Liber Larvae

      "Человек властвует сейчас там, где некогда властвовали Они; и очень скоро Они будут властвовать там, где сейчас властвует человек. За летом приходит зима, и за зимою приходит лето. Они ждут, могущественные и терпеливые, и скоро вновь пребудет Их царствование..." - Абдуллах аль'Хазред, «аль'Азиф»       Дом гнил очень давно.       Это было излюбленным его развлечением - отдаваться пагубному касанию тлена. Словно дешёвая девка он подставлял то одно, то другое своё пышнотелое крыло плесневелым пальцам упадка и позволял тому рвать свою богато обставленную плоть, оставляя на месте беспорядочных ласк жуткие опухшие внутренней влагой раны. Всё его каменное тело дребезжало от восторга, когда время вкручивало длинные свои языки между складок, образованных стыками каменных стен. От этой любовной игры древний чёрный гранит подтекал странным, желтоватым потом, который поколения слуг соскребали с его стен безо всякой надежды на окончательную победу год за годом.       Таким Морфин помнил своё родовое поместье с малых лет. Полумёртвое тело, окоченевшее и обветрено посиневшее на краях... - Добрый вечер, сэр! Младший Мракс вздрогнул. Видение развеялось. С высоты объятого вереском холма на него взирал величественный черностенный особняк, из окон чьих брызгал на омрачённую близящейся ночью улицу насыщенный золотом свет газовых ламп. "Словно кто-то утопил труп бродяги в чистом, янтарном меду..." - Сэр? Вы в порядке? Мракс опустил голову. Чёрные как смоль волосы опали на его бледное, аристократичное лицо, тронутое странным вырождением, природу которого не дано было познать обычному человеку. К слову, представитель этих самых обычных людей взирал на Морфина прямо сейчас. Незнакомый профан расположился по серёдке грунтовой дороги, вальяжно сбросив обутую в прогулочную туфлю ногу с педали нынче новомодного средства передвижения - велосипеда. Глаза нежеланного собеседника прикрывал козырёк нахлобученной им по самые брови твидовой кепки. В клеточку. "В клеточку..." - Добрый вечер, - через силу подал голос Морфин, - сэр. На вкус профана говор у аристократа был слишком шипящий. Он даже вздрогнул и огляделся по сторонам в поисках нежданно выползшей из-под кустов гадюки. Не обнаружив её, велосипедист заметно насторожился. "Может, иноземец? Нет, вряд ли. Наряд очень дорогой. Обычная простуда." Стоило ему найти подходящее объяснение, как сгустившуюся было недоверчивость словно ветром сдуло. - Вы, должно быть, посетитель той вечеринки, что устроил граф Мракс? - добродушию незнакомца не было предела, - а меня можете звать Реддл. Томас Артур Реддл, эсквайр. Промышленник! "Тяжёлая машинерия Реддлов!". Мы переехали недавно. Закончив своё пламенное добрососедское приветствие эсквайр протянул Морфину руку. Знай он, какая слава ходила о графском семействе и всех, кто с ним якшается, в этих краях, то трижды предостерёг бы себя от такого опрометчивого поступка. Морфину это показалось забавным. Может, простеца стоит наказать? Да, определённо стоит. Он отвлёк юного наследника Мраксов от созерцания Тонкого мира, где пагубная красота их родового гнезда проявлялась особенно хорошо...       Перипетии замысла кровавой мести привычно всплыли в графском сознании. Для начала, следовало протянуть руку в ответ. Бледные пальцы, кривые, словно корни мёртвого дерева, сдавили противно-румяную ладонь профана. На мгновение тот почувствовал присутствие сверхъестественной пагубы и от пережитого всплеска страха едва не свалился с седла. Морфин удержал промышленника от падения со всей возможной вежливостью. - Право слово, сэр, Вы переживали обо мне, но кто позаботится о Вас? - вырывавшееся изо рта шипение резко спорило с доброжелательным звучанием Морфиновой речи, - должно быть, совсем утомлены долгой прогулкой. Что до меня... Кряхтя, эсквайр вновь забрался в седло, после чего графский отпрыск продолжил разговор. - ... я и впрямь гость графа Мракса. Родич из Гэмпшира, давний друг его сына. Приехал поздравить двоюродного брата с именинами. Должно быть, задержусь на несколько суток у доброжелательного сэра Марволо. "Это в Гэмпшире-то такой причудливый говор?" читалось в глазах простеца сомнение. Однако в слух он сказал другое. - Да, я... спасибо, добрый сэр! Видит Бог, я притомился, пока колесил вдоль грунтовки. Рад знакомству. Думаю, жена и дочь волнуются обо мне, так что...       