Замкнутый круг

... Мой бог смеётся над собой, Он не боится быть смешным. И если мой настрой плохой, Денёчек выдался дурной, То можно даже выпить с ним. … В тусклом свете лампы тонкая женская ножка, выглядывающая из-под одеяла, кажется хрупкой и фарфорово-бледной. Сережа наклоняется к кровати, целует коленку и тянет одеяло на себя. — Малыш, не засыпай, тебе надо уехать, прости. — Что? Как это? От взгляда чуть сонных глаз на секунду просыпается совесть, но Сережа уже все решил. — Так надо. Я вызвал тебе такси. В «бизнесе» доедешь с комфортом. Завтра встретимся, и я буду долго извиняться. — О, ещё как будешь. И я пока подумаю, в каком размере. В ванную она, тем не менее, уходит, раздражённо хлопнув дверью. Такси уже подъезжает. — Когда ты наконец постареешь, и тебе будет достаточно одной женщины за ночь? — всё ещё обиженно бросает она, застёгивая в прихожей туфли. Туфли красивые, дорогие, чёрный ремешок изящно охватывает щиколотку. Но Серёжа не пытается ничего объяснять — так меньше вопросов. — До завтра, — целует он её в плечо у лифта и отпускает, быстро возвращаясь в пустую квартиру. Уборка занимает минут десять. Постельное — в стирку, посуду — в посудомойку, мокрое полотенце заменить, пройтись по комнатам, собрав разбросанные мелочи, достать новый комплект белья — в упаковке, пахнущий свежестью. Сережа включает кофеварку, когда входная дверь тихо открывается. — Тебя когда-нибудь ограбят, вынесут твой запрятанный слиток, а ты и не заметишь, — Позов входит без приветствия, запирает за собой дверь и лишь потом снимает ботинки, аккуратно ставит их на полку, нащупывая удобные большие тапки. — Замечу. Я над ним каждый вечер чахну, — Серёжа делает шаг навстречу. Димка обнимает его крепко, по-настоящему, утыкаясь носом в плечо, и это движение уже говорит слишком много. Матвиенко недавно попался рилс про правила для аниматоров в Диснейленде. Оказывается, тем запрещено первым прерывать объятия с ребёнком. Какая связь с короткими дружескими объятиями? Примерно никакая. Но Поз выдыхает ему в плечо, ощутимо расслабляется под ладонями, и Серёжа ни за что не отпустит первым. — Кофе есть? — Дима отступает, уверенно направляясь на кухню. — Сам знаешь, что есть, — Серёжа уже достаёт кружки. Поз присаживается на корточки у кухонного шкафчика и безошибочно находит начатую бутылку, довольно улыбаясь. — Как хорошо, что у тебя непьющие гости, — щедро наливает он коньяку в свою кружку. Серёжа молча заваривает себе чай, устраивается в кухонном кресле. Чаинки в стеклянной кружке закручиваются в медленном танце. Запах кофе и коньяка кажется сладким, манящим. Серёжа гадает, что сейчас нужнее другу: кофеин, алкоголь или молчаливое присутствие. Впрочем, есть ещё вариант. Матвиенко лениво поднимается, открывает окно, достаёт пепельницу и так же молча ставит её на широкий подоконник. Диме отдельное приглашение не нужно. Он залпом допивает свой кофе и перебирается к окну, закуривает, медленно затягивается и выпускает дым. — Что, так и не спросишь, что случилось? — он прижимается щекой к прохладному стеклу. Его профиль чётко вырисовывается на фоне ночной темноты, и Серёжа невольно смотрит на чужую переносицу, вспоминая, что в шкафчике в ванной валяются капли от насморка. — Нахрена? Надо будет, сам скажешь, — чаинки опустились на дно, и Серёжа наконец делает глоток чая. Открытое окно не особо помогает, кухня всё равно наполняется дымом; утром придётся проветривать. — Придет кто, нет? — Позов так и не отлипает от окна. — Пришел уже, — Сережа собирает кружки и ставит их в посудомойку. — Постелю тебе на диване. — А что, в