FPE: Пометка Яблочка.

Ночь пришла неожиданно. Луна круглая и бледная, как череп, поднялась над академией, заливая старые коридоры призрачным серебряным светом. В кладовке старого крыла, где они прятались уже несколько недель, было темно и душно. Пыль осела на всём — на стенах, на матах, на одежде, на лицах. Воздух, спертый и тяжёлый, пах плесенью, старой бумагой и тем особенным, тревожным запахом, который появляется только перед чем-то неизбежным. Эбби лежал на боку, поджав колени к огромному, твёрдому животу. Его дыхание было прерывистым, поверхностным... не от страха, а от того, что внутри него происходило уже несколько часов. Схватки начались ещё днём, но он молчал, не хотел пугать остальных. Думал, что это ложная тревога. Но к вечеру они стали ритмичными, сильными, выбивающими из лёгких воздух. — Ты должен был сказать раньше. голос Оливера был низким, хриплым, в нём слышалось напряжение. Он сидел на корточках рядом, его рука лежала на лбу Эбби, проверяя температуру. — У тебя уже час как схватки через каждые пять минут. — Я думал... пройдёт, прошептал Эбби, чувствуя, как новая волна боли накатывает, скручивая низ живота. Он закусил губу, чтобы не закричать, и зажмурился. Его кошачьи уши, чёрные и пушистые, были плотно прижаты к голове, почти исчезая в спутанных волосах. Хвост, обычно живой и подвижный, безвольно лежал на мате, лишь кончик его мелко подрагивал. — Пройдёт... фыркнул Эдвард из своего угла. Он сидел, привалившись к стене, и листал потрёпанную книгу, которую украл из библиотеки ещё неделю назад. — Роды не проходят, пока ребёнок не родится. Ты хоть бы предупредил, мы бы подготовились. — А как, по-твоему, мы должны были подготовиться? огрызнулась Зип, стоявшая у входа. Её драконий хвост нервно бил по стене, поднимая облачка пыли. — Пригласить акушерку? Может, мисс Циркуль позвать? Она бы точно помогла, циркулем бы разрезала. — Хватит, рявкнул Оливер, и оба замолчали. Он повернулся к Эбби, его лицо было мрачным, сосредоточенным. — Слушай меня. Мы справимся. Ты справишься. Я здесь. Мы все здесь. Эбби открыл глаза и посмотрел на него. Оливер был грязным, уставшим, под глазами залегли тени. Но в его взгляде было что-то, чего Эбби не видел раньше решимость. Не та, что двигала им в драках, а другая, более глубокая. Животная. Защитническая. — Воды отошли? спросил Эдвард, не поднимая головы от книги. — Нет... ещё нет... ответил Эбби. — Но боль... она другая. Не такая, как раньше. — Значит, скоро, Эдвард перелистнул страницу. — Когда отойдут воды, начнутся потуги. Тогда и будем действовать. — Ты уверен, что знаешь, что делаешь? спросила Зип, не оборачиваясь. — Нет, честно ответил Эдвард. — Но у нас нет выбора. Они ждали. Час, второй, третий. Схватки становились всё сильнее, всё ближе. Эбби уже не мог сдерживать стоны... каждый спазм вырывал из него короткий, сдавленный звук, похожий на скулёж раненого зверя. Он вцепился в край мата, его пальцы побелели от напряжения. Хвост метался по полу, поднимая пыль, уши были прижаты так сильно, что казалось, вот-вот треснут у основания. Оливер сидел рядом, не отходя ни на шаг. Он держал его за плечо, чувствуя, как дрожит всё тело. Иногда он говорил что-то тихо, почти шёпотом но Эбби не разбирал слов, только чувствовал вибрацию его голоса, которая немного успокаивала. Эдвард готовил место. Он расстелил несколько чистых (насколько это было возможно) тряпок, разложил нож, юпродезинфицированный спиртом, который стащил из кабинета химии... поставил рядом флягу с водой. Его руки дрожали, но движения были точными, почти хирургическими. Зип охраняла вход. Время от времени она высовывалась в коридор, прислушивалась, втягивала воздух. Пока было тихо. Но напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. Луна поднялась выше. Её свет стал ярче, почти болезненным. И вместе с этим по коридорам старого крыла потянулся холод. Не обычный сквозняк... ледяной, пробирающий до костей, заставляющий стынуть кровь в жилах. Запах старого пергамента, мороза и дикого зверя просочился под дверь, тонкой