... я просто решил уточнить... — Не будь таким... — Занудой? — снова этот горький смешок. Таким Коксоном. — Я не имел в виду ничего такого, — продолжаю, слегка теряя терпение; чай в кружке, о котором я совершенно забыл, становится почти черным, с желтоватой, мутной пленкой по стенкам — потому что дерьмо. — Я понял, — он шмыгает носом отчетливо, что кому-нибудь неподалеку следовало бы предложить ему платок, — прости... — Не извиняйся. — Прости, что извинился. Похоже, пора с этим кончать. — Знаешь, мне пора, — я пытаюсь придумать какую-то отговорку, но только бросаю взгляд на побережье со стороны плато, — у меня тут... эм... эм... чайки стащили мусорный пакет. — Полярные чайки? — Что? — Я смотрел по телику, — я слышу звон бутылочного стекла, — знаешь, сюжет об их брачном сезоне... сейчас брачный сезон? — Понятия не имею. Мне плевать. — Они становятся агрессивными. Меня это утомляет. — Именно поэтому я должен идти. Кажется, это убеждает Коксона, потому что он кашляет, чтобы прочистить горло, но затем выдает: — Когда все испортилось, Дамо? Я не знаю, что ему сказать — типа, лет пятнадцать назад? — Не важно, — Коксону удается взять себя в руки, и я выдыхаю с облегчением, — потому что по крайней мере ты не сказал, что это, знаешь... Зря — моментом я весь напряжен и явственно ощущаю (будто мое собственное тело не принадлежит теперь мне, будто я напрочь застреваю в шавасане), как потеют ледяные ладони. Я вытираю их о штаны, медленно скользнув по бедрам, и синхронно облизываю пересохшие губы. — ...песня про Лиама, — заканчивает Коксон. Знать кого-то с одиннадцати лет означает, наверное, бесполезную пытку использовать все натянутые ухищрения театральной школы (или я просто дерьмовый актер). Знать кого-то с одиннадцати лет означает выдать себя единственной затянувшейся паузой. — О... — Грэм... — Нет, ничего, — он торопится закончить разговор, и я чувствую предательское облегчение, — ничего, я просто хотел сказать, что это клево, Дамо, и все. — Спасибо. — Удачи с чайками. Когда я слышу гудки, маниакальный разрыв, наступает опустошение — и вроде как все в норме, вроде бы даже меня не трясет, но остается горький осадок того, что на самом деле я даже не скрываюсь. Оказывается, все настолько прозрачно, что меня снова тошнит. Интересно, понял ли это Джейми. Интересно, понял ли ты. Услышал ли вообще. Хотя бы по Radio X Manchester — или где ты там сейчас, я без понятия. Я хвастаюсь за остывшую чашку — я обещаю себе прекратить так страдать. В конце концов, в этом не было ничего особенного, правда, ничего такого, чтобы застрять в таком дерьме на пятнадцать лет? Ничего такого, чтобы продолжать писать об этом? Теперь тишина раздражает меня. Я надеюсь на Джейми, который дозвонится, чтобы сообщить мне, какой я мудак, чтобы сказать, что нельзя пропадать так (а как можно?)... И больше всего добивает тот факт, что я ничего здесь не слышу — даже чаек в брачный период. А потом — еще до того, как снова раздается жалкая и жалобная предустановленная мелодия (использовать ее где-нибудь, что ли), я чувствую приближение чего-то неизбежного, будто разговор с Коксоном наконец выдернул из меня последнюю нитку — и шов разошелся, обнажая зияющую рану, пульсирующее внутри едва теплое сердце. Я не знаю кто это — и знаю одновременно. Dum spiro — spero⁴ или как-то так. Хорошему мальчику из арт-школы должно быть очевидно, но... Пару секунд я зависаю в неизвестности, потому что довести до точки сейчас ощущается липким страхом. Конец — в смысле что-то определенное — так пугает меня, будто не будет больше этой возможности улизнуть, свалить в Исландию, например, затихнуть здесь, по десять раз на дню ставя на плиту чайник, как какой-то психопат-затворник. И тем не менее надо кончать. Я глажу большим пальцем резиновую кнопку — и зажимаю, вдавливаю под самое основание. Последнее, что я слышу, — ее жалобный писк. А потом... — Эм... Привет, Дермот... Как оно? Может, это иллюзия — то, что я наконец слышу твой голос так отчетливо, хотя все еще не понимаю и половины из того, что ты говоришь. И я правда собираюсь ответить, правда, но... Я все уже сказал. Может, ты даже слышал — на Radio X Manchester. Может, все-таки сложил два и два — хоть я и не уверен до сих пор, что ты умеешь считать. ___ ¹Racoons, Cyril Sneer ²Radio X Manchester, London, Alternative ³чаечек ⁴пока дышу, я надеюсь (лат.)