спальню ты меня не пустишь? — кричит Дима уже ему в спину. — Не после коньяка, — коротко отвечает Сережа, подхватывает так и не распакованное постельное. Он стелит простыню на широкий диван и думает, какой во всем этом смысл. Димка уходит в ванную, выходит в своем личном халате, падает на диван и с удивлением смотрит на пачку презервативов на журнальном столике. — Матвиенко, я не уверен, что хочу знать, на что ты намекаешь. Сережа раздраженно хмурится, прячет резинки в карман домашних штанов. Его реакция, естественно, не остаётся незамеченной. — Эй, ты чего? Да мне похую, с кем ты там планировал вечер. — Я знаю, — пожимает плечами Сережа, накидывает на Диму плед. — Если моя личная жизнь в заднице, это не значит, что я психую, потому что у других все хорошо, — не отстает Поз. — Еще как психуешь, — Сережа отворачивается. — Просто ты не считаешь, что у меня все хорошо. Он выключает свет раньше, чем Дима успевает придумать ответ. … Мой бог живет не далеко, И если вдруг среди ночи Я буду страшно одинок, Я прогуляюсь до него, И мы с ним просто помолчим. … Матвиенко спит. Для разнообразия один. Завтра съёмки с утра, поэтому на сегодня был план выспаться. Был. Звонок в домофон в ночной тишине раздаётся так внезапно, что Серёжа поначалу не понимает, что происходит. Он мучительно борется с сознанием, пытаясь то ли проснуться, то ли провалиться обратно в сон. Домофон звонит второй, третий, четвёртый раз. На пятый Серёжа всё-таки садится, окончательно вырвавшись из объятий сна, и встаёт с твёрдой уверенностью послать трёхэтажным матом того гения, что решил через него попасть в подъезд. Он нажимает кнопку, но гаркнуть не успевает. — Это я. Матвиенко всё-таки матерится, но уже после того, как открывает дверь и ждёт, пока поднимется лифт. Наконец в подъезде слышны шаги, Серёжа подбирает слова, чтобы выразить своё отношение к таким ночным визитам. Но гость появляется в домашних трениках, тапочках и футболке, прижимая к груди телефон. — Долбоеб! — только и остаётся от длинного придуманного монолога. Сережа соображает мгновенно, сразу цепляет Диму за локоть и тянет в ванную. — Я п-просто не… подумал, — у него зуб на зуб не попадает. — О чем? О том, что на улице не лето? — Сережа не церемонится, уже снимает чужую футболку, заставляя Диму поднять руки. Кожа под ладонями кажется ледяной. — Что… надо одеться… Матвиенко сдерживает свои комментарии по поводу того, что еще нужно было сделать и не сделать. Он уже тянется к поясу штанов Димы, но сам себя останавливает. Не хватало еще… Поз наконец берет дело в свои руки и продолжает раздеваться сам. Сережа отворачивается включить горячий душ. — Залезай. Полотенце на полке, дотянешься. Тапочки принесу ща… Он не смотрит. Собирает брошенную на пол одежду и выходит. Тапочки он действительно приносит. А еще халат, кружку чая и диванную подушку. Последнее естественно себе, потому что замерзший Дима Позов в рот ебал стоять в душе. Он будет лежать, откинувшись на бортик ванны, дожидаясь, пока горячая вода скроет его полностью. А что творится в это время с другом и его богатой фантазией, это плевать, конечно. Сережа бросает на пол подушку и садится сверху, откидываясь затылком на кафельную стенку. — Боишься меня одного оставить? — Дима кладёт подбородок на бортик, чтобы видеть Сережу. — Пей чай, — только и отвечает Матвиенко. — Горячий чай в горячей ванне это извращение. — То есть, как раз для тебя. Дима только фыркает и сползает ниже. Нормально. Можно и помолчать. Главное следить, чтобы отогревшийся Позов не утопился. А дальше как-нибудь справятся, справлялись же всегда. Сережа