струйкой вползая в кладовку. Зип замерла. Её хвост перестал двигаться. — Она здесь, выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучал настоящий, неприкрытый страх. — Мисс Тэйвил. Идёт сюда В ту же секунду у Эбби отошли воды. Тёплая жидкость хлынула по ногам, заливая маты, смешиваясь с пылью и грязью. Он вскрикнул не от боли, а от неожиданности, от ощущения, что внутри что-то лопнуло, освобождая место. — Началось, сказал Эдвард, его голос был неестественно спокойным. — Теперь потуги. Эбби, слушай меня. Когда начнётся схватка, ты будешь тужиться. Изо всех сил. Понял? Эбби кивнул, не в силах говорить. Его трясло. От холода? От страха? От всего сразу. — Оливер, держи его, Скомандовал Эдвард, становясь между ног Эбби. — Чтобы не дёргался. Зип, ты... ты за дверью. Если она войдёт... — Я задержу её Зип оскалилась, её драконий хвост взметнулся вверх, готовый к удару. — Сколько смогу. — Не надо геройства, резко сказал Оливер. — Просто предупреди. Мы будем быстро. Но они не успели. Первый удар по двери заставил всех вздрогнуть. Старое дерево содрогнулось, осыпав их пылью. Второй удар.. и доска треснула, показав щель, из которой тянуло ледяным дыханием и запахом крови. Третий удар и дверь вылетела с оглушительным треском, разлетевшись щепками. На пороге стояла она. Мисс Тэйвил в своей второй форме была не тем существом, что вела уроки русского языка. Её тело вытянулось, стало выше, костлявее. Оленьи рога превратились в ветвистую корону изо льда и кости. Волосы, растрёпанные и длинные, свисали сосульками. Лицо исказилось рот растянулся, обнажая ряды острых, игольчатых зубов, глаза горели голодным, нечеловеческим огнём. Её руки, и без того чёрные с огромными когтями, теперь были неестественно длинными, почти касались пола. Она двигалась плавно, текуче, как хищник, загнавший добычу. — Сладкий~ голос её был низким, горловым, переходящим в рык. Такой сладкий запах~... Я чувствую его сквозь стены. Новорожденный такой нежный~ — Не подходи! Оливер вскочил, заслоняя собой Эбби. Его карандаш-рука взметнулась вверх, готовая к удару. — Мальчик, ты думаешь, эта игрушка остановит меня? она рассмеялась звук был похож на треск льда. — Я пришла не за тобой. Я пришла за этим. Она указала когтистым пальцем на живот Эбби, который судорожно вздымался, сжимаемый очередной схваткой. — Не получится, прорычал Оливер и нанёс удар. Карандаш-рука свистнула в воздухе, целясь в голову. Мисс Тэйвил отклонилась с неестественной грацией, и острие лишь чиркнуло по ледяным рогам, высекая искры. Она даже не вздрогнула. — Эдвард! крикнул Оливер, нанося новый удар. — Забирай его! В угол! Быстро! Эдвард, не думая, схватил Эбби под мышки и потащил в дальний угол, подальше от двери. Эбби закричал от боли, от страха, от того, что внутри него снова началась потуга, невыносимая, разрывающая. Он не мог контролировать своё тело, не мог помочь. Он мог только кричать. Зип бросилась на мисс Тэйвил сзади. Её драконий хвост обвился вокруг ноги учительницы, пытаясь сбить её с равновесия. Она вцепилась зубами в её плечо, вгрызаясь в ледяную плоть. Мисс Тэйвил дёрнулась, сбрасывая её, как надоедливого насекомого, но Зип держалась. Её когти царапали спину монстра, оставляя глубокие борозды, из которых сочилась чёрная, пахучая жидкость. — Держите её! крикнул Эдвард, наконец добравшись до угла. Он усадил Эбби, прислонив его спиной к стене, и снова встал между ним и дверью, выставив перед собой нож. — Эбби, тужься! Сейчас! Пока она занята! Прошу тебя! Эбби зажмурился, вцепился в колено, и изо всех сил, всем телом, каждой мышцей, напрягся вниз. Боль была такой, что он видел белые вспышки перед глазами. Он кричал долго, отчаянно, не в силах остановиться. Его хвост забился по полу, уши прижались к черепу так, что заболела голова. — Я вижу голову! крикнул Эдвард, не оборачиваясь. — Ещё! Ещё немного! Мисс Тэйвил, услышав это, взревела. Она отшвырнула Зип в сторону, и та с глухим стуком ударилась о стену, сползая на пол. Оливер, воспользовавшись моментом, ударил её карандашом в бок, пробивая ледяную кожу. Она взвыла, но не от боли от ярости. Её когтистая рука взметнулась, и она отбросила Оливера, словно тряпичную куклу. Он упал на груду старых матов. И тогда она повернулась к Эбби. Он лежал, прижавшись спиной к стене, не в силах двигаться. Очередная схватка скрутила его, и он снова закричал коротко, сдавленно. Его глаза, полные слёз, смотрели на приближающегося монстра, и в них был не страх, а какая-то странная, обречённая решимость. — Нет... пожалуйст... прошептал он, хотя знал, что это бесполезно. Мисс Тэйвил ударила Эдварда отшвырнула его и наклонилась, её морда оказалась в сантиметре от его лица. Она втянула воздух, её ноздри расширились. — Скоро, прошептала она. — Он почти здесь. Я чувствую его. Такой... новый. Такой... чистый. И вкусный~ Эбби, в панике, выставил вперёд руки, пытаясь оттолкнуть её. Его левая рука коснулась её морды. И она укусила. Челюсти сомкнулись на его предплечье с хрустом, который разнёсся по кладовке, заглушая всё. Эбби закричал крик, полный такой агонии, что даже стены, казалось, содрогнулись. Зубы мисс Тэйвил перекусили кость, мышцы, кожу, и одним рывком она оторвала его руку чуть ниже локтя. Кровь хлынула фонтаном, заливая маты, одежду, лицо самого Эбби. Он захлебнулся криком, его тело выгнулось в судороге. Уши опали, хвост обмяк. — Эбби!!! — Оливер, поднявшийся на ноги, бросился вперёд, его карандаш-рука снова занесена для удара. Эдвард, шатаясь, поднялся и рванул к ним. Зип, вся в крови метнулась наперерез. Мисс Тэйвил, сжимая в пасти откушенную руку, отступила на шаг. Её глаза всё ещё горели, но в них появилось что-то ещё... удовлетворение, насыщение. Она продлевала со звуком треска и проглотила руку... облизала кровавые губы. И сказала — Достаточно прошептала она, отступая к двери. — На сегодня достаточно. Сладкий вкус... я запомню его. А когда родится малыш... я приду снова~ Она развернулась и исчезла в темноте коридора, оставив после себя только холод, кровь и тишину. — Она ушла выдохнула Зип, тихо с болью села на пол. Её хвост безвольно повис. Оливер развернулся к Эбби. Тот лежал в луже крови, его лицо было белым как мел. Обрубок левой руки кровоточил, пульсируя в такт сердцу. Живот снова напрягся схватка накатила, и Эбби даже не смог закричать, только захрипел, выгибаясь. — Нужно остановить кровь! Эдвард уже рвал одеяло на полосы, его пальцы дрожали, но действовали быстро. — Зип, дави сюда! он сунул ей импровизированный жгут. — Выше локтя, туже! Зип, стиснув зубы, наложила жгут, затянув так, что Эбби застонал. Кровотечение замедлилось, но не остановилось полностью. Эдвард, сжав челюсти, наложил ещё один слой, перевязывая культю. Его лицо было мокрым от пота и слёз. — Держись, прошептал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни пренебрежения. Только голый, неприкрытый ужас. — Ты должен держаться. Тужься, Эбби! Ребёнок идёт! Эбби, сквозь туман боли и потери крови, услышал его. Он собрал остатки сил. Где-то в глубине его сознания, под слоями агонии, жило одно, простое, животное знание: надо. Надо, чтобы он вышел. Надо, чтобы он жил. Ради этого они держали монстра. Ради этого он отдал руку... Он напрягся. Он тужился, чувствуя, как тело разрывается изнутри, как кости таза расходятся, чтобы пропустить новую жизнь. Он кричал... долго, бесконечно, пока голос не сорвался на хрип, а потом снова, и снова, и снова. Эбби закричал в последний раз отчаянно, надрывно и вдруг давление исчезло. Резко, полностью, как будто что-то огромное выскользнуло из него, оставив после себя пустоту и странное, звенящее облегчение. — Я держу! голос Эдварда был полон неверия. — Я держу его! В тишине, которая наступила, раздался звук не крик, не плач, а скорее хриплое, возмущённое фырканье. Новорождённый не плакал. Он протестовал. Он дышал. — Мальчик, — выдохнул Эдвард, и его руки, обычно такие холодные и уверенные, дрожали, когда он поднимал ребёнка. Маленькое, скользкое, покрытое кровью и слизью существо извивалось в его ладонях, открывая крошечный рот в беззвучном крике, который тут же стал