Отражение Бога в золоте

Это был самый благословенный век человеческий, когда создатели их, титаны, ласкали головы своих детей и одаривали самыми щедрыми подарками, заключались они то в бесконечной мудрости или радости жизни, произрастающей из страха смерти. Но это также было временем, когда беспощадное чёрное течение опорочило души Богов, развратив их и заставив обратиться против горячо любимых ими сынов человеческих. В этот раз закрыла свои глаза та, что видела благословение и в ярком дне, и в тёмной ночи. Аквила пала перед лицом истинного безумия, а Её громогласный крик боли разнёсся по всему Амфореусу, вселяя страх и передаваясь в легендах последующим поколениям. В историях, слагаемых людьми друг другу, титаны были подобны им, поэтому также могли чувствовать печаль. Так, отшельница Танатос пролила слёзы по своей подруге, Она горевала на протяжении 40 дней, пока Река Душ не вышла из берегов, неся с собой гибель. Словно вняв последним словам умирающего титана, Кефал возложил на свои плечи яркое солнце, привлекая в Охему все потерянные во мраке души. Керкес же, славившийся своими мудростью и хладнокровием, протянул ветви своего божественного тела к небесам, пытаясь дотянуться до поглощённой безумием мученицы, но получил лишь шрам от сверкающих в небе молний. Были эти истории правдой или вольным изложением событий рапсодов, неясно. Но с тех пор лишь один полис был избран для того, чтобы нести на себе долг стать прибежищем для всех страждущих. В Роще муз всегда царила особая атмосфера предрассветной тишины, когда голова устало клонилась к подушке, но разум пребывал в бодрствовании, рождая одну идею за другой. Учёные здесь не почитали Керкес как того, кто стоял над ними, для них Он был музой, приходящим внезапно озарением, воплощением мудрости и нескончаемых вопросов на пути к истине. Он вонзился корнями своего божественного тела в землю, позволяя поселиться тут тем, кто искал знаний, и раскинул свои ветви в стороны, укрывая и от палящего солнца, и от морозного холода. В одну из комнат, которая ничем не отличалась от любой другой лаборатории, вошёл мужчина с необыкновенным присутствием. Его волосы напоминали колышащееся на ветру пламя, что не могло обжечь, лишь согреть своим теплом. Тело же представляло печальный вид, казалось, оно было разодрано и в ранах виднелась благословенная золотая кровь. Пройдя по обители мудрости так, будто это было Его собственным домом, Кефал остановился чуть в отдалении от стола, за которым уже кто-то сидел. Глаза цвета плавленого золота стали темнее от взгляда на одинокую фигуру, купающуюся в вечной ночи, в них появились беспокойство и грусть. Титан Разума всегда был таким, отрешённым и вечно погружённым в свои мысли, которые не были озвучены ни одному живому существу, будто те не поймут Его слов. И было то деле не в их глупости, а том, что взгляд Керкес навечно прикован к манящим своей неизвестностью небесам, проникнуть за которые было не по силам даже Аквиле. Он тихо сидел там, за столом, словно стоило отвести взгляд и одинокая фигура исчезнет, растворится во мраке Покрова Вечной Ночи. Стоило Кефалу сделать шаг, как на бледное лицо Керкес упал свет, проникая в Его алые глаза и делая взгляд оживлённее. — Керкес, я здесь за твоим наставлением, — произнёс Подпирающий мир титан знакомую фразу и улыбнулся с теплом, когда к Нему заторможено повернулись. — Или ты не готов принять меня? — Ты, — ответил Керкес и это походило больше на уставший вздох человека, который опустил на землю груз, что ему не по плечу. Сфокусировав взгляд на мужчине, Он будто очнулся от наваждения, — Кефал, тебе нет нужды обращаться ко мне теперь. — Почему же? — он подошёл ближе и согревающее пламя коснулось титана Разума, наполняя теплом Его холодные конечности. Глаза плавленного золота остановились на макушке, с удивлением распахнувшись. — Керкес, неужели ты так задумался… что вырастил лист? — Ах… Титан Разума провёл по своим волосам, пытаясь нащупать маленький зелёный листок. Обыкновенно никому из Богов не было привычно поддержание человеческого облика, лишь Кефал питал особую страсть к этому, возможно потому, что создал людей по своему образу и подобию. Керкес же просто поддался согревающей, подобно солнцу, улыбке и уже какую сотню лет пытался привыкнуть к этому телу. Но ему даже нравилось это несовершенство, присущее всем людям. Правда разделять божественное тело и это было трудно. Усмехнувшись, Кефал мягко провёл