не следит за временем, но наконец поднимается. Дима открывает глаза, смотрит прямо и не дергается даже, не делает попытки прикрыться или изменить позу. Сережа коротко проводит ладонью в воде. — Вылезай, русалочка, остывает уже. Протягивает халат, пряча за ним собственное лицо. Он снова стелит на диване, укрывает горячего, расслабленного Диму, встает выключить свет, но на запястье крепко сжимаются пальцы. — Погоди… пять минут. Сережа не спорит. — Секунду. Он выходит и возвращается тут же. Сразу по пути выключает свет, садится на диван и наощупь бросает телефон Диме на колени. — Напиши. Где ты, с кем. Что ты в порядке. Уговаривать не приходится. На сообщение Позу требуется двадцать секунд. Сережа считает. Темнота и тишина так и накрывает их обоих. Просыпаться от звонка Стаса это не то чтобы новый опыт для Матвиенко, поэтому под возмущенный бубнеж в телефоне он даже не открывает глаза. Окончательно проснуться заставляет понимание, что бубнит Шеминов в динамике чужого телефона. Перед глазами оказывается возмутительно голая спина Позова, который перебивает наконец: — Да буду скоро, я же сказал. Всё, выезжаю уже. Он отключается, и обманчиво спокойная тишина повисает в комнате. Сережа смотрит в потолок и думает, что спать в гостиной нужно пореже, спине диванные подушки не нравятся. — Борисыч, тебе придется пустить меня в свой гардероб. Надеюсь, у тебя есть новые трусы. — А если нет? Поедешь в офис в джинсах на голую жопу и будешь просить у девочек белье? Димка видимо представляет эту картину, потому что кривится сразу. Сережа сползает с дивана, бросает взгляд на телефон. — Еще же девять только! — Правильно, и я в девять уже должен был быть в офисе. — Твою ж мать… Так даже лучше, получается, он еще даже не опоздал. Трусы находятся. И джинсы. И футболка. И куртка. С обувью сложнее, но Поз выбирает наконец себе что-то. У него хватает совести не ворчать, а то сонный Матвиенко с ноющей спиной уже готов на кого-нибудь наорать. — Поедем на разных машинах? — спрашивает вдруг Дима. — Нахуя? — непонимающе моргает Сережа, натягивая кроссовки. — Ну Шаст с Арсом все время так ездят. Сережа не поднимает головы, позволяет этому идиотскому сравнению повиснуть в воздухе, чтобы до Позова дошло, на какую ступеньку он одним махом поставил их отношения. На такую узенькую уебищную ступеньку. Шаг влево, и вот уже костей не соберешь. — А нам-то нахрена? — добивает он наконец после паузы и выжидательно смотрит. В попытке найти ответ на этот вопрос Дима открывает рот, закрывает, хватается за телефон, за ручку двери, потом решительно встряхивает головой. — И правда. Пошли уже. Сережа его жалеет, поэтому не спрашивает больше ничего и ни одного намека себе не позволяет. Достаточно того, что Димка приедет на его машине, в его одежде. Может, никто и не заметит. Может, им сильно повезет, и Арсений будет смотреть в другую сторону. Например. … Мой бог смеётся надо мной. Над тем что я непроходим, Над тем что я такой чудной, Горячий, дерзкий и шальной, Ведь он был тоже молодым. … — Да где тут этот поворот? — Матвиенко ругается с навигатором и с Позовым одновременно. — Я тебе сказал, развернись и заезжай с другой стороны. Диме хочется смеяться над ворчащим Сережей. Заблудился и ворчит, как таксист, не понимающий по-русски. Какова вероятность, что он это специально? Потому что Дима не помнит, когда последний раз так откровенно хихикал. Сережа наконец находит и въезд, и проход, и самого Диму, сидящего на лавочке. — Да это пиздец! Тут шлагбаум, там кирпич, тут бабка с пакетами, там дорогу разобрали. Он ворчит на ходу, но при этом раскрывает руки, и Дима немного чувствует себя ребёнком, когда влетает в эти крепкие объятия. На секунду в носу царапает, но эти приколы своей психики Дима почти контролирует. Сережа ничего не спрашивает, не начинает сочувствовать или успокаивать. Он просто садится рядом на этой неудобной лавочке во дворе, а Дима проваливается к его плечу и что-то начинает рассказывать сам. Про капельницы, плохой сон, персонал, и про всё, что приходит в голову. Ему не хватало этих комментариев, добивок на собственные кривоватые шутки. Не хватало Матвиенко, который щедрой рукой рассыпает сочувствие и одновременно словно забывает пожалеть. Он не относится как-то иначе, не меняет своей манеры разговора, зато с лёгкостью болтает про свои дела, машину, падел, про который, казалось, Дима уже знает все, но каждый раз находится что-то новое. Они как-то незаметно отходят от главной неприятной темы, Сережа увлекается своими новостями. — Ты понимаешь, я ей говорю, это же кот, а не дракон, чего она так шарахается. А она кидает в него бумажный стаканчик. И чо ты думаешь? Этот рыжий и ухом не повел, залез мордой в стакан и замурлыкал. Сережа в лицах рассказывает эпопею про встречу с уличным котом возле магазина, показывает царапины на руке. Дима слушает и как будто совсем забывает, где он, почему, и что Матвиенко уедет, а он останется здесь один. Им вместе удается отодвинуть реальность, и Дима никогда в жизни не сможет выразить, насколько он благодарен за собственный смех. Действительность прорывается к ним только в последнюю секунду, когда Сережка обнимает его на прощание так же крепко, как при встрече, а у Димы вдруг вырывается судорожный вздох, от которого до слез примерно один всхлип. Рефлексировать собственное поведение все равно уже нет сил, поэтому он просто отступает, по ощущениям оставив в руках у Матвиенко что-то важное, и уходит, кутаясь в собственное одиночество. Через час, собирая очередной конструктор, Дима немного успокаивается и чувство пустоты, так ярко вспыхнувшее на фоне встречи с Сережей, немного отступает. Несправедливо к самому себе так загоняться. Тот же Матвиенко пишет ему каждый день и звонит, если есть возможность. Они и раньше достаточно переписывались, если не встречались на работе, но последнее время это стало постоянным явлением. Что-то незаменимое и неизменное, что-то надежное и стабильное, как сам Сережка. Забавно, вряд ли найдется много людей, кому бы пришло в голову назвать Матвиенко стабильным. Но вот это чувство опоры и уверенности в поддержке по-другому и не назвать. «Смотри, нового собрал». Дима отправляет фото шлема Сереже и получает ответ почти мгновенно. «Нихрена, какой уродливый. Так задумано или это потому что ты собирал?». В этом тоже весь Сережа. И Дима почему-то снова смеется. … Мой бог не просит трепетать И на колени пасть пред ним. Мой бог любитель поболтать, Он любит громко хохотать, И я люблю смеяться с ним. … Сережа ставит на журнальный столик стакан воды с медленно растворяющейся таблеткой аспирина. Дима смотрит растерянно. — Не знал, что у меня дома есть аспирин. — Я купил, — Матвиенко останавливается в дверях спальни. — Проснулся? Голова болит, во рту отвратительный привкус. Вчера был хороший вечер, много музыки, алкоголя, торт со свечками и друзья. Сегодня аспирин и Матвиенко в подозрительно знакомых домашних штанах. Диме понадобилось время, чтобы опустошить стакан, сходить в ванную и хоть немного привести себя в порядок. На кухне пахнет кофе. — Если ты скажешь, что еще и кофе мне сделал, я, возможно, тебя поцелую. — Жаль тебя расстраивать, но я его купил. Перед