звонким, требовательным. — Это мальчик. Зип, забыв о ранах, метнулась к ним, разрывая чистую тряпку на пелёнки. Оливер, не отпуская Эбби, потянулся вперёд, чтобы увидеть. Ребёнок был маленьким меньше, чем они ожидали. Но в нём чувствовалась сила. Его кулачки были сжаты, ножки дрыгались, а крик был таким громким, что, казалось, его можно было услышать во всей школе. когда он на секунду открыл их, они оказались тёмными, почти чёрными, с золотистым отливом в глубине. — Он... он альфа, тихо сказал Оливер. И это было правдой. Каждый из них ощутил это — не запах, не ауру, а что-то более глубинное, инстинктивное. Этот крошечный комочек уже излучал доминирование. Чистое, первозданное, безжалостное. Он был рождён в крови и боли, и он уже знал, что он — хищник. — От-т...тойдите, прошептал Эбби, протягивая единственную оставшуюся руку. — Дайте... Д...дайте мне его. Эдвард осторожно, будто хрупкую бомбу, переложил ребёнка на грудь Эбби. И тут произошло чудо. Ребёнок, который секунду назад кричал и извивался, как только оказался на тёплой, живой коже, вдруг затих. Его крошечные пальчики, похожие на розовых червячков, вцепились в край рубашки. Его носик потянулся к груди: инстинкт, древний как мир. И он начал сосать. Громко, жадно, требовательно. Эбби плакал. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью и потом, оставляя на грязной коже дорожки чистоты. Он плакал от облегчения. От ужаса. От нежности, такой острой, что она разрывала его грудь сильнее, чем схватки. — Сынок, прошептал он, касаясь губами мягкого, покрытого пушком темечка. — Мой маленький... ты здесь. Ты живой. Ребёнок, словно услышав его, на секунду оторвался от груди, повернул головку в сторону голоса и... снова приник, жмурясь от удовольствия. Его маленькие ушки, уже заострённые на концах, слегка подрагивали. Хвоста у него не было... только гладкая спинка, но на голове, среди тёмного пушка, уже намечались крошечные бугорки: зачатки рожек. — Как ты хочешь его назвать? спросил Оливер, опускаясь на колени рядом. Его живая рука легла на плечо Эбби, тепло и тяжело. — Он твой. Ты выносил его. Ты родил его. Ты потерял руку. Ты имеешь право дать ему имя. Эбби посмотрел на сына. На его тёмные волосики, на острые ушки, на крошечные кулачки, которые сжимали его грудь. Вспомнил всё... боль, страх, унижение, но и это странное, новое чувство, которое сейчас переполняло его. Чувство, похожее на надежду. — Элиан тихо сказал он. — Я назову его Элиан. — Элиан, повторил Эдвард.. — Что оно значит? — Я не знаю, признался Эбби. — Я просто услышал его. Внутри. Когда он родился. Оно пришло само. Как будто он сам сказал мне, как его зовут. Оливер кивнул. — Элиан. Хорошее имя. Сильное. Зип, сидевшая на полу, устало улыбнулась. — Элиан. Пусть растёт здоровым. И пусть никогда не узнает, через что мы прошли, чтобы он появился на свет. Эбби прижал сына к груди, чувствуя, как маленькое тельце согревает его, как сердце ребёнка бьётся в унисон с его собственным. Культя всё ещё болела, пульсировала, но он почти не замечал этого. Всё его внимание было сосредоточено на этом крошечном чуде, которое лежало у него на руках. — Элиан... прошептал он ещё раз. — Ты... моя жизнь. Ты... мой свет. Я буду защищать тебя, даже если это будет стоить мне второй руки. Даже если это будет стоить мне жизни. Ребёнок, словно поняв, что говорят о нём, издал тихий, довольный звук и крепче вцепился в грудь. За дверью, в коридоре, было тихо. Луна начала клониться к закату, её свет стал мягче, теплее. Ночь уходила. Рассвет приближался. — Нам нужно уходить, сказал Эдвард, оглядывая кровавое месиво вокруг. — Здесь нельзя оставаться. Кровь привлечёт других. Алису. Мисс Циркуль. — Куда? спросила Зип. — Всюду опасно. — В общежитие решил Оливер. — В мою комнату. Там хоть дверь закрывается. И есть вода. И еда. — Доширак, с горечью усмехнулся Эдвард. — Лучше, чем ничего, отрезал Оливер. Они собрались. Эдвард поднял Эбби, поддерживая его под здоровую руку. Зип взяла на себя все вещи остатки тряпок, флягу, нож. Оливер шёл впереди, его карандаш-рука была наготове. Эбби, сжимая Элиана одной рукой, чувствовал, как силы покидают его. Каждый шаг давался с трудом. Но он шёл. Потому что теперь у него был сын. Потому что он должен был жить ради него. Они вышли из старого крыла, прошли по пустым коридорам, мимо запертых классов, мимо дверей, за которыми спали (или не спали) учителя-каннибалы. Луна светила им в спину, провожая, как молчаливый страж. В комнате Оливера было тепло. Пахло мылом, старым деревом и металлом. Эдвард уложил Эбби на кровать, подложив под спину подушки. Зип принесла воды и чистые тряпки. Оливер закрыл дверь на щеколду. — Отдыхай, сказал он, садясь на край кровати. — Мы покараулим. — Спасибо... прошептал Эбби, чувствуя, как веки тяжелеют. — Спасибо вам всем. Он закрыл глаза, прижимая к себе Элиана. Ребёнок тихо сопел, пригревшись на груди. Его маленькое сердечко билось ровно и спокойно. Эбби провалился в сон глубокий, без сновидений, первый спокойный сон за много недель. А за окном занимался рассвет. Розовый и золотой, он окрашивал небо в цвета надежды. Новый день начинался. И с ним начиналась новая жизнь жизнь Элиана, сына Эбби, рождённого в крови и боли, но окружённого любовью и защитой. Утром Рассвет окрасил небо в бледно-розовые и золотистые тона, пробиваясь сквозь запылённое окно комнаты Оливера. Луна, наконец, ушла за горизонт, унося с собой холод и страх, которые она приносила. В комнате было тихо - только ровное дыхание спящего Эбби и тихое, ритмичное сопение маленького Элиана, прижавшегося к груди матери. Эбби спал. По-настоящему, глубоко, впервые за много дней. Его лицо, бледное и измождённое, было спокойным. Культя левой руки, туго перетянутая бинтами, покоилась поверх одеяла, слегка подрагивая во сне. Хвост, обычно такой живой и подвижный, обвился вокруг бедра, как будто ища защиты даже в бессознательном состоянии. Уши, чёрные и пушистые, слегка подрагивали во сне, ловя каждый звук - но сейчас они слышали только мирные шорохи. Элиан, крошечный и беззащитный, лежал в изгибе его единственной руки, прижатый к тёплому телу. Его маленькие кулачки были сжаты, а губы слегка приоткрыты, издавая едва слышные чмокающие звуки. Даже во сне он был прекрасен... этот ребёнок, рождённый в крови, пыли и агонии, казался ангелом, спустившимся в ад, чтобы напомнить о том, что жизнь продолжается. Зип сидела в кресле у двери, скрестив ноги... Её драконий хвост лежал на коленях, кончик его медленно, успокаивающе покачивался. Она не спала она охраняла. Её глаза, уставшие и красные от бессонницы, внимательно следили за входом, за каждым шорохом в коридоре. На её лице застыло выражение сосредоточенной готовности, но в глубине глаз таилась странная, непривычная мягкость. Она смотрела на Эбби и ребёнка, и что-то в её груди сжималось не боль, а что-то другое, чему она пока не могла дать имя. Оливер стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел на рассвет. Его карандаш-рука безвольно свисала вдоль тела, в то время как живая рука была засунута в карман. Его плечи были напряжены, спина прямая, но в этой прямоте чувствовалась не сила, а скорее напряжение, которое вот-вот должно было сломаться. Он не спал уже почти двое суток сначала схватки, потом роды, потом битва с мисс Тэйвил, потом перевязка, потом дорога. Его организм требовал отдыха, но мозг отказывался выключаться. Слишком много всего произошло. Слишком много всего изменилось. Эдвард сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его длинные белые волосы, обычно аккуратно расчёсанные, теперь висели грязными прядями, закрывая лицо. Очки сползли на кончик носа, и он не поправлял их ему было всё равно. Он смотрел на свои руки... на живые, обычные руки, которые несколько часов назад держали новорождённого. Они всё ещё дрожали. Мелко, едва заметно, но дрожали. Он поднял голову и посмотрел на Оливера. Спина того была неподвижна, как скала. Эдвард медленно, стараясь не шуметь, поднялся на ноги и сделал несколько шагов к окну. Зип бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказала... она понимала, что сейчас должно произойти что-то важное. Эдвард остановился рядом с Оливером, на расстоянии вытянутой руки. Не вплотную... он знал, что Альфы не любят, когда вторгаются в их личное пространство без приглашения. Особенно после того, что произошло. Особенно когда нервы натянуты как струны. — Оливер, тихо сказал он. Голос его был хриплым, севшим от долгого молчания и дыма (он успел выкурить почти пачку за ночь). — Нам нужно поговорить. Оливер не обернулся. Его плечи напряглись ещё сильнее, если это было возможно. — О чём? спросил он, и в его голосе не было привычной грубости или насмешки. Только усталость. Глубокая, выматывающая усталость. — О том, что мы натворили, Эдвард сделал паузу, собираясь с мыслями. — И о том, что нам теперь делать. Оливер медленно повернулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым, как лезвие. Он посмотрел на Эдварда, потом перевёл взгляд на спящего Эбби и ребёнка, потом снова на Эдварда. — Мы ничего не натворили, сказал он глухо. — Мы выжили. Мы защитили их- — Мы изнасиловали его... голос Эдварда был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами. — Мы взяли его силой. Мы использовали его. А потом, когда он забеременел, мы... мы просто продолжили. Мы не спросили, хочет ли он. Мы не дали ему выбора. — Выбора не было отрезал Оливер, но в его голосе не было уверенности. — Ты видел, что происходит в этой школе. Если бы он был один, его бы уже съели. Или того хуже. — Это не оправдание, Эдвард снял очки, протёр их о подол рубашки жест, который он делал, когда нервничал или думал о чём-то важном. — Мы могли... мы могли по-другому. Защитить его, не трогая. Но мы выбрали... это. Он замолчал, ожидая реакции. Оливер смотрел на него, и в его глазах боролись гнев, стыд и что-то ещё что-то, что Эдвард не мог определить. — Ты жалеешь? спросил наконец Оливер. — О том, что сделал? Эдвард задумался. Он смотрел на свои руки... руки, которые сжимали волосы Эбби, когда входили в его рот. Руки, которые держали его, когда он кричал от боли. Руки, которые потом перевязывали его культю, когда монстр откусил ему руку. — Я не знаю, честно ответил он. — Часть меня... часть меня хочет сказать да. Я смотрю на него сейчас, на Эбби, на этого ребёнка, и я думаю: Мы сделали это. Мы создали эту жизнь. И это... это не отвратительно. Это... удивительно. Но потом я вспоминаю, как всё начиналось, и меня тошнит. Меня тошнит от себя. — Меня тоже, тихо сказал Оливер. Он отвернулся к окну, чтобы не видеть лица Эдварда. — Я не хотел... я не планировал. Просто.... его запах, его страх, его податливость... я не смог сдержаться. Я Альфа. Это в моей природе брать, доминировать, метить. — Это не оправдание, повторил Эдвард. — Мы не животные. Ну, или не должны ими быть. — В этой школе все животные горько усмехнулся Оливер. — Учителя нас едят. Ученики друг друга убивают. Алиса охотится по ночам. Мы просто хищники поменьше, которые нашли себе добычу послабее. — Но теперь всё изменилось, сказал Эдвард, кивая в сторону кровати. — Теперь у нас есть он. И ребёнок. Мы не можем просто... продолжать. Мы должны... я не знаю. Что-то менять. Оливер повернулся к нему, и в его глазах появилась странная, почти детская растерянность. — А что мы можем изменить? Мы убийцы, насильники, хулиганы. Мы отбросы этой школы. Единственное, что мы умеем это брать силой и защищать свою территорию. — Может, теперь мы сможем научиться чему-то другому, тихо сказал Эдвард. — Может, этот ребёнок...