Любимых не предают.

Чонгук выпрямился в кресле, ощущая, как химическая броня, которую он только что надел, дает трещину. Воздуха в роскошном кабинете внезапно стало не хватать. Он резко дернул ворот рубашки, расстегнув две верхние пуговицы, и провел ладонью по горлу, пытаясь сбросить невидимую петлю. Его пальцы дрожали, когда он брал планшет и открывал первую папку с видео. Он выбрал файл с самой ранней датой. Экран замерцал, и камера, прикрепленная к потолку подвала, показала мрачное, зернистое изображение. Дверь открылась, и вошли двое мужчин. Один — тот самый блондин с телефоном, чье безжизненное тело он видел. Другой — коренастый брюнет с шрамом на щеке, незнакомец. Они тащили между собой бессознательное тело Тэхёна. Комната была погружена в гулкую тишину, которую нарушало лишь его тяжёлое, ровное дыхание. Тэхён был без сознания, его тело обмякло и безвольно повисло на руках тех, кто тащил его к старому деревянному стулу, стоявшему в центре. Его бессильно усадили на сиденье. Голова безвольно упала на грудь, темные волосы закрыли лицо. Он ничего не чувствовал, не сопротивлялся, что делало процесс быстрым и безжалостно эффективным. Один из мужчин подхватил его под мышками, чтобы тело не сползло, пока другой заводил его руки за узкую спинку стула. Пластиковая стяжка с резким, сухим щелчком стянула его запястья. Кисти, лишённые тонуса, неестественно выгнулись, а под туго затянутой петлей кожа сразу начала белеть. Следом они взялись за ноги. Его лодыжки грубо прижали к передним ножкам стула, и ещё две стяжки скрепили их в этом положении. Безвольное тело Тэхёна теперь удерживалось в сидячей позе только за счет этих жёстких точек фиксации. Для верности, один из них несколько раз обмотал его торс и спинку стула широким серебристым скотчем, с характерным шипящим звуком. Лента плотно стянула грудную клетку, слегка затрудняя и без того поверхностное дыхание. Всё было кончено. Тэхён оставался в глубоком обмороке, его фигура в кресле выглядела неестественно и сломанно. Он был привязан к стулу так надёжно, что, даже очнувшись, смог бы лишь осознать всю глубину своей беспомощности. Чонгук не осознавал, что сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он переключил на следующее видео. Сцена изменилась. Тэхён был уже на стуле, его руки связаны за спиной. Он был в сознании. Его лицо было бледным и испуганным, но в глазах горел огонь. Брюнет с шрамом стоял над ним, что-то яростно рыча ему в лицо, брызгая слюной. Камера не улавливала звук, но по оскаленной гримасе мужчины и по тому, как сжались плечи Тэхёна, было ясно — это были угрозы, унижения, обещания боли. И тогда Тэхён, собрав слюну, плюнул прямо в лицо своему мучителю. Время на записи словно остановилось. Брюнет замер, смотря на него с шокированным, животным бешенством. А затем, с тигриной скоростью, его рука взметнулась и со всей дури обрушилась на затылок Тэхёна. Чонгук невольно ахнул, увидев, как голова Тэхёна резко дергается вперед от удара. Стул с грохотом опрокинулся назад, и Тэхён вместе с ним исчез из поля зрения камеры, скрытый за столом. Раздался глухой, костяной стук — его голова ударилась о бетонный пол. Чонгук выдохнул струю воздуха, которую даже не осознавал, что держал. Он с силой закусил фильтр сигареты, которую машинально достал и сунул в рот, но не зажигал. Его челюсти свела такая судорога, что казалось, зубы вот-вот треснут. На записи брюнет подошел к лежащему телу, грубо схватил Тэхёна за волосы и приподнял его голову. Он что-то прошипел ему прямо в ухо, его губы изогнулись в отвратительной ухмылке. Глаза Тэхёна закатились, веки сомкнулись. Он потерял сознание. «Ублюдок!» — рык вырвался из груди Чонгука, эхом отозвавшись в пустом кабинете. Он, наконец, с дрожащими руками зажег зажигалку и поднес огонь к кончику сигареты. Он затянулся так глубоко, что дым