Почувствовав, что простец пытается соскочить Морфин насторожился и мягко коснулся его плеча. В другое время такое движение показалось бы промышленнику панибратским, однако нечто тёплое, нечто неуловимое буквально принудило его расслабится. Морфин прикрыл сверкающие удовольствием глаза. Магия. Её тонкая струйка, незримая для богатенького пустомели, просочилась полозом сквозь живые ткани плеча и угнездилась где-то в костях, создавая ничем не обусловленное доверие. - Жена и дочка, мой новый друг? - просипел юный Мракс нарочито дружелюбно. "Бедняга просто простыл, это точно." Ход мыслей промышленника изменился, но сознание его и не думало искать несостыковок в поведении. Только душа предательски дрожала, отчего глаза Тома Артура Реддла нет-нет да бегали по тронутым августовской засухой зарослям полевых трав, будто ища среди лугов укрытие от ставшей обременительной беседы. - Точно так! Они так рады нашему недавнему переезду в Литл-Хэнглтон. Милейшие леди, поддерживают меня во всём. Я думаю... - Позвать меня в гости? Тишина в тот же миг опустилась на просёлочную дорогу. Реддл невольно приподнял козырёк кепки, испытывая неукротимое желание заглянуть собеседнику в глаза. Два чёрных омута целиком завладели его вниманием, коченя всякую волю к сопротивлению. Молчание прервал гуляка-ветер, со свистом облизавший их застывшие лица и шаловливо раскидавший волосы мужчин (чёрные да медные с проседью) по плечам. - Да, разумеется! - тревога Реддла исчезла, осталась только твёрдая уверенность в собеседнике, - думаю, в понедельник это можно устроить. Будем ждать Ваш экипаж! А мне стоит поспешить домой, пока окончательно не стемнело. Промышленник судорожно заправил медные локоны за ухо. Где-то внутри волнение Томаса уже достигло предела. Юному Мраксу оставалось только кивнуть. Он вежливо отстранился от собеседника и, отвесив лёгкий поклон, пожелал тому лёгкой дороги. Профан, утраченно поулыбавшись для порядка, тронулся с места. Мракс смотрел ему вслед и видел, как с каждым оборотом педалей новосёлу хотелось поднажимать всё сильнее. В конце-концов он, развив нешуточную для этого смехотворного средства передвижения скорость, умчался прочь, оставив за собой в воздухе хвост из дорожной пыли. Облако, думалось Мраксу, будет оседать ещё минуту, ведь ветер редко приходил в эти места по своей воле. «Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот!» - процитировал по памяти наследник Мраксов Конана Дойля, а после расхохотался, так несдержанно, что окрестные вороны, услышавшие его хохот, с гарканьем разлетелись прочь.       Року было угодно, чтобы и Томас Реддл услышал этот пугающий смех вместе с обрывком известной цитаты. Ни то, ни другое он никак не мог отнести на совесть оставленного за спиной собеседника, потому как оба звука были настолько по-тошнотворному нечеловеческими, что сама попытка связать их с родственником графа Мракса казалась кощунством. Это был неописуемый, булькающий свист, клёкот Преисподней, в котором смешалось отрывистое сипение умирающего с пробитыми лёгкими и шорохи первозданных гадов, которые правили миром на заре времён. Животный ужас сковал все его члены и промышленник, стремительно несущийся по грунтовке едва не съехал в подлесок. Всю дорогу до своего дома он, с трудом вернувший самообладание, затравленно оглядывался по сторонам, ожидая, что ветхие падубы расступятся в стороны, чтобы пропустить к дороге бесовскую вереницу допотопных кошмаров - ящеров, змиев, лягушек, тритонов огромного размера и такой степени уродства, что от одного взгляда на них душа могла бы немедля оставить бренное тело.       Юный Мракс же, улыбаясь, поволок своё причудливо изгибающееся тело к вершине холма. Праздник было поднадоел ему но, стоило только пообщаться с представителем  обыденного мира, как чёрная душа мага тут же захотела вновь окунуться в водоворот омерзительной роскоши и несдержанных телесных приключений. Осидевшие ветви старых падубов вороны, лишённые человеческих представлений о правильности и соразмерности с привычной бесстрастностью наблюдали, как ползёт вверх по склону объятого вереском холма чешуйчатая тварь, натянувшая на себя, словно в насмешку над человеческим родом, богатый дворянский наряд. Непоследовательно изгибаясь, таща за собой блестящий бутылочным стеклом хвост это существо беспрестанно шипело, телепая раздвоенным языком и бросало на тронутую засухой округу по-хозяйски властные взгляды сразу двух растущих из единого места голов. Самые любопытные из пернатых созданий проводили змееликое чудище