по волосам мятного цвета, излишне долго задержавшись в моменте, прежде чем поднял маленький листочек, который сгорел в его руках. Неловко улыбнувшись, Он вновь обратился к титану Разума: — Разве ученик не может прийти к своему учителю в любой момент, чтобы поболтать? — Тогда ученик должен принять, что у учителя не всегда есть настроение на праздные разговоры, — отвернувшись, Керкес вновь устремил полный тоски взгляд к тёмному небу, словно желал там что-то увидеть. Пусть ветвям титана Разума никогда не было дано дотянуться до парящей в небесах крепости, Керкес всё равно возложил на себя вину за случившееся, погрузившись в глубокое молчание и перестав отвечать на молитвы вопрошающих о вопросе, что приведёт их к ответу. Всматриваясь в полотно тьмы, где не осталось ни одной капли холодного света, которые бережно вшивала Аквила, освещая самые непроглядные ночи, казалось, Он мог разглядеть знакомый силуэт, что корчился от боли, метаясь по небесным просторам в безумии и страхе кого-то ранить, в ушах же всё ещё звенел крик отчаяния и боли, а также одинокие всхлипы. Порой рапсоды говорили о том, как дружны были всегда отстранённый Керкес и дарящая любовь всему живому Аквила, но после падения последней никто и не вспомнил бы этих историй, а также о том, как в каждый месяц, посвящённый титану Разума, над деревьями проходила яркая радуга, что дарила всем взглянувшим на неё учёным улыбку. Вдруг тело Керкес накрыло теплом. Коснувшись холодного плеча своей ладонью, Кефал склонился над застывшим титаном и прижался к сомкнутым губам. Глаза цвета плавленого золота смотрели в глубокий алый, поглощая и заставляя утопать в странном жаре, который поднимался в этом теле, когда мужчина нежно посасывал губу, то отстраняясь, то надавливая, ожидая ответа. Стоило титану Разума в очередной раз поддаться, спрятав наполнившийся излишне вульгарными чувствами взгляд за рядом ресниц и приоткрыв свой рот навстречу будоражащим ощущениям, Кефал опустил вторую руку к его талии, скользя вниз к внутренней стороне бедра. Керкес дрожал в Его руках, утопая в наслаждении забытья и влажных звуках, рождаемых во время переплетения их языков. Когда его возбужённой плоти коснулись, Он простонал в поцелуй и отстранился, чувствуя, как вместо Его губ, Подпирающий мир Титан мазнул по щеке. — Ты слишком увлёкся человеческими страстями, — сказал Он сквозь сбивчивое дыхание, голос Его звучал хрипло и столь возбуждающе, что Кефал почти пропустил всё мимо ушей, тяжело сглотнув. — Правда? — Он усмехнулся тепло, почти по-юношески, что не соответствовало многотысячелетнему возрасту. Прижав к своей щеке чужую ладонь, Подпирающий мир титан заглянул в винные глаза напротив, они были покрыты поволокой похоти и желания, опьяняя похлеще любого вина. — Мне казалось, что это касается нас обоих. Керкес ничего не ответил, Ему было и нечего. Скрытые за небесами тайны и отношения между ними двумя, напоминающие запутанный клубок, с каждым раскатанным слоем которого вопросов становилось лишь больше, — единственные вещи, на которые воплощение Разума не могло дать определённого ответа. Подавшись вперёд, Он нежно прижался к губам Кефала, оставляя краткий поцелуй, который лучше любых слов отвечал мужчине на Его вопрос. Несмотря на то, что конечности Керкес были холодны, как и Его личность в легендах, каждый небольшой жест был наполнен любовью, которую Подпирающий мир титан принимал с распростёртыми объятиями, желая вобрать её всю в себя. Укрытые листвой божественного древа, два титана разделяли особое чувство одиночества на двоих, согревая друг друга объятиями, пока чёрное течение не поглотит и Их…

***

Покров Ночи Оронис была благосклонна к людям также, как беспощадно время, что она ткала на протяжении многих веков. Когда наступил подходящий момент, Она взяла в руки острые ножницы, бесстрастно обрубая золотую нить, которая представляла собой жизнь титана Разума, даже Его не могла обойти стороной смерть, будто тот был не более, чем бредущим по миру человеком или сидящей на ветви птицей. Ветви божественного древа потускнели. Чёрное течение смело всё на своём пути, а несчастные учёные бежали, ведомые титаном Разума… который цеплялся за остатки своего рассудка. Но чаще всего их приводили в тупик, где тела безжалостно разрывали, окропляя кровью коридоры обители мудрости под безумный хохот титана, тело которого подверглось коррозии, а разум пал под натиском жестокости и отчаяния. Казалось, вся Роща рыдала, как прежде небеса, а мудрость покинула земли вместе с падением титана. Тогда на небе зажглось яркое пламя, что издалека напоминало палящее солнце, будто Аквила вновь открыла свои глаза, столкнувшись с безумием старого знакомого. Но это был огонь, который дарил не тепло, а Разрушение. Последний раз взглянув на раскинувшееся под ним божественное древо, Кефал махнул рукой в его сторону, позволяя раскалённому шару пронзить небеса и подарить Роще муз первый за столетия рассвет. Ценой же этому стала глубокая рана на теле Керкес, из которой бежала золотая кровь, и, казалось, это послышался последний вздох облегчения, который испустил титан Разума, когда Его рассудок прояснился. Наблюдая за фальшивым рассветом, Подпирающий мир титан не смог проронить и слезы, та испарилась, как только столкнулась с пылающим пламенем. Будто Он был тем, кому даже сейчас нельзя оплакивать ушедших. И так он вновь остался один. Как и в прошлый раз.

***

Вихрь Сотворения отличался от других мест, будто не был частью этого мира. Каждый раз, когда Фаенон приходил сюда, его сердце беспокойно билось, а лицо мрачнело, было ли то предчувствием, что на его плечи будет возложена ответственность тяжелее всего мира, или чем-то ещё. Сейчас он не скрывал своего беспокойства, укрыв невысокую фигуру учёного от Золотого Ткача и девы Янусополиса. — … следуя твоей теории, мы заменим собой титанов и всё забудем, почему же ты так уверен сейчас, профессора Анакса? Спаситель походил на опечаленного пса, что провожал своего хозяина, осознавая — тот не вернётся, как только закроется дверь. Ему так хотелось сделать шаг вперёд, прижать к себе человека, всегда олицетворяющего путеводный свет для него, положить руки на его мягкие волосы и тонкую талию, а затем умолять остаться рядом с ним. Но это было лишь эгоистичным желанием, которое он быстро похоронил, пока проницательный взгляд Анаксы этого не заметил. — Подпирающий мир титан тот, кто воссоздаст мир из своих воспоминаний. Как тот, кто учил тебя, я не могу сомневаться, — а затем добавил с лёгкой улыбкой: — Но если ты забыл обо всех моих словах, тогда больше не называйся учеником Анаксагора. — Ха-ха, конечно я помню, — Фаенон смог улыбнуться в ответ возможно потому, что это был Анакса. Но вернувшись к теме их разговора, он вновь высказал опасения. — Но воспоминания не соответствуют действительности, так как это возможно… Ему было страшно представить мир, в котором близкие ему люди будут лишь отражением себя прежних. Каждая их улыбка, пророненная слеза и произнесённое слово — лишь то, что вообразит себе Кефал, одинокий зритель всего этого спектакля и единственный, кто помнит иную реальность. Он был как открытая книга для Анаксы, поэтому тот вновь нашёл слова, чтобы успокоить его: — Сама суть мира — наши души — это крошечные невидимые семена, хранящие в себе воспоминания каждого человека, а «мы» — это почки, которые прорастают из этих семян и превращаются в деревья, — было то игрой блик света, отражающихся от воды, а может желанием самого Фаенона, но улыбка учёного стала мягче, а взгляд был сосредоточен лишь на Спасителе, будто тот был центром всего мира. — У меня останется мой блестящий ум и так я смогу вспомнить всё. К тому же у меня есть ты, не так ли? После этих слов, нет, даже ещё раньше, Фаенону захотелось прижаться к губам профессора Анаксы, вкус которых он знал наизусть. Это был бы их прощальный поцелуй, разделивший горечь расставания и неизвестного будущего между ними. Но под взором Аглаи и Тринноны тот, кто носил имя Спасителя, не мог этого сделать, отступив. С его губ сорвался последний вопрос, предназначенный для них двоих: — Если в том мире конец снова будет предешён… … и он останется один, среди хладных тел своих товарищей и семьи. Что тогда? — Тогда доверься взрослым и жди, когда я приду к тебе. Фаенон улыбнулся, чувствуя, как его сердце нашло краткий покой в этих словах. Для него Анакса был тем, кто всегда занимает отдельное место в глубине души, сейчас или в будущем, когда они заменят собой титанов и поведут людей к светлому будущему. В его воспоминаниях, что будут стёрты забвением, нашлось место для Фаенона из Элизии Эйдес… И он сделает всё, чтобы сохранить память Анаксы о себе. Вихрь Сотворения был особым местом, где каждый златиус, несущий пламя, найдёт своё пристанище в объятиях леденящей тишины и пронизывающего холода, прежде чем солнце завтрашнего дня согреет их своими лучами.

***

Роща муз погрузилась в трагическую тишину, когда нельзя было услышать поющего учёным ветерка, нежного шелеста листвы или храпа разморённых сном животных. Её ветви опаляли обжигающие лучи, что падали с неба, подобно дождю, но этот жар не казался опасным, наоборот, согревающим, очищающим. Как было это всегда, взявший себе в этой жизни имя Каослана мужчина сделал шаг среди пустых аудиторий. Закрыв глаза, он мог вспомнить, как шёл здесь бок о бок с девой, которая несла смерть своим прикосновением, но будто это место было особенным, она громко смеялась, на лице же проступал живой румянец. Неподалёку располагался уютный дворик, где можно было лечь посреди мягкой травы и расслабиться, пока целительница рядом напевает какую-то мелодию. И в отдалении стояла лаборатория, путь к которой он знал наизусть, из раза в раз толкая тяжёлую дверь, чтобы встретиться с занятым исследованиями учёным… Глаза цвета плавленного золота неспешно спрятались за дрогнувшими ресницами при виде знакомого места. А затем открылись вновь. Каослана сделал уверенный шаг навстречу к одиноко стоящей фигуре, в руках которой покоился один из уцелевших свитков. Титан Разума всегда собирал свои длинные волосы или позволял это сделать своему любовнику, который долго копался за спиной, с заботой заплетая роскошные пряди, но сейчас локоны свободно струились по спине и плечам, немного спутанные, будто Он только проснулся. Его одежда была в том же беспорядке, большинство украшений отсутствовало или потеряло форму, как золотой браслет на руке, стекающий по коже в форме капли. Словно ничего не произошло и это было одним из их обычных дней вместе, Подпирающий мир титан прижался к спине Керкес, разделяя своё тепло на двоих и привычно накрывая рукой живот, пальцы скользнули по мягкой ткани, немного щекоча, вторая же легла на чужую ладонь, чтобы вместе держать свиток. Глаза Каосланы стали печальнее при взгляде на него. Он был пуст. Весь текст выцвел, а края обгорели. Прижавшись щекой к беспорядочным волосам, по-прежнему пахнущих освежающей мятой, которая напоминала о его доме и ласковых, как первые лучи солнца, временах, мужчина закрыл свои глаза. Он едва сдержал вздох боли, скорби, разочарования, гнева на себя, что готовился сорваться с губ. Пока мир давил на Его плечи, Подпирающий мир титан не был способен показать слабость, не говоря о слезах, испарившихся в том растворившемся времени. Наполняющую лабораторию тишину нарушил хриплый шёпот, и Каослана вновь поджал губы. — Это ты… Имя «Кефал» повисло в воздухе так и не произнесённое вслух. Казалось, в уже разрушенное тело вдохнули новую надежду, она была такой хрупкой, способной сломаться под давлением одного слова, а также болезненной для безымянного героя, но он схватился за неё. Потеревшись о знакомые волосы, Он с опозданием ответил: — … да, это я. Возможно в этом мире не подошло бы ни одного слова, чтобы описать Их чувства, какими бы красноречивыми ни были рапсоды. Они не походили на воссоединившуюся после разлуки супружескую пару, что страстно обнималась, а их уста сливались в поцелуе, таком счастливом и почти юношеском, тогда как впереди их ждало светлое будущее. Не были титаны, забытые всеми герои прошлого, прошедшей через многое пожилой парой, что без сожалений держалась за руки, с улыбкой встречая объятия смерти. Скорее, им подходили подёнки. Этим насекомым был отмерен срок жизни в один день и перед новым рассветом они закрывали свои глаза, чтобы следующее поколение продолжило идти вперёд. Так и титан Разума с Подпирающим мир титаном цеплялись за последние мгновения перед рассветом, утопая в объятиях друг друга, пока за ними тянулись невысказанные сожаления. — Могу я? — бессмысленно бросил Каослана, а Его руки сжались крепче, прежде чем отпустить титана. — Ты… Если бы раньше Керкес беззвучно обернулся к своим последователям, пока за Его спиной раскинулись лучи солнца, освещая фигуру и Трон Просвещения, послышались бы восторженные вздохи. Сейчас же весь вид титана представлял собой плачевное зрелище, будто тот развалится прямо в объятиях возлюбленного, стоит сделать шаг. Глубоко вдохнув, мужчина почувствовал, как Его сердце сжали в тиски, хотя Он уже позабыл что есть боль. На выдохе он прошептал едва слышно, как если бы это имя было запретным.

Анакса

Веки пересекала тонкая линия, из которой вытекла тёплая золотая капля, напоминая одинокую слезу, упавшую после чужих слов. В груди Керкес зияла огромная рана, наполненная кровью Кефала, и, казалось, Он лишился своего сердца, став бездушным, каким Его описывали легенды… Но тогда рот приоткрылся в изумлении, титан Разума желал что-то сказать: спросить кто являлся Анаксой, а может отозваться на своё имя из прошлого… И Он вновь сомкнул губы, не в силах сказать и слова. Укрываясь в тени от лучей искусственного рассвета Каослана шагнул навстречу, невесомо касаясь губ человека, которого он любил в прошлой жизни и нынешней, будь то осуждаемый всеми богохульник Анаксагор или обсуждаемый среди последователей других титанов холодный Керкес. Тёплые ладони аккуратно легли на талию, желая схватить своего безумно хрупкого и всё время убегающего возлюбленного. Поначалу их поцелуй был нежным, почти невесомым, прижимаясь губами друг к другу, они хотели лишь касаться, продолжать чувствовать чужое присутствие и исходящую любовь. Но со временем он стал более страстным, прижав к себе Анаксу за талию, Каослана прикусил его нижнюю губу и под тихое мычание просунул свой язык дальше, касаясь нёба. Его разум тонул в жажде чужого тела — хотелось сжать бёдра, раздвигая их привычным движением, или провести языком по тонкой шее, услышав смущённый стон. Словно читая эти порочные желания, титан Разума в его руках начал задыхаться под давлением поцелуя. Его руки скользнули по горячей спине, поднимаясь к волосам, зарываясь в них пальцами и сжимая, чтобы ухватиться за реальность, пока ноги подкашивались не в силах больше держать это бренное тело. Отстранивашись от Каосланы, он выдохнул в губы напротив в попытке отдышаться, когда к нему вновь прижались, размазывая между ними общую слюну, целуя с ещё большей страстью. Будто этот краткий миг разлуки почти разрушил Подпирающего мир титана. На миг став единым целым, оба титана в одном порыве сделали шаг к столу, и Анакса распластался на холодной поверхности. С его влажных губ срывались хриплые вздохи, а грудь неустанно вздымалась, но ему показалось кощунственным тратить отведённое им столь недолгое время на простые пожирающие друг друга взгляды. Обхватив пальцами шею Каосланы, он направил его к себе, утопая в смущающих звуках, что исходили от него, от них. — Мн… стой… ха-а… После тихого протеста губы мужчины неохотно мазнули по щеке и оставили несколько мокрых следов по всему лицу, он чувствовал, как титан под ним дрожит от такого напора ласки. Невольный стон вырвался из его рта, когда горячее дыхание опалило ушную раковину, а губы прижались, щекоча. О, его тело было таким слабым сейчас, едва способное удовлетворить голод мужчины в его объятиях. Но Анакса всё равно опустил руку к узору солнца на сильной шее, щекоча тот кончиками пальцев, и как только представилась возможность, упрямо потянулся губами, оставляя неловкие и смазанные следы поцелуев, что прерывались лишь тяжёлым дыханием. — Ты… Каослана чувствовал, как чужая хватка легко соскользала, тело Керкес было хрупким, подобно больному дереву в шторм. Но он всё равно жался к такому жаркому, пылающему солнцу и дарил всю ту любовь, что осталась у него в его разрушающейся душе. Он поддерживал своего возлюбленного, чувствуя, как Анакса впивается зубами в шею, желая оставить там след, напоминание, а затем нежно целует — так походило на него, ранить правдой, а затем беспокоиться. Пальцы мужчины аккуратно стянули остатки одежды, опалённые и разорванные, совсем далёкие от того величия, которое они внушали раньше. Он скользнул по спине и титан в его руках вздрогнул, утыкаясь лбом в чужое плечо и дрожа, Каослана поцеловал беспокойно сотрясающиеся плечи, как нечто хрупкое и драгоценное. Его губы мазнули дальше, покрывая влажными следами острые ключицы, выгнувшуюся навстречу шею и остановились на челюсти. Глаза цвета плавленного золота мазнули по раскрасневшемуся лицу, запечатлев всё до мельчайших подробностей, начиная от того, как беспорядочные пряди падали на лоб и щёки, до дрожащих от возбуждения ресниц. Образ слабого учёного и ворчащего титана сложились вместе в этот момент, к ним добавилась рассекающая лицо золотая линия, такая же свежая, будто её только нанесли. Не желая касаться пореза, он оставил краткий, но полный извинения поцелуй на переносице, и Керкес лишь крепче обвил его спину руками. Кожа под ним казалась нежной, такой хрупкой, что стоит надавить и она лопнет, как спелая ягода, но при этом она сохраняла белизну и сияние жемчуга. Опустившись к груди, он обхватил губами твёрдый сосок, и Анакса изогнулся, потираясь о разгорчённое тело твёрдым членом, из головки которого уже сочилась смазка, пачкая одежду. Он постыдно прикрывал рот, мысленно критикуя свою слабость, но его сверкающий взгляд был всё ещё прикован к мужчине, к тому, как он широко провёл своим шершавым языком по груди и посмотрел в ответ. До дрожи сексуально. Контраст его действий пьянил, губы так тщательно вылизывали грудь, будто боялись пропустить хотя бы кусочек кожи, что они не смогут попробовать, пока руки яростно срывали последние лохмотья с бёдер. В ушах Анаксы стоял гул, сердцебиение его собственного сердца, мокрые поцелуи и посасывания, а также звук разрывания ткани смешались, доводя его до головокружения. Но это было терпимо, пусть сводило с ума. Лишь когда колкий язычок толкнулся в отверстие на его груди, титан широко распахнул глаза от удивления, а с губ слетел стон — такой откровенный и громкий, что их могли бы услышать в коридоре, если бы Роща муз была обитаема. Пальцами вцепившись в пушистые волосы, он не мог успокоиться, извиваясь и постанывая каждый раз, когда в него проникали, щекоча. Табун мурашек пробегал по всему телу, а жар в виде комка опустился от самого горла до желудка, согревая, и прошёл ниже. Керкес чувствовал напряжение в своём члене. Закинув ослабевшие ноги на широкую спину, он потирался о чужой пах, толкался и изгибался, ему была так необходима разрядка сейчас, когда Каослана продолжал трахать его грудь своим языком, что он почти дошёл до того, чтобы начать молить. Его откровенные стоны подбадривали Подпирающего мир титана исследовать оставленную им же на этом идеальном теле расщелину. Сверкающая золотая кровь была такой же обжигающе-горячей, как и его собственная, согрев всегда холодные конечности титана Разума. Она звала его, и Каослана безропотно тянулся, казалось, желая слизать её всю без остатка. Широкой ладонью он придержал ногу на своей спине, позволяя Анаксе использовать его тело, чтобы удовлетворить себя, мужчина мог бы сделать для него всё, что бы тот ни пожелал, но титан был слишком упрям, чтобы просить прямо. Не отрываясь от своего занятия, Каослана приподнял чужое тело, такое послушное в его руках, будто титан Разума был лишь капризным деревом, а он его садоводом. С силой он толкнулся бёдрами, выбивая из Анаксы сдавленные стоны, почти всхлипы. Обняв голову в своих руках, он жался к мужчине, открытый и безумно возбуждённый. Жар поднимался в его теле с новой силой и был он сильнее, чем все разы до, возможно виной была тому текущая внутри него золотая кровь. Напряжение внутри живота достигло пика, когда Анакса тихо излился, не проронив и звука, будто вернул себе рассудок на краткий миг на протяжении их безудержной страсти. Он устало прижался обнажённой спиной к холодному столу, а его пальцы лениво игрались с мягкими волосами Каосланы. Мужчина напоминал только оперившегося птенчика и губы Керкес тронула улыбка, когда титан опустил ладонь на щёку и притянул к себе губы, на которых блестела золотая кровь. Всё ещё горячая, подумалась ему, когда Анакса с ленцой пососал нижнюю губу Каосланы, что позволял распробовать теперь его собственную кровь. Она смешалась между ними со слюной, ассоциируюсь с чем-то порочным и развратным, нежели с несущим разрушение. Глаза винного цвета были ясны, как никогда, когда он смотрел на продолжающего целовать и цепляться за него Каослану, мужчина был медлителен и настойчив, сминая его губы и переплетая их языки в тягучем танце. Титан Разума был слишком сострадателен, чтобы оставить его. Анакса повернул голову, углубляя поцелуй, в его действиях были осколки страсти, которые тот мог преподнести Подпирающему мир титану в эти предрассветные мгновения. Сильные руки раздвинули его ноги в стороны. Несмотря на то, что это было так привычно, Керкес смущённо опустил голову, а его ресницы трепетали, на них сверкали капли влаги. Сейчас не только тело было нагим, предоставленным на обзор Каослане с любого ракурса, но обнажена и душа — и проницательности его бывшего ученика достаточно, чтобы прочитать в ней всё, что тот желал. Возможно потому, что разглядел там такую сильную, сжигающую дотла любовь, мужчина был не расторопен, продолжая доказывать насколько желанны для него были эти чувства, насколько вожделенным тело в его руках будь то это позабытый всеми мир или этот. Крепко удерживая ноги в своих руках, Каослана расположился между ними. Его волосы щекотали чувствительную после оргазма кожу, и Анакса судорожно прикрывал рот ладонью, кусая её и не желая, чтобы его возлюбленный услышал ещё больше постыдных звуков от него. Губы прошлись по внутренней стороне бёдер, он осторожно целовал их, и когда не в силах выдержать такого напора нежности титан Разума вздрагивал, мужчина распалялся и обнажал зубы, оставляя алый след. На молочной коже расцвела дорожка из красных отметин, намного более прекрасных, чем пышные цветы в саду Мнестии. Каослана не в силах был сдержать своё желание, посасывая, кусая, делая испорченным и порочным некогда неприступного Мудреца Рощи Муз, некогда отстранённого и холодного Керкес. Его язык скользнул в дырочку, наполняя её золотой кровью, перемешанной со слюной, и раздвигая стенки для себя — лишь одна краткая фантазия о том, как он толкнётся внутрь и Анакса сдавит его, пьянила и заставляла член дёрнуться. Нога титана Разума скользнула по чужой спине и стопа упёрлась в плечо. В его характере было бы пнуть наглеца, что за столь короткий срок заставил вновь возбудиться и возжелать ответной страсти другого, но он лишь извивался под ласками острого язычка, потерявшись в чувствах. Пусть Подпирающий мир титан этого не знал, но Анакса был ничем не лучше, представляя, как его наконец трахнут, вбивая в этот чёртов стол, как тело будет пылать с ещё большей силой, а все мысли, все чувства, все сожаления растворятся в огне звериной похоти. — Иди сюда, — хрипло выдохнул он, смахивая со лба прилипающую чёлку. Анакса звучал так властно, что Каослана не мог ослушаться, потянувшись к уже протянутым к нему рукам. — Я не могу больше ждать. Их уста слились в кратком поцелуе. Обняв мужчину в своих руках ещё крепче, не желая уходить в этот раз и оставлять его одного, Анакса прижался к чужой рагорячённой груди. После того, как они разделили одну кровь на двоих, для них всё было едино: и температура тела, и эти разрушенные тела, и разделённые между ними чувства, будто они стали ещё ближе, чем раньше. Лишь когда член коснулся входа и головка медленно толкнулась внутрь, Керкес перестало мучать внутреннее беспокойство. Он утопал в спокойствии, которое дарили чужие объятия, а его поглаживания по спине дарили такую любовь и поддержку Каослане, что он не мог сдержать порыва поцеловать влажное лицо. Чувство одиночества отступило, когда к нему так открыто жались и выражали свою безграничную любовь. Почувствовав, как тело в его руках слабеет, а ноги безвольно соскальзывают, будто у марионетки, которой обрезали нити, Подпирающий мир титан подхватил его под задницу, поднимая в воздухе. Их лбы соприкоснулись, а взгляды встретились — Керкес открыл глаза, прятавшиеся за золотым шрамом, они