тможет, он сделает нас лучше. — Или хуже, мрачно ответил Оливер. — Защита ребёнка может сделать нас ещё более жестокими. Ты знаешь, на что я готов пойти ради него. Ради них. — Я знаю, Эдвард кивнул. — И я тоже. Но жестокость и насилие — это не единственное, что у нас есть. Мы можем... мы можем попытаться быть.... заботливыми. Нежными. Даже если это звучит смешно. Оливер фыркнул, но в этом звуке не было насмешки. — Ты видел меня нежным? У меня вместо руки ёбаный карандаш который заточен как лезвие... Я могу только убивать или защищать. Нежность не мой профиль. — Ты держал его за руку, сказал Эдвард. — Ты гладил его по голове. Ты говорил ему, что всё будет хорошо. Это было нежно. По-своему. Оливер замолчал, переваривая эти слова. Он посмотрел на свою живую руку... ту, что держала Эбби, ту, что гладила его уши, ту, что помогала ему дышать. Она не была создана для нежности грубая, Но она делала это. Она смогла. — А ты? спросил он, поворачиваясь к Эдварду. — Ты принёс ему крем для растяжек. Подушку для беременных. Игрушку для ребёнка. Это было нежно. Эдвард покраснел впервые за долгое время. — Я просто... я читал книги. Я хотел, чтобы всё прошло нормально. Чтобы он не пострадал больше, чем уже... он запнулся, не в силах закончить фразу. — Слишком поздно, закончил за него Оливер. — Он уже пострадал. Сильно. И это наша вина. — Да, согласился Эдвард. — Наша вина. И теперь мы должны искупить её. Не потому, что кто-то нас заставит. А потому, что мы хотим. Потому что мы должны. Они стояли у окна, два Альфы, которые несколько недель назад были просто хулиганами, задирами, жестокими подростками. А теперь они стояли здесь, на рассвете, и говорили о вине, искуплении и нежности. Мир перевернулся. И они перевернулись вместе с ним. Зип, которая слышала весь разговор (у неё был отличный слух) тихо кашлянула, привлекая внимание. — Вы закончили? спросила она, не поднимая головы. — Потому что если вы собираетесь плакать и обниматься, я выйду. Не люблю сопли. — Мы не собираемся, буркнул Оливер, но в его голосе не было злобы. — Просто.... разговаривали. — Я слышала Зип подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы она быстро смахнула их, делая вид, что это просто пыль попала. — И я... я согласна. Мы были мудаками. Но теперь у нас есть шанс стать лучше. Ради него. Она кивнула в сторону Эбби. — И ради ребёнка. — Элиана тихо сказал Эдвард. — Его зовут Элиан. — Элиан, повторила зип — Ради Эбби и маленького элиана В этот момент на кровати что-то зашевелилось. Эбби пошевелился во сне, его хвост дёрнулся, уши насторожились. Он что-то почувствовал может, изменение в атмосфере, может, звук их голосов проник в его сон. Он открыл глаза мутные, сонные, но уже осознанные. — Вы... вы о чём говорите? прошептал он, его голос был слабым, хриплым. Он попытался приподняться на локте, но сил не хватило, рука подогнулась и он снова упал на подушку, больно ударившись культёй. Он зашипел от боли, но сдержал стон, чтобы не разбудить ребёнка. Оливер мгновенно оказался рядом. Он опустился на колени перед кроватью, его рука легла на плечо Эбби, помогая ему приподняться. — Тихо-тихо, сказал он, и в его голосе звучала такая нежность, что Эдвард, стоявший у окна, невольно поднял бровь. — Не двигайся Эбби ... Ты потерял много крови. Нужно отдыхать, поспи... — Я... я слышал, как вы говорили, прошептал Эбби, его глаза были полны слёз. — Вы... вы жалеете? О том, что сделали? В комнате повисла тишина. Даже Зип, обычно не стеснявшаяся в выражениях, замерла, не зная, что сказать. Оливер посмотрел на Эбби. В его глазах была боль настоящая, неприкрытая, не та, что он обычно прятал за грубостью и агрессией. — Да сказал он, и это слово далось ему с трудом. — Я жалею. Я жалею о том, что сделал с тобой. Это было... неправильно. Я был... грёбанным животным. Я не хотел причинять тебе боль. Но я причинил. И я... я не могу это изменить. Но я могу попытаться стать лучше. Ради тебя. Ради Элиана.... Эбби смотрел на него, и слёзы текли по его щекам не от боли, не от страха, а от чего-то другого. Облегчения? Прощения? Он сам не знал. — Я не прощаю тебя, прошептал он. — Не сейчас. Может, никогда. Но я понимаю. И я благодарен тебе. За то, что ты защищал меня. За то, что ты не бросил. За то, что ты... ты здесь. Оливер кивнул, принимая эти слова. Они не были прощением, но они были началом. Началом чего-то нового. Эдвард шагнул вперёд, остановившись в ногах кровати. — Я тоже, сказал он, и его голос дрожал. — Я жалею. Я не знаю, как это исправить. Но я буду пытаться. Каждый день. Каждый час. Если ты позволишь. Эбби посмотрел на него на его длинные белые волосы, на очки, за которыми прятались глаза, полные слёз, на его дрожащие руки. Он вспомнил, как Эдвард держал его, когда он рожал. Как он перевязывал его культю. Как он принёс ему крем и подушку. Как он читал книги, чтобы знать, что делать. — Ты помог Мне... Спасибо. — Не за что, прошептал Эдвард, и его голос сорвался. Он снял очки, вытирая глаза слёзы текли по его щекам, и он не стыдился их. — Я... я никогда не думал, что буду... что я смогу.... он не договорил. Зип, не выдержав, подошла к кровати и, опустившись на колени рядом с Оливером, взяла здоровую руку Эбби в свои. — Я не умею говорить красиво сказала она, её голос был хриплым, надорванным. — Но я тоже была мудаком. Я издевалась над тобой, называла обузой тупым... И многое что, думала, что ты нас тормозишь... ненавидела тебя. Но ты сильнее всех нас. Ты потерял руку и не сдался. Ты родил ребёнка в пыльной кладовке, под носом у монстра. Ты... герой. И я горжусь, что знаю тебя. Эбби смотрел на них на троих, которые ещё недавно были его мучителями, а теперь стояли на коленях перед его кроватью, плакали и просили прощения. В его груди смешались боль, обида, гнев и... и что-то ещё. Что-то тёплое, что разрасталось, заполняя пустоту. — Я... я не знаю, что сказать, прошептал он. — Я не ожидал... я думал, вы... вы просто используете меня. Что я для вас — вещь. Игрушка. А теперь... теперь вы здесь. Вы плачете. Вы просите прощения. Я... я не понимаю. — И не надо понимать, сказал Оливер, положив руку на плечо эбби. — Просто знай: теперь мы семья. Не потому, что мы так решили. А потому, что так вышло. Мы связаны. Этим ребёнком. Этой ночью. Этой кровью. — Семьи не насилуют, тихо сказал Эбби, и в его голосе была боль. — Ты прав, кивнул Оливер . — Не насилуют. И то, что мы сделали это было неправильно. Это было чудовищно. И мы никогда не сможем это исправить. Но мы можем... мы можем построить что-то новое. На руинах. Если ты дашь нам шанс. Эбби молчал долго. Он смотрел на них, на их заплаканные лица, на их искренние, полные боли и надежды глаза. Потом перевёл взгляд на Элиана на его крошечное, беззащитное личико, на его сжатые кулачки, на его ровное дыхание. — Я дам вам шанс, наконец сказал он. — Не ради вас. Ради сына... Он заслуживает семьи. Даже такой странной. Даже такой больной. — Спасибо, выдохнул Эдвард, и его плечи опустились от облегчения. — Спасибо, Эбби. — Я постараюсь не подвести, — добавил Оливер. — И я, кивнула Зип, вытирая слёзы. Они сидели так ещё долго молча, усталые, но спокойные. Эбби, прижимая к груди Элиана, чувствовал, как тепло их тел согревает его. Как их присутствие, такое близкое, такое надёжное, успокаивает. Он не простил их. Может, никогда не простит. Но он принял их. Принял как часть своей жизни, как часть жизни своего сына. В конце концов, в мире, где за двойку убивают, а по коридорам бродят монстры, семья — это не те, кого ты выбираешь. А те, кто остаётся с тобой, когда выбора уже нет. За окном поднималось солнце. Первые лучи осветили комнату, разгоняя тени. Новый день начинался. И с ним начиналась новая жизнь жизнь, в которой было место боли и надежде, страху и любви, ошибкам и прощению. Элиан, почувствовав тепло, пошевелился во сне, издал тихий, довольный звук и крепче прижался к груди Эбби. Маленький альфа, рождённый в крови, но окружённый любовью. Его будущее было неизвестным может, его ждали новые испытания, новые битвы, новые потери. Но сейчас, в эту минуту, он был в безопасности. Среди тех, кто готов был умереть за него. Эбби закрыл глаза, чувствуя, как сон снова накрывает его тёплой волной. Он знал, что впереди много работы раны нужно было залечивать, отношения налаживать, жизнь строить заново. Но сейчас он мог позволить себе отдохнуть. Потому что он был не один. — Спокойной ночи, прошептал Оливер, поправляя одеяло. — Уже утро, тихо заметил Эдвард. — Тогда спокойного утра, ответил Оливер. Они улыбнулись впервые за долгое время. И в этой улыбке было обещание. Обещание того, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что они выживут. Вместе. Конец.