заполнил легкие и закружил голову. Он откинулся на спинку кресла, выпуская дым струей в потолок, и потянулся к планшету с новым, леденящим душу спокойствием. Его пальцы, теперь уже твердые, листали дальше. Он должен был видеть все. Каждую секунду. Каждый крик. Каждую каплю крови. Чтобы ни один из этих ублюдков не умер слишком быстро. Чонгук переключил на следующее видео, его пальцы были ледяными, а в ушах стоял оглушительный звон. Химическая броня треснула, и ужас начал сочиться сквозь щели. На экране Тэхён медленно приходил в себя. Он лежал на полу, его тело вздрагивало судорожными толчками. Он попытался пошевелить руками, но наручники звякнули, напоминая о его положении. Его глаза, затуманенные болью и шоком, беспомощно скользили по темным, заплесневелым стенам подвала. В них не было надежды, лишь животный, бездонный страх. Прошло несколько мучительных минут тишины, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием. Затем дверь открылась. Вошли те двое. Блондин и брюнет с шармом. Блондин ухмылялся, его взгляд скользнул по телу Тэхёна с откровенным, хищным удовольствием. Брюнет что-то говорил, его лицо было искажено презрением. Они не спеша подошли к нему. Тэхён даже не сопротивлялся, когда они грубо подняли его и обвили его запястья тяжелыми, холодными цепями. Он был похож на марионетку с оборванными нитями — безвольной и покорной. Его посадили на холодный бетонный пол, прислонив к стене. Он сидел, сгорбившись, его взгляд был пустым, устремленным в никуда. Блондин подошел к нему, зажав в кулаке что-то. Он грубо схватил Тэхёна за подбородок, заставив того поднять голову, и поднес сжатый кулак к его носу. Чонгук отчетливо увидел, как между пальцев блондина белел порошок. Тэхён, его Тэхён, который ненавидел даже таблетки от головной боли, инстинктивно, пытаясь убежать от реальности, сделал короткий, резкий вдох. Чонгук стиснул зубы так сильно, что ему показалось, будто он вот-вот сломает их. Его собственное сердце бешено колотилось в груди, угрожая вырваться наружу. Он чувствовал леденящий страх — не за себя, а за того хрупкого, сломленного человека на экране. Он боялся смотреть дальше, но не мог оторваться. Тэхён закашлялся, его тело затряслось. Он зажмурился, мотая головой, пытаясь отогнать химический туман, насильно врывающийся в его сознание. В этот момент брюнет подошел к нему сзади, с силой вцепился пальцами в его волосы на затылке и резко запрокинул его голову назад. А блондин, все так же ухмыляясь, начал расстегивать свою ширинку. И тут до Чонгука дошло. Он замер, его мозг отказывался обрабатывать информацию. Нет. Нет. НЕТ. Но на экране это происходило. Блондин подошел вплотную к лицу Тэхёна. Тэхён понял, что сейчас будет. Его глаза, секунду назад пустые, дико расширились в ужасе. Он попытался вырваться, замотать головой, сжать губы, но брюнет держал его с железной хваткой. — Нет... — прошептал Чонгук в полной тишине кабинета, его голос был хриплым и чужим. — Нет, пожалуйста, нет... Но его мольбы были бесполезны. Он видел, как Тэхён заходился в беззвучном, отчаянном крике, видя приближающийся к его лицу оголенный член. Он видел, как его любимый, его светлый и чистый Тэхён, давится, пытаясь отвернуться, как слезы ручьями текут по его грязным щекам. Он видел, как блондин, рыча от удовольствия, начинает грубо, насильно входить в его рот. Тэхён вырывался, его тело билось в конвульсиях отвращения и паники. И тогда брюнет с силой ударил его по лицу. Раз. Другой. Третий. Голова Тэхёна дергалась из стороны в сторону от ударов. И после третьего его тело обмякло. Сопротивление ушло. В его глазах погас последний огонек. Он перестал двигаться. Он просто лежал, безвольно распластанный, в то время как блондин продолжал свое грязное дело, а брюнет все так же держал его за волосы. Чонгук сжал планшет так, что экран затрещал под его