до самых ворот чёрного особняка, в окнах которого плавали и плясали окружённые золотым светом гости, столь же чудовищно искажённые, как сами владельцы этого дома. Поглядывая на редкость соблазнительные очертания некоторых плясуний, проступающие сквозь напитанное светом стекло, молодой граф помедлил немного, а затем, открыв взмахом руки чудовищного размера чёрные двери одним прыжком нырнул в круговорот бесконечных сатанинских удовольствий, отдав своё лоснящееся тело во власть опьянённой наслаждениями толпы. ***       Он действительно пришёл в понедельник, этот Мракс. Ровно на третьи сутки после памятной встречи его роскошный экипаж, разгоняя сгустившийся нежданно туман, точно в срок примчался к воротам уютного новостроя в колониальном стиле. Томас по неизвестной для себя причине ожидал от посетителя чего-то действительно жуткого но, слава Богу, все его туманные опасения пропали втуне. Его любимые дамы, восторженные и счастливые как прежде, высыпались на крыльцо, чтобы встретить гостя. С каким придыханием они обсуждали визит к скромному, ещё мещанскому недавно семейству настоящего дворянина! Как хлопотали они над убранством, подбирали украшения, как торопили с уборкой слуг... Промышленник был рад развеять их тревоги, этакую меланхолию, навеянную, должно быть, сложностями переезда. Особенно тяготило его душевное состояние дочери, Мирабеллы. Одарённая пейзажистка и бойкая юная леди, она так ценила бурную городскую жизнь Сити, что переезд в относительно спокойные окраины вызвал у неё целую бурю нездоровых переживаний. На холстах, некогда полных ярких красок и парящих над городскими улицами газовых огней теперь ютились бесприметные гнилые деревушки да подёрнутые дёрном остовы норманнских крепостей. Отец искренне надеялся, что близость образованного молодого человека (и, дай Бог, его богатых товарищей и подруг) оживит поникший дух Мирабеллы.       Так и вышло. Дочерь была первой в приготовлениях, обгоняя свою матерь Марию, которой давнишнее кельтское упрямство (а она была валлийкой) мешало вдохновенно трудится при спешке. Поэтому к прибытию Марволо (именно так представился родственник графа Мракса, приходившийся ему, оказывается, тёзкой) от хандры юной художницы не осталось и следа.       Покинув свой экипаж графский родственник встретил их волною цветов и россыпью подарков. Очевидно сведущий в науках вежливости Марволо подобрал букеты соответственно случаю, чем осчастливил городских барышень. Их радость по силе затмевало лишь немалое удивление - в короткие сроки сэр Мракс (именно так семейство Реддлов сговорилось величать гостя, чей личный титул был до сих пор неизвестен) умудрился достать для подарочных букетов такие породы цветов, кои редко удаётся добыть даже в правильное время года, не говоря уже о сухом, предосеннем августе. Богатства Мракса казалось уже бесспорным, когда остальные подарки попав таки в руки внимательных дам взвинтили представляемую обеспеченность гостя до седьмых небес. Это были блистательные украшения: серьги, бусы и браслеты, также пара музыкальных шкатулок, кельтская арфа из драгоценной цветной древесины да ростовое зеркало в изящной серебряной оправе. Более подозрительный человек счёл бы такое подкупом, но Реддлы, ценившие в людях достаток, были покорены этими изящными, ни на что не похожими безделушками. Особенный восторг вызывали драгоценности - они были сработанны из необычного бледного золота, покрыты вязью таинственных витиеватых письмён и имели, как утверждал сэр Мракс, иноземное происхождение. Предки его якобы доставили (во что верилось легко, учитывая их чудность) эти изделия прямиком со Святой Земли, когда участвовали в Крестовых походах.       На просьбу Мирабеллы рассказать подробнее о тех временах гость откликнулся с необычайной живостью: под мерный треск камина, овеянный дымом свеч он вещал весьма страстно о схватках былых веков, когда руками арабских чародеев творилось против воинов Господа жуткое сатанинское колдовство. Гость поведал, как предок его, Руфус Мракс, был загнан в пустыню демонами ночи вместе со своим копьём, как жуткие змеиные существа напали на них, вылезая из земли в свете бесовской полной луны, и как с руки одного убитого чудовища были взяты эти примечательные сокровища. Приоткрывшееся было окно в мир былых подвигов своих предков гость торопливо запер, замечая, что такие рассказы обычно вызывают в образованном слушателе скуку и нездоровые сомнения. Сам же он находил их примечательными образчиками народного творчества, которых будто бы слегка стыдился. Реддлы были очарованы этой скромностью также, как самим повествованием об обитающих за границами уютной Англии чудовищ, одним своим видом леденящих кровь в жилах равно отважных воинов-крестоносцев и образованных детей современной гражданности.       Встреча закончилась обещанием следующей, поздно ночью, когда все слухи были обсуждены, а все подарки распробованы. Семейство  Реддлов осталось в восторге и до самого отбоя обсуждало дворянской породы гостя, присущие ему повадки, упомянутое вскользь окружение... Уютное их поместье наполнилось, наконец, светским духом, прошло своё общественное крещение. Томас также заметил, что в этот раз гость говорил с самым обычным гэмпширским говором, с поправкой на его родовитость и безо всяких странных сипений. Окончательно утвердившись в мыслях, что юного сэра Мракса разбила тогда простуда, промышленник, пожурив себя за невежливость и излишние придирки к заболевшему, надолго забыл о необычайном произношении нового знакомого и не вспоминал до той поры, когда роковой случай приоткрыл перед ним всю пугающую истинность первоначальных бессознательных подозрений.       С той первой встречи Мракс стал посещать их относительно часто, иногда приводя с собой чудных и столь же приятных знакомых. Графский отпрыск продолжал баловать Реддлов всевозможными подарками, но делал это умеючи, так что острота ожидания каждого его нового прихода только росла. Вкупе с сотоварищами он, по единодушному мнению семейства промышленников, представлял  собой цвет местной дворянской молодёжи. Это были юноши и девушки весьма необычного внешнего вида, начитанные, осведомлённые о новых научных изысканиях и поднаторевшие в некоторых воистину редких областях знаний, таких как древняя история, теология и оккультизм. Вместе с этими новыми знакомыми в дом, казалось, проникали по чуть-чуть необычные веянья. Мария и Мирабелла стали подолгу проводить время за гаданием, изучая движение планет и их влияние на людей. Сам Томас почувствовал, что здоровье его укрепилось, а дело по-настоящему расцвело, должно быть, благодаря дельным советам, которыми друзья Мракса сыпали, как из рога изобилия, показывая необычайную чуткость в торговых делах и будто предсказывая поведение биржи.       Единственным тёмным пятом в этом океане света оставалось всё увеличивающейся число змей, селившихся неподалёку от особняка по некоей неизвестной, таинственной причине. Ползучие гады самого разного размера и вида, иногда откровенно несвойственной для Англии породы, попадались то в саду, то в лесном подлеске, то у берега мглистой реки. Шли месяцы, и змеи (должно быть, напуганные близящимися холодами) стали просачиваться в дом, пугая слуг до сердечного приступа. Никакие ловушки или иные, более традиционные средства, решительно не помогали. Старый дворецкий семейства, Фрэнк Брайс, предложил обратится к священнику - ему взбрело в голову, что гости сглазили дом, а принесённые ими подарки, по утверждению домоправителя, содержали в себе некую "богохульную красоту". Томас не придавал никакого значения этим крестьянским выходкам, хотя и признавая, что змеи часто норовили поселится поближе к некоторым особо ценным предметам, например к сарацинским украшениям, которые так обожала Мирабелла.       Обе благородные леди пребывали в полном недоумении относительно страха слуг перед змеями и журили их за излишнюю дикость. Наоборот, говорили они, эти чудесные существа несут с собой некое неподдельное очарование вышних сфер, которого лишены более простые звери. Так, по велению Мирабеллы из дома были изгнаны и переселены в охотничью хижину все гончие, неизменно заходившиеся тошнотворным лаем при виде ползущих, прячущихся во мраке пресмыкающихся. Томас согласился с желанием дочери. В конце-концов охота была сугубо его увлечением, а собаки часто докучали гостям, приходившим с Марволо Мраксом, отвечая на их появление таким скорбным и тревожным воем, что промышленник, невольно наслушавшись своих питомцев, частенько оставался бодрствующим ночь напролёт.       Ближе к середине осени неудобства, вызванные нашествием змей, в конце-концов пересилили светский настрой Томаса и он обратился к пастору местной общины с просьбой об очищении. Достопочтенный служитель церкви не только потребовал за обряд изгнания немалых средств (якобы опасаясь за сохранность своей души), но и осыпал Томаса целым ворохом деревенских баек и нежеланных предостережений, касающихся семейства Мраксов, в которых промышленник усмотрел обычную зависть низкого сословия к успешным людям вкупе с привычкой селян воспринимать всё необычное или иноземное как нечто само по себе колдовское. Большинство баек, как приметил Томас, сходились в одном - после Крестового похода Руфус Мракс привёз с собой в Англию какую-то змееподобную женщину, которую укрывал от чужих взглядов и от которой берут начало все последующие поколения Мраксов, по повериям местных жителей сплошь состоявшие из нечеловеческих выродков полу-змей, склонных к дьявольскому колдовству и способных повелевать себе подобными.       Вся эта чушь нисколько не трогала промышленника, но лишь убеждала относится к графскому отпрыску с особым уважением, ведь это был представитель древнего, хорошо известного семейства, настолько могущественного, что его происхождение обросло сказаниями среди простых людей. К тому же он, кажется, благосклонно относился к Мирабелле, которая уже год как была на выданье. Возможность породнится с сэром Мраксом казалась Томасу разумным следующим шагом на пути его семейства в высший свет и потому он всячески способствовал общению двух молодых людей.       В назначенный день (кажется, это был канун Всех Святых) пастор прибыл для проведения соответствующих обрядов, приведя с собой также двух помощников, взятых им из особо набожных мирян. Священник попросил всех домочадцев вместе со слугами покинуть будто бы проклятый дом. Несмотря на резкое, неожиданно злобное недовольство жены и дочери Томас послушался приказа священника. Не желая, чтобы его средства в итоге были потрачены в пустую промышленник решительно избегал ссор со служителем Господа. На протяжении более чем четырёх часов новострой оставался удивительно тих, а ожидавшие в утеплённой веранде Реддлы строили относительно судьбы пастора самые необузданные догадки. Когда Томас уже стал опасаться, что священник надул его и решил попросту присвоить себе ряд семейных богатств двери поместья отворились и оттуда, с дикими воплями, которые не могли издавать душевно уравновешенные люди, выскочила парочка доморощенных демоноборцев, а за ними следом, сползая, свисая, стекая по ступеням дома мчалась настоящая лавина змееобразных тварей. Шипя, рыча и трубя во все лады словно кавалькада Вотановой Дикой Охоты этот цветастый клубок чешуи погрёб под собой сотоварищей пастора. За один страшный до онемения миг всё было кончено. Вопли стихли, а змеи, будто их никогда и не было, скрылись среди палой листвы, чей золотой оттенок болезненно напоминал пробивавшиеся в день праздника сквозь окна особняка Мраксов янтарные лучи света.       В те же сутки, поздним вечером, констебли забрали от дома Реддлов два скорчившихся изуродованных трупа. Томас, участвовавший в опознании, поседел, когда увидел, во что превратились захваченные змеиными вихрем тела. Это была жижа омертвевших тканей, смешанная с пожёванными, округлёнными будто морская галька костями и обрывками одежды, в которой прижизненный наряд жертв опознать было решительно невозможно. Пастора так и не нашли, хотя констебли вместе с промышленником обыскали весь дом, включая обширную мансарду и подвальные помещения, где находился пока что пустующий винный погреб.       Вскоре прибыл сэр Марволо Мракс вместе с парочкой особенно диковинных друзей. По заверению дворянина, о происшествии ему доложили проезжавшие мимо товарищи. Он немедля взял под опеку ошеломлённое семейство, а также имел долгую беседу с констеблями. Томас был уверен, что дни его славной жизни скоро будут сочтены, ведь ни один заказчик не станет иметь дело с человеком, в чьём доме произошло такое несчастье. Дворянин, в свою очередь, убеждал промышленника в бессмысленности его треволнений - дескать, он знает парочку подходящий для этого дела знакомых и, если Томас не возражает, может помочь ему замять обстоятельства произошедшего. Реддл и не думал возражать. Он весь целиком оказался в руках своего нового друга, дав согласие на любую возможную помощь. К тому же, под шумок начавшегося обыска все слуги покинули семейство Реддлов - остался только старина Франклин Брайс, верный до мозга костей, хотя и пребывавший в разбитом состоянии духа. Теперь предстояло набрать новых помощников, с чем Марволо также клятвенно обещал помочь.       Тот ужасный день закончился неожиданно, как и начался. Когда Реддлы проснулись в своих постелях на тревожный звон их колокольчиков, который должен был пропасть втуне, вдруг откликнулись ряженные в ливреи мулаты, чьи лица были скрыты причудливыми масками. Письмо, оставленное дворецкому Брайсу сэром Мраксом, гласило, что переживать о случившемся не стоит, а новых слуг по доброте душевной согласился предоставить живущий неподалёку граф Мракс, у которого сэр Марволо имел удовольствие гостить уже продолжительное время ввиду начавшихся в его собственном особняке строительных работ. Жалованья они будто бы просили меньше, а работать обещали лучше. Кроме того, по заверениям друга семьи, слуги эти потрясающе умели хранит тайны.       Встревоженные Реддлы целую неделю после Дня Всех Святых ожидали от местных газет кричащих заголовков и наплыва к дверям особняка бесстыжих писак. Однако никаких поражающих общественное мнение откровений не произошло: ни одна новость или интервью не просочились в прессу. Дамы, выдохнув с облегчением, вернулись к своим делам, беспрестанно вознося молитвы храброму и предприимчивому другу. Дворецкий Брайс, будто бы успокоенный невидимыми силами, с утроенным усердием пестовал новообретённых помощников, которые, неизменно действуя в гробовой тишине, быстро превзошли предыдущих слуг в разрешении домашних обязанностей. Змеи исчезли. Иногда Томасу казалось, что он видит в полумраке их очертания, но стоило разжечь посильнее огонь или поднести свечу к особо подозрительному уголку как воображаемая змея оказывалась оставленным от шторы шнуром, поясом или вовсе кричаще безобидной пустотой. Неужели пастор, принеся себя в жертву невидимым силам, сумел побороть проклятье?       Уже ближе к зиме, когда дом Реддлов вновь наполнился шумом, любопытство принудило Томаса посетить тот самый приход, откуда был взят за немалую сумму священник. К его удивлению, все как один местные жители утверждали, что никогда не видывали святого отца N, а если такое и было, то очень давно. В местном приходе трудился уже другой пастор, который, отвечая на вопросы о судьбе предшественника, говорил то о его неожиданном бегстве, то о некоем порочащем священнический сан преступлении, из-за которого оный и был изгнан. Старший из Реддлов почувствовал себя дураком - а это ощущение он ненавидел всею своею душой. Окружающие клятвенно заверяли его, что человек, с которым они наверняка общались не один год никогда не существовал. Томас пытался описывать черты пастора набожным прихожанам, но те только крутили пальцем у виска. Пропажу двух своих земляков они также с завидным упорством отрицали.       Поражённый до глубины души Реддл в течении нескольких следующих месяцев посещал самые разные места - пост констеблей в Литл-Хэнглтоне (где каждый присутствующий страж порядка, включая знакомых ему по памятному ужасу лично, уверял, что видит его первый раз), жилища бывших своих слуг (где никто не признавался, что немалую часть жизни отдал во служение семейству Реддлов), дома погибших прихожан (где их признавали умершими в колониальной войне, но никак не в новопостроенном поместье) и даже связанный с местным приходом епископат (где в документах также не смогли сыскать святого отца N). В конце своего долгого расследования, уже декабрём, Реддл обнаружил себя глубоко разбитым, напуганным, лишённым покоя человеком. А вскоре после поездки к епископу сбылась и другая его страшная догадка - жена, дочь и старина Франклин в один голос уверяли, что в Канун Всех Святых ничего ровным счётом не произошло, а сэр Марволо устроил для всего семейства какой-то неописуемой изысканности пир, где блюда сами по себе имели почти богохульно достойный вкус.       Наконец, Томас решил лично спросить своего друга и его товарищей, теперь всё чаще устраивавших в поместье Реддлов удивительные оккультные вечера, что именно случилось тем злопамятным днём. На его вопрос графский отпрыск ответил предсказуемым, сводящим с ума недопониманием, в котором старший Реддл углядел также некую зловещую усмешку. Никто кроме него не помнил о судьбе пастора и двух его помощников.       Реддл вскоре смирился с пропажей воспоминаний. Возможно, решили он, это был кошмар. Ужасный хэллуинский сон, который посетил его в ночь, когда нечисть выходит на охоту и тревожит ослабленные безбожием души. Промышленник стал посвящать всё своё свободное время молитве и, как ни странно, выпивке, отчего дела его чуть пошатнулись.       Он находил успокоение в вине, но более - в творчестве своей дочери Мирабеллы, чьи пейзажи день ото дня приобретали какую-то неестественную притягательность, и чья растущая тошнотворность при долгом наблюдении позволяла промышленнику сбросить с души накопившуюся тёмную тревогу. В них она часто рисовала покрытый жёлтым налётом гноя циклопический замок из иссиня-чёрного камня, где бродили по искажённым внутренним улочкам змееподобные твари, которых ещё не видывал свет. Воображение Мирабеллы даже пугало его. Один раз юная девушка изобразила свою комнату, где каждый уголок был забит змеями разного оттенка, а сама она, обнажённая, была обвита их удушливым клубком. Отец принял это за зреющую готовность к женитьбе, о которой он уже в открытую говорил с сэром Марволо. В другом случае из-под её руки вышел портрет некоего дьявольского отродья, уродливого двухголового полудракона, с тяжёлым хвостом цвета бутылочного стекла. Во лбу каждой из голов сверкал недоброй чернотой третий глаз. Полностью нагой, он восседал в узнаваемом кресле подле очага на втором этаже и лакал сразу двумя языками вино из оплавленной черепушки, на лбу которой был в насмешку над людьми веры вырезан перевёрнутый католический крест.       Все эти рисунки, пусть и неподвзорные, заставляли Реддла сторонится своих деловых знакомых и сотрудящихся. Он всё более осознавал себя носителем какой-то омерзительной, умопомрачительной тайны, от знакомства с которой обычный человек будто бы должен был немедля проститься с жизнью. Томас часто думал об этом. Существование, совсем недавно яркое и необычное, начало безмерно тяготить его, несмотря на утверждённую помолвку Мирабеллы и сэра Марволо Мракса. Он стал подолгу задерживаться на зимних прогулках, ночи на пролёт погружаясь в увлечения юности и высматривая в английском небе Пояс Ориона, Близнецов и сияющий обещанием вечной жизни Альдебаран.       Как-то его угораздило вернутся домой раньше сложившейся привычки. Экипаж его загадочного друга, к которому Томас стал чувствовать всё возрастающую неприязнь, уже был подле дверей его дома. Он обнаружил молодых людей сидящими у камина на втором этаже под неусыпным надзором его супруги, казалось, неотрывно наблюдавшей за Мраксом или же смотревшей куда-то мимо его плеча, будто там стоял второй человек. По неизвестной для себя причине промышленник решил скрытно пронаблюдать за ними через приоткрытую дверь. Втроём (что, почему-то, было ему особенно больно) они смеялись, обсуждая рисунки Мирабеллы, как вдруг из-за занавески выскользнула покрытая чёрной чешуёю змея. Никто, включая новеньких слуг, не шелохнулся, хотя сам Томас онемел от испуга. Едва ли отвлёкшись от светской беседы сэр Марволо Мракс обронил какое-то резкое словечко, после чего змея немедля уползла, а разговор продолжился в прежнем русле.       Сердце Томаса остановилось, зрачки сжались в крошечную точку. Он явственно услышал противное, томное, полное насмешки и повелительности шипение точно такое же, какое ему будто бы почудилось августовским вечером на просёлочной дороге. Во воспоминаниях услужливо всплыл тот странный, раздражённый, неуместный говор графского родича, который он по началу принял за последствия заболевания горла. Кроме того, в уме тут же возник сам собою отрывок сельской басни, которую он услышал от нынче забытого всем миром пастора. Якобы, _Они_ могут говорить с себе подобными и повелевать ими также легко, как благородный человек повелевает своими слугами.       На мгновение на том самом месте, где сидит сэр Марволо Томасу почудился тот уродливый, богомерзкий образ, который запечатлела на холсте его дочь Мирабелла. Змеиное существо с воображённого портрета сидело на том же кресле, с той же манерой, и так же повелительно сжимая в когтистых руках роскошные подлокотники, как это сейчас делал Марволо Мракс. Хуже того - супруга Томаса смотрела неотрывно и улыбалась, глядя туда, где на злосчастном портрете у воображаемого чудовища находилась вторая голова...       Когда все эти мысли, образы и чувства разом пронеслись в душе Томаса он издал разрывающий барабанные перепонки вопль и, будто умалишённый, вскочил на ноги, затем пробежал через затенённые коридоры дома, чтобы выбежать в парадный вход и бросится прочь, сквозь ночную метель, к спасительной громаде лесной опушки.       Его нашли утром, без сознания, с отмороженными пальцами ног. На все расспросы родственников и слуг он отвечал вскриками да стонами безо всякого сложного смысла. Прибывший полуднем врач обнаружил Томаса в крайне плачевном состоянии и предположил, что внезапное помешательство некогда цветущего промышленника вызвано неумеренным употреблением горячительных напитков и чрезмерными трудами. Его хотели было поместить в больницу для умалишённых, хотя бы на время, но тут подал голос жених единственный наследницы, бывший также, как оказалось, распорядителем эсквайра.             Марволо Мракс убедил родню в необходимости домашнего лечения, после чего переутомлённому была выписана большая доза успокоительного, а врач отбыл восвояси. Так Томас оказался пленником своего дома. Каждый день ужасы, до того скрытые в тени, приоткрывались ему в новых красках. Экзотические друзья сэра Марволо казались промышленнику демонами из самых худших слоёв Ада. На оккультных вечеринках они, вместе с его некогда доброжелательными леди, употребляли без разбора дурманящие вещества и какое-то спорное на вид мясо.       По неизвестной причине Томас лишился возможности говорить, только мычал, а домашние и слуги равно посмеивались над ним, находя, кажется, "забавным пережитком". Всё изменилось. Змеи открыто ползали по полу, покинув свои укрытия и норы, которыми им будто бы служили сами стены омрачённого колдовством дома. Комнаты постепенно обрастали непонятной тропической растительностью. Она жгла руки и источала дурманящий, сладковатый запах. Томас не мог сказать, приносили ли её в кадках или она пробивалась прямиком из стремительно гниющего паркета. Что и говорить - его самого более никто не признавал за хозяина. Попытки отдавать приказы пренебрегались, стремление выйти из дома пресекалось. Его кормили нездорового цвета кашей со странным, дурманящим привкусом. От неё Томас делался сонным и подолгу валялся в углу своей комнаты, наблюдая, как змеи водят хороводы под высоким потолком. Зима ещё была в самом разгаре, когда дьявольский сын окончательно перестал скрываться. Он ползал по его дому, хихикая на свой шипящий лад и сверля безвольную тушу промышленника, возлежавшую то тут, то там, насмешливым взглядом шести насыщенно-опаловых глаз с тонкой прорезью в серединке.       По ночам слуги в масках - которые были, разумеется, демонами, слепленными из останков мёртвых зверей и нечистот, - притаскивали Томаса Реддла в ту самую комнату на втором этаже. Там дьявольское отродье распивало из черепа пастора дорогое вино и вещало завороженным женщинам истории о роке, постигшем Сарнат, о далёком плато Ленг и Тысячеколонном Иреме, где побывал в своё время безумный Абдуллах аль'Хазред. Закончив с историями, оно обычно извлекало из своего паха два лоснящихся уда и подолгу удовлетворялось обеими - Марией и Мирабеллой, - заглатывая при этом их головы омерзительно растягивающимися пастями пока, наконец, не извергалось в них потоком семенной жидкости с настолько резким мускусным запахом, что Томаса потом часами рвало.        Он, Томас Артур Реддл, эсквайр, покончил с собой в особенно холодную февральскую ночь. Лучшим способом он посчитал нападение на тварь, которую пригрел у себя на груди и считал товарищем долгие месяцы. Уже не способный думать, за что и почему Господь подверг его таким ужасным испытаниям Томас припрятал в халате нож, чтобы во время очередного показного соития прирезать если не демонического выродка, то женщин, которые были осквернены им внутренне и внешне. Томас был полон решимости отомстить за разрушенную жизнь.       И он проиграл. Стоило ему в ходе очередного сатанинского рассказа поднять руку с ножом как чудовищный Марволо Мракс одним взглядом приковал его к месту. После, под хохот обезумевших женщин, он осквернил его тело и бросил у основания кресла, вернувшись к повести как ни в чём не бывало.       Затем последовало ещё одно соитие, оказавшееся куда более мерзким вблизи, чем промышленник мог себе представить. Томас мог видеть всё - но не мог ни лишится чувств, не закрыть глаз. Наконец, под радостные стоны Мирабеллы, двухголовый змий извлёк из валяющихся рядом цветастых тряпок - его личных вещей, - какой-то продолговатый предмет, жезл или может быть палочку и направил её на покрытое слизью тело Томаса Артура Реддла.       Последовала вспышка зелёного света и, издав страшный, нечеловеческий вопль промышленник взорвался, оросив помещение остатками внутренностей и раздробленных костей. Под чутким руководством Морфина женские визги быстро сменились стонами, после чего сношение новых хозяев поместья продолжилось, как ни в чём не бывало, окрашенное во впечатляющие алые оттенки...