напоминали настоявшееся вино, остаток которого взбаламутили, тёмные, покрытые поволокой похоти. В них отражался лишь один силуэт. Слишком смущённый, титан поджал губы и прикоснулся ими к ресницам Каосланы, то ли желая, чтобы этот вид забылся ему, то ли наоборот запечатлелся в памяти. Прижавшись к телу мужчины, он сладострастно выдохнул ему в плечо, когда в него толкнулись. Ягодицы раздвинули, оставляя на них следы пальцев, которые спустя несколько часов будут рассматривать под возмущённым взглядом титана Разума, и в растянутую дырочку вновь толкнулись, заставляя Керкес в его руках подпрыгнуть. Было что-то особое в том, как Анакса отдал ему контроль — дело не в желании подчинить этого строптивого человека, а доверии, которое тот оказывал из раза в раз. Его стопы не касались земли, дрожь проходила по позвоночнику, заставляя выгибаться и подставлять шею под страстные поцелуи, зубы смыкались вокруг кадыка и титан тихо стонал, но он ни на секунду не выразил сомнений в том, что Каослана продолжит держать его. Пальцы скользнули по сверкающим кристаллам, так болезненно выпирающим из плеча, и откровенный в этот момент с ним Подпирающий мир титан застонал ему в шею. Везде, куда бы ни дотянулась рука Анаксы, мужчина был чувствителен — лёгкое прикосновение к загривку на шее заставляло его вздрагивать, погружение в отверстия на теле скулить, а облизывание метки в виде солнца на шее подчиняться, завороженно наблюдая за титаном. Звонкие шлепки о кожу смешались с голосами, страстными и печальными, когда спустя пару мгновений осталось лишь сбитое дыхание, разделяемое на двоих. Вязкая и липкая сперма стекала по животу и бёдрам Керкес, сделав известное своей мудростью и непорочностью божество таким развратным и грязным в этот момент с искусанными и влажными губами, а также оставленными по всему телу отметинами. Каослана был ничем не лучше, его плечи и особенно шею покрывали укусы и поцелуи, волосы же находились в беспорядке. Взгляд, всегда наполненный сверкающим золотом, был всё ещё тёмными — ему так понравилась инициатива, с которой Анакса его ласкал, что хотелось проявить жадность. Но титан в его руках был таким уставшим, что он смог лишь прижаться к нему щекой, чувствуя, как в угасающем сердце разливается тепло, имя которому нежная и трепетная любовь, воспеваемая последователями Мнестии. Эта лаборатория в прошлой жизни принадлежала Мудрецу школы познаваталей, пусть сейчас она претерпела некоторые изменения, Каослана быстро нашёл какое-то покрывало, стряхнув с него пыль и накрыв обнажённого мужчину. Ничуть не смущённый, Анакса лежал на столе и рассматривал ослепительно-яркие лучи за окном, не веря, что это место вновь купалось в свете солнца после падения Аквилы. — У тебя есть какие-то планы? — спросил мимоходом Подпирающий мир титан, присоединившись к общему ленному настроению после секса и разместив титана Разума на своей груди. Он мурчал под нос, неуклюже заплетая спутанные волосы. Наблюдая за таким непосредственным поведением своего возлюбленного, Анакса мог лишь внутреннее вздохнуть и устроиться поудобнее в чужих объятиях, таких знакомых и всегда ожидающих его. — Пока ядро Разума в моём теле, у меня всегда найдётся несколько запасных планов, — пространно ответил тот. — Но Охема кажется хорошим местом, чтобы пустить корни. — Хе-хе, люди говорят «переехать», а не «пустить корни». — Твою любовь к человеческим детям не исправить. Может однажды придёт новый герой, чтобы водрузить ядро Подпирающего мир в Вихрь Сотворения и тогда порочный круг продолжится, титаны будут сменять златиусов и так до конца вселенной. А может гениальный мозг титана Разума что-то придумает. Сейчас это было не важно. Сковывающий сердце Каосланы холод одиночества отступил и он мог закрыть глаза, зная, что когда ему приснится очередной кошмар, как только он проснётся, рядом будет кто-то нежно гладящий его щёку и смотрящий с любовью.