пальцами. Его костяшки побелели. По его спине пробежали ледяные мурашки, а в животе скрутило от тошноты. — Его... — он попытался говорить, но слова застревали в горле. — Его... насиловали... Тэхёна... Это было за гранью любого кошмара. Самое отвратительное, самое мерзкое, что он мог представить. Они по очереди, эти твари, вставляли свои члены в его рот, в его горло, глумясь над его беспомощностью. Тэхён лежал неподвижно, лишь изредка его тело вздрагивало от рвотных спазмов. Его глаза были открыты, но в них не было ничего. Пустота. Полная, абсолютная пустота. Запись длилась сорок три минуты. Сорок три минуты, в течение которых у Тэхёна насильно вырывали с корнем его достоинство, его волю, его душу. Без всякой анестезии, в полном сознании, пока химический туман лишь приглушал, но не спасал от ужаса. Когда это закончилось, и оба мужчины, справившись, отошли, Тэхён остался лежать на полу. Он медленно, как автомат, повернул голову. Его взгляд упал на маленький пакетик с белым порошком, валявшийся рядом. И тогда, с трудом оторвав руку от пола, он потянулся к нему. Его пальцы дрожали, когда он насыпал дорожку и с жадностью, с отчаянием обреченного, вдохнул ее. Он искал забвения. Любой ценой. Чонгук не мог больше это видеть. Его собственное дыхание стало рваным и хриплым. Он чувствовал, как его рассудок вот-вот рухнет под тяжестью увиденного. Он с силой провел пальцем по экрану, перематывая вперед, в надежде, что дальше будет... он сам не знал, что могло бы быть хуже. Но он ошибался. Перелистывать дальше было самой большой ошибкой в его жизни. Чонгук переключил запись. Его рука была влажной и холодной, пальцы одеревенели. Следующий файл открылся. Камера снова показывала подвал, но теперь обстановка была иной. Тэхён стоял на коленях, его руки все так же были скованы цепями, но теперь они были прикованы к полу, оставляя его торс беззащитным. Перед ним стоял брюнет. В его руке был нож. Тот самый, широкий мясницкий нож, который Чонгук видел на полу. И тут до Чонгука дошло. Окончательно и бесповоротно. Его резали. Его Тэхёна. Того самого мальчика, который в их общей студии мог часами подбирать оттенок, боясь обидеть безмолвные краски неправильным мазком. Того, кто в детстве тайком носил еду бездомным котятам и плакал, если кто-то из них не выживал. Того, кто так боялся одиночества, что мог приехать к нему посреди ночи просто так, чтобы уснуть рядышком. Этого мальчика... резали. Брюнет что-то говорил ему, его лицо было искажено садистским удовольствием. Тэхён, до этого момента почти апатичный, снова ожил. Дикий, животный страх засветился в его глазах. Он начал вырываться, дергать цепями, отчаянно мотать головой. Его крик, наконец-то пойманный микрофоном камеры, прозвучал в кабинете Чонгука — нечеловеческий, разрывающий душу вопль ужаса. Это был не крик боли, а крик предвосхищения невыносимой агонии. Палач игнорировал его мольбы. Он спокойно, почти методично, взял лезвие и приставил острие к животу Тэхёна, чуть ниже ребер. — Нет... — простонал Чонгук, замирая. — Нет, не делай этого... Но на экране лезвие вошло в плоть. Медленно. Целенаправленно. Не глубокий укол, а длинный, разрывающий разрез. Кожа расходилась под сталью, обнажая багровую плоть underneath. Кровь не хлынула фонтаном, а сначала просто заполнила собой линию пореза, а затем медленно, густо потекла по его животу, окрашивая белую кожу в яркий, чудовищный алый цвет. Тэхён закричал снова, но на этот раз это был визг чистой, нефильтрованной боли. Его тело затряслось в конвульсиях, но цепи держали его на месте. Брюнет вытащил нож и отступил на шаг, любуясь своей работой. Потом его взгляд упал на бедро Тэхёна. Он присел, снова приставил лезвие, на этот раз к внутренней стороне бедра, где кожа была особенно нежной, а вены близко. И снова провел лезвием. Этот порез был глубже. Тэхён забился