носом возникает красивый стаканчик из кофейни и совершенно прекрасный огромный бургер. Дима даже не пытается сдержать довольного стона, принимаясь за завтрак. Он отлично помнит, как Сережа привез его домой, как помогал снять обувь и заставил раздеться перед кроватью. Серьезно заставил, сам Дима планировал уснуть поверх одеяла прямо в одежде. Позов поднимает взгляд и смотрит на Матвиенко, уткнувшегося в телефон. Остался ведь. Не нужно даже спрашивать, почему. — Ты сам-то ел? — окликает Дима Сережу. — Да уж как-нибудь, время-то видел… Ладно, Поз, я погнал, наверное. А то я не выспался и хочу в душ. — А чем тебя мой душ не устраивает? — тут же возмущается Дима. Сережа закатывает глаза так выразительно. Он со своей любовью к комфорту эту новую ванную проверять не хочет, видимо. А Позов все равно настаивает в какой-то тщетной попытке не заканчивать это утро вот так: — Нормальный душ там! Всё круто сделано. Тебе просто хочется свалить. — А у тебя большие планы на меня? — Сережа поднимается, стул громко ударяет задними ножками по полу. — И какая разница, если ты даже моей ванной брезгуешь? Дима на двести процентов осознаёт, как по-идиотски это звучит. Но нельзя же просто вцепиться в Матвиенко и не отпускать никогда. — Чего блядь? — закономерно охреневает Сережа. — Ты не проспался что ли? — А ты не съебывай от меня на утро, как будто я твоя очередная куколка. Позов понимает вдруг, что тоже стоит и почему-то повышает голос все сильнее. Он этого не планировал. Матвиенко молчит и просто смотрит. От этого взгляда хочется отступить или хоты бы отвернуться. Но Дима заставляет себя смотреть прямо. — Уговорил, — наконец нарушает тишину Сережа. — Где полотенца? Дима пытается вспомнить, где тут у него полотенца. Сережа не ждет, просто находит все сам и закрывается в ванной. Из-за двери доносится только шум воды поначалу. Потом к нему добавляется громкое, натужное и ужасно фальшивое: — Но затооо мооой друууг… лууучше всех играет блюююз… Дима хихикает в свой кофе. Вот дурак-то, специально же наверняка. И тут всё останавливается. На смену пению приходит громкий металлический СКР-Р-РАНС, затем звук удара и оглушительное, яростное шипение как от прорванного парового котла. — Блядь! — раздаётся из-за двери голос Сережи, полный неподдельного ужаса. Дверь распахивается, выпуская клубы пара, в дверном проеме стоит мокрый Сережа весь в пене. — Он… Он взбесился! — это всё, что он может выдать, указывая пальцем в сторону хаоса. Дима бросает кофе и мчится в ванную. Картина апокалиптическая: из стены, где раньше был аккуратный смеситель, бьет мощный фонтан, заливая всё вокруг. — Ты что сделал-то?! — вскрикивает Дима, перескакивая через лужу. — Ничего! Просто крутанул! Он сам отвалился! Дима, не думая, суёт руку под ледяную (нет, почему-то кипяток!) струю, пытаясь зажать её ладонью. Это лишь разбрызгивает воду веером по стенам. — Перекрывай воду! Там вентиль! — Где блядь?! — растерянно орёт Сережа, подпрыгивая на месте. — Вон там за стиралкой! Там дверца! Сережа, прикрываясь мокрым полотенцем, как набедренной повязкой, ныряет за стиралку. Дима в это время пытается заткнуть дыру халатом. Халат выбивает мощным напором и швыряет ему в лицо. Доносится грохот упавшей со стиралки бутылки кондиционера и новый вопль: — Нашел! Не крутится! — Дай сюда! — Дима кидается к нему, поскальзывается на мокром полу и проезжается по кафелю на заднице. — Дай! — отталкивает Дима Сережу и рвёт вентиль на себя. Раздаётся скрежещущий звук, и… вода хлещет с новой силой. Ручка от вентиля остаётся в руке у Димы. — ТЫ ЧТО СДЕЛАЛ?! — в унисон кричат они друг на друга. — Ничего, оно само, это ты тут крутил! — Поз бросает вентиль на пол. — Это твой дом, долбоеб! — рявкает Сережа, отскакивая от новой струи. До Димы наконец доходит, что это был вентиль для стиралки. Воду целиком можно перекрыть выше, только дотянуться глубже. Уже откровенно дрожащей рукой Поз поворачивает еще один рычаг и наступает тишина. Дима сползает на пол, откидываясь спиной на стену. Рядом прямо в лужу опускается Матвиенко, едва прикрываясь многострадальным полотенцем. Они сидят на кафеле, мокрые и горячие. Вода повсюду. Ванная напоминает зону бедствия. Дима смотрит на Сережу. Тот сидит, обняв колени, с торчащими мокрыми волосами и самым несчастным видом на свете. На его плечах все еще остатки пены. Дима фыркает. Сережа хмыкает. Ещё секунда — и они оба, сидя в луже, хохочут как сумасшедшие. Истерично, до слёз, до боли в животе. — Рукожоп… — сквозь смех выдыхает Позов, бросая в Сережу мокрый халат. — Я тебя в гости больше не зову! — Я сам приду! — Сережа поправляет полотенце на бедрах. — Я так и знал, что у тебя тут всё из говна и палок! — Это потому что ты катастрофа на ножках, Барбарисыч. Они еще какое-то время просто сидят и смеются, пока не начинает ныть спина от холодного кафеля. — Ладно, — выдыхает Дима, поднимаясь. — Вызывать надо… не сантехника. Спасателей. Или экзорциста. Или тех, кто тебя, наконец, починит. Переставит тебе руки, куда надо… — Это тебе надо на место кое-что поставить. Голову например. Они поднимаются вместе. Дима в мокрой одежде и Сережа в одном полотенце. Это ужасно неловко, но очень смешно. Вытирать пол приходится тоже вместе. Заказывать еще кофе и бургеров тоже. И даже когда Матвиенко наконец уезжает ближе к вечеру, Дима снова и снова ловит себя на том, что улыбается все время, вспоминая чужую прикрытую полотенцем задницу и испуганные глаза. … Мне некуда больше бежать, Я снова сбился с пути, И это замкнутый круг. Не страшно его потерять, Страшно его не найти. Мой бог - мой самый лучший друг. … Москва кажется холодной и неприветливой ещё до того, как Матвиенко выходит из самолёта. Он идёт к такси, старательно повторяя планы на день. Значит, сейчас домой, разобрать сумки, перестирать кое-что. Потом взять машину, прокатиться по любимым местам, поесть где-нибудь. Встретиться… с кем-нибудь. С кем-нибудь красивым, стройным и длинноногим. Чтобы вкусный запах, нежная кожа, изящные ноготочки с модным покрытием. Чтобы ему на ухо громко и банально кричали, какой он потрясающий и самый лучший. Чемодан остаётся неразобранным. Даже переодеться не хватает терпения. Серёжа добегает до парковки, садится за руль и с трудом сдерживает желание разогнаться в потоке машин. Запах, кожа, ноготочки. Кожа. Ноготочки. «В кого ж ты такой мудак, Матвиенко». Есть слабая надежда, что он успеет проветриться, пока едет. Но мозгов хватает только на то, чтобы позвонить. — Привет, ты дома? — К сожалению, да. В гордом одиночестве. Ты чё, вернулся? Серёжа даже не отвечает, просто нажимает кнопку домофона. — Долбоёб, — ругается телефон, и звонок тут же обрывается. Серёжа чувствует запах кофе и сигарет с порога. Позов возится где-то на кухне, не встречает у дверей. Матвиенко стаскивает кроссовки, заходит на кухню и утыкается взглядом в знакомую спину. — Ты есть будешь? Он всё будет и на всё согласен, естественно. Только потом. Пока можно воспользоваться вот этой секундой, пока Дима ещё не обернулся, не посмотрел, не остановил. Серёжа обнимает его со спины, вжимается тесно, утыкается носом в плечо и вдыхает медленно, осторожно, словно по чуть-чуть пропускает в свои лёгкие чужой запах. Взвизгивает нож, падает на разделочную доску, звенит какая-то посуда. Секунды растягиваются в бесконечные мгновения. Дима не двигается, только дышит прерывисто, Серёжа чувствует всем телом каждый его вздох. Тишина становится невыносимой. — Серёжка… Оглушающе громко. — Заткнись, Поз, просто заткнись, — ещё один перерывистый вздох. — Прости. Не могу, не… пиздец. Ладонь сжимает чужое бедро. Уже перебор, перебор был десять секунд назад. Серёжа тянется ещё ближе, касается губами чужой шеи, до ушей доносится приглушённый то ли стон, то ли выдох. Очень плохо. Матвиенко отстраняется резко и мгновенно. Дима на секунду заваливается назад, теряя опору, но Серёжа уже не смотрит. — Я в душ. Он отворачивается и идёт к той самой проклятой ванной. — И без меня?! — раздаётся сзади за секунду до того, как закрывается дверь. Может, и не перебор. Они почти справляются. Серёжа переодевается в Димкину футболку и штаны. Они вместе ужинают, если еду в час ночи можно назвать ужином. Смеются, делятся новостями и фотками из отпуска. Как будто никуда они не падали, никакую черту не переступали. Пока Дима неожиданно не сворачивает на какую-то совершенно ёбнутую дорожку, засмотревшись на красивых парней на пляже на фотографиях. — Да иди нахер, тоже мне, вопросы. — Ну я серьёзно. Я же знаю, что не натурал. Но мы, блядь, столько лет знакомы, а я понятия не имею, что у тебя с ориентацией. — С ней всё хорошо, спасибо, — очень вежливо произносит Серёжа. Позов фыркает и в очередной раз затягивается, выпуская дым в открытое окно. И не объяснишь же ему, долбоёбу. — Сейчас столько названий для этого всего. — Нет, спасибо, без ярлыков я обойдусь. Дима молчит и смотрит. И Серёжа зачем-то пытается. — Я не понимаю всего этого. Не делаю разницы. — В смысле? — идиотское любопытство. Но имеет право, наверное. — Ну, есть человек — и есть. Красивый? Классно. Интересный? Заебись. Считает, что я тоже ничего? Охуенно, поехали. На Димином лице отчётливо видно зарождение мысли. — То есть тебе всё равно, с кем? — Блядь. Ну, Поз, ну нравятся вот тебе женщины. Тебе что, всё равно, с какой? Раздражение сейчас совершенно лишнее, но так и рвётся. — Ну нет… но это всегда женщины. Тупую злость от этой реплики Серёжа прогоняет. — Ну вот, а почему? Физическое влечение? Херня из-под коня. — В смысле? Я думал, мы об этом и говорим. — Лично я говорю о выборе. Вот смотри, с какого хуя человек искусственно себе ограничивает выбор партнёра одним полом? Зачем? Чем одно отличается от другого? Только сексом? — В том числе, — Позов тушит сигарету в стеклянной пепельнице и смотрит только туда. — Давай вычеркнем из этого уравнения секс. — Это ты мне говоришь, Серёж? — хмыкает Димка, не поднимая головы. — Ну правда. Вот смотри. Есть человек. У вас похожие интересы, вам нравится что-то друг в друге, вам приятно проводить время вместе. Вы близки и вообще дороги друг другу. И этот человек может быть твоим другом или твоей девушкой. И разница в этих отношениях будет только в сексе. Убери отсюда секс и добавь его туда — будут такие же крутые отношения. — Нихера, так не работает, — Позов наконец смотрит прямо. — Есть, не знаю… Шаст. Нет, плохой пример. Ромка Косицын. А есть… не Ромка. Я сильно по-разному к ним отношусь, даже если забыть, что секс вообще существует. — Потому что ты так решил, уже придумал себе. Ну что, ты ни разу не видел парочку лучших друзей или подружек, на которых смотришь и думаешь: да нахера им кто-то там ещё. — Так нельзя судить, хрен знает, что у них происходит на самом деле. А с друзьями и с женщинами у меня отношения сильно разные. — Бля, как ты заебал, — честно вздыхает Серёжа. — Я серьезно. С любимым человеком — другое, понимаешь? Другой уровень близости, нежности, заботы, открытости. — Твою ж мать, Поз… Серёжа не выдерживает. Он устал. Он сам виноват, и всё равно бесится. — Давай нас с тобой возьмём, — бросается он в омут с головой. — Мы знакомы тыщу лет. Нам смешно друг с друга. Мы вместе ходим на хоккей и футбол. Советуем друг другу фильмы. Помогаем, поддерживаем. Гуляем на гастролях вдвоём… — Ну это не всегда наше желание. — Заткнись. Мы переписываемся почти каждый день. Ты на каждом шоу без меня находишь повод меня вспомнить. Ты прикрываешь меня перед Стасом и Славой, как будто мы школьники. У меня в ванной валяются твои капли для носа. Позов шмыгает носом шумно. — На любом мероприятии мы с тобой садимся поближе друг к другу, и нам обязательно нужно, чтобы и касаться можно было. Мы вообще жмёмся друг к другу по поводу и без. Мы давно понимаем друг друга даже не с полуслова, а вообще без слов и жестов. Я составляю виш-лист на твой день рождения. Я помогаю тебе задувать свечи на торте, держу на руках твоего сына, и мы выглядим как долбанная семейная пара. Я тащу тебя домой после вечеринки и заказываю завтрак. Ты приезжаешь ко мне среди ночи в тапочках, а потом мы спим в обнимку на диване. Я только что прилетел из отпуска и примчался к тебе. Я только что повис на тебе практически, а ты был не против. Тебе, блядь, не кажется, что здесь не хватает только чего-то одного?... Он замолкает резко, наконец замечая, что Димка смотрит на него с откровенным испугом. Серёже требуется несколько секунд, чтобы понять. — Блядь, Поз, — вздыхает он совсем тихо. — А ты не осознавал? Димка медленно качает головой и снова чиркает зажигалкой. Серёжа чувствует то самое ненавистное, царапающее грудь изнутри чувство безысходности и безответности. Стоило столько лет от него бегать… Они сидят в тишине ещё долго. Матвиенко не выдерживает первым: — Я поеду? — Нет! — мгновенно дёргается Дима, и Серёжа уже совсем ничего не понимает. Позов бросает сигарету, встаёт, вдруг берёт его за запястье и тянет в спальню. Здесь темно и тихо. Жест такой красноречивый, но Серёжа слишком хорошо знает Димку. В темноте, путаясь в ногах и руках, они забираются на кровать вместе. Поз тянет его на себя, заставляя почти лечь сверху. Слишком интимно, слишком близко. Слишком не в том смысле. Серёжа обнимает крепко и надёжно. Так, как нужно. Радует, что они действительно слишком давно знакомы, и не нужно ничего объяснять, извиняться или давать идиотские обещания. Разберутся. Матвиенко готов так и уснуть, оставив всё как есть, не разбираясь и не объясняясь. И так уже много. Но Димка, проработанный и осознанный Димка, наконец проходит все стадии осознания. — Серёж… я так не могу. Можно было сказать «я знаю». Можно было улыбнуться и сделать вид, что не понимает, о чём речь. И навсегда остаться в этой точке. Вместо этого Матвиенко вздыхает и утыкается лбом в плечо друга. Может, поэтому Дима продолжает тихо: — Это у тебя вместо сердца — многоквартирный дом с кучей жителей и драным котом в подъезде. А у меня — крохотная хижина с одним окошком. И, боюсь, оттуда ещё не выехали. Серёжа сдерживает ещё один вздох, только сильнее сжимает объятия. Ещё разок. — Тогда пообещай, что, если твоя хижина освободится, ты мне об этом скажешь. — И ты снесешь свою многоэтажку? — Серёжа чувствует короткое прикосновение губ к макушке, какая-то забытая и забитая струна в душе вздрагивает. Ну вот зачем… — Нет, — чужие пальцы сжимаются на его спине. — Но, может, перееду сам. . . . Fin