в настоящей истерике, его крики перешли в захлебывающиеся, горловые рыдания. Кровь с бедра хлынула обильнее, заливая его ногу и пол под ним. И тогда, самое ужасное. Брюнет встал, его глаза встретились с полными слез, умоляющими глазами Тэхёна. Взгляд палача скользнул по его лицу. Он поднес окровавленное лезвие к его щеке. К той самой щеке, где сейчас лежала стерильная повязка. — Нет... — Чонгук уже не просил, он умолял, его голос сорвался в шепот. — Только не лицо... Пожалуйста, только не его лицо... Он видел, как Тэхён зажмурился, готовясь к удару. Но это не был удар. Лезвие коснулось кожи прямо у внешнего края брови. И затем, с той же методичной жестокостью, брюнет повел нож вниз. Порез шел через все щеку, мимо уголка его губ, который так часто складывался в улыбку для Чонгука, и заканчивался на середине скулы. Длинная, ровная, зияющая рана. Кровь залила ему половину лица, затекла в глаз, смешалась со слезами. Тэхён перестал кричать. Он просто лежал на полу, тяжело и прерывисто дыша, его тело вздрагивало от шока и боли. Его прекрасное лицо было навсегда осквернено. Чонгук не выдержал. Он с грохотом швырнул планшет на стол, как будто он был раскаленным углем. Он откинулся на спинку кресла, его легкие судорожно ловили воздух. Перед глазами плыли кровавые пятна. Он с трудом нашел сигарету, зажал ее в белых от напряжения пальцах и сделал глубокую, долгую затяжку, пытаясь дымом выжечь из себя этот кошмар. Но образ окровавленного, изувеченного тела Тэхёна, его последний, потерянный взгляд, были выжжены в его сетчатке навсегда. Дверь в кабинет отворилась без стука. Сокджин вошел, заранее собрав всю свою выдержку в кулак. Картина, открывшаяся ему, была хуже, чем он ожидал. Воздух был густым и едким — запах дорогого табака смешивался с резким химическим душком рассыпанного порошка. Белая пыль, как ядовитый иней, покрывала темный лак стола и часть пола. Бумаги, папки, дорогой хрустальный пепельница — всё было сметено на паркет в порыве слепой ярости. Казалось, по комнате прошелся ураган. В центре этого хаоса, спиной к двери, стоял Чонгук. Его плечи были напряжены, а голова низко опущена. Он дышал тяжело и прерывисто, как загнанный зверь. Сокджин сделал шаг вперед. —Аид... — начал он осторожно. Это было ошибкой. Чонгук резко развернулся. Его лицо было искажено такой немой, всепоглощающей яростью, что Сокджин инстинктивно отступил на шаг. Но было поздно. Рука Чонгука молниеносно взметнулась, с силой впиваясь в воротник его рубашки, и с силой притянула его так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — СЛУШАЙ МЕНЯ! — голос Чонгука был не криком, а низким, гортанным рычанием, полным такой ненависти, что по коже побежали мурашки. Его глаза, налитые кровью, пылали. — ВСЕХ! Ты понял меня, Сокджин? ВСЕХ, КТО ИМЕЛ К ЭТОМУ ОТНОШЕНИЕ! Он тряс его за воротник, и слюна брызгала ему в лицо. — Этих тварей! Их семьи! Их собак! Отца Сохэ? Саму суку Сохэ! Даже если они не виноваты! Привези их ко мне! В мой подвал! Я хочу видеть их! Я хочу слышать, как они умоляют! Он оттолкнул Сокджина с такой силой, что тот едва удержался на ногах. Не оглядываясь, Чонгук, тяжело дыша, направился к выходу. На пороге он на мгновение задержался, его взгляд упал на бледную, испуганную секретаршу, застывшую в дверях соседнего кабинета. — УБЕРИСЬ ТАМ! — прохрипел он, кивнув в сторону своего кабинета. — ЧТОБЫ НИ ПЫЛИНКИ! И, не дожидаясь ответа, он грубо отстранил ее плечом и ринулся вниз по лестнице, к лифту, к выходу, оставляя за собой шлейф из ярости, боли и нечеловеческого желания мести. Дверь в подземный гараж с грохотом захлопнулась, возвещая о начале конца для всех, кого он назвал своими врагами. Прошло две недели. Две долгих, мрачных недели, в течение которых роскошный особняк Чонгука превратился в подобие крепости, а его подвал — в филиал ада. Помещение, прежде использовавшееся для хранения вин, теперь было заполнено людьми. Связанные, избитые, они сидели в темноте, и воздух был густым от запаха страха, пота и крови. Сокджин и его люди работали без устали, выискивая и похищая каждого, кто имел малейшее отношение к клану Сохэ или был замечен в том деле. Их привозили, бросали на холодный бетонный пол и оставляли. Приказ Чонгука был прост и жесток: кормить их один раз в сутки. Несколько черствых кусочков хлеба и стакан мутной воды. Этого едва хватало, чтобы не умереть с голоду, но достаточно, чтобы продлить мучения. Это была его извращенная математика возмездия: пусть они почувствуют цену каждого дня, который Тэхён провел в заточении, голодный, измученный и одинокий. Каждый день, как ритуал, Чонгук приходил в больницу. Иногда он садился у кровати и часами говорил с Тэхёном. Его голос, обычно твердый и властный, становился тихим и надтреснутым. — Тэхён-а, вернись, пожалуйста, — шептал он, сжимая его холодную руку. — Я всё исправлю. Я сделал... я делаю всё, чтобы они заплатили. Только открой глаза. Посмотри на меня. В другие дни он не произносил ни слова. Он просто сидел, его взгляд был пустым и усталым, а пальцы механически, с бесконечной нежностью, перебирали пряди волос на лбу Тэхёна, отгоняя их с его бледного лица. Он искал в этом прикосновении утешения, которого не мог получить. И вот однажды, когда он как раз склонился над койкой, дверь в палату распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стояли трое: Намджун, его лицо было искажено яростью, Элина с глазами, полными слез и укора, и Чимин, который выглядел так, словно вот-вот рухнет. Прежде чем кто-либо успел что-то сказать, Намджун ринулся вперед. —Ты! — его голос был хриплым от гнева. — Ты, дерьмо собачье! Его кусок со всей силы пришелся в челюсть Чонгука. Тот отшатнулся, задев аппаратуру, но тут же ответил. Он не кричал, не спрашивал. Вся его накопленная за две недели ярость, вина и боль выплеснулись наружу в этом молчаливом, жестоком противостоянии. Они сцепились посреди больничной палаты, как дикие звери. Слышался хруст костяшек, тяжелое дыхание, глухие удары. Они не дрались за что-то абстрактное. Они дрались за право быть тем, кто имеет право стоять у этой койки. Намджун, который приютил Тэхёна, когда тот бежал от боли, и Чонгук, который причинил эту боль, но чья жизнь без Тэхёна потеряла всякий смысл. Элина в ужасе прижалась к стене, а Чимин, не выдержав, разрыдался. Он уткнулся лицом в плечо Юнги, который вошел следом, и его тело сотрясали рыдания. — Это всё он... — всхлипывал Чимин. — Он во всем виноват... Он всё испортил... Юнги молча гладил его по спине,его собственное лицо было мрачным. Он смотрел на дерущихся мужчин, на неподвижную фигуру в кровати, и в его глазах была лишь бесконечная усталость от всей этой бессмысленной боли. Бой стих так же внезапно, как и начался. Оба — и Чонгук, и Намджун — отползли друг от друга, опираясь на руки. Их лица были в синяках и ссадинах, из разбитых губ текла кровь, капая на безупречно чистый пол. Они сидели, тяжело дыша, и смотрели друг на друга — не с ненавистью, а с горьким, полным понимания взглядом двух людей, которые потеряли одно и то же. Ничего не сказав, Намджун с трудом поднялся, плюнул на пол сгусток крови, взял за руку Элину и вышел. Юнги, все так же поддерживая Чимина, тихо последовал за ними. Чонгук остался один. Он прислонился спиной к стене рядом с койкой Тэхёна, закрыл глаза и запрокинул голову. Физическая боль была ничем по сравнению с той пустотой, что зияла внутри. Он проиграл эту драку. Он проиграл всё, что у него было, в тот момент, когда два года назад позволил Тэхёну уйти. И никакая месть, никакие заточения в подвале не могли этого изменить. Чонгук вышел из больницы, и холодный ночной воздух обжег его разгоряченную после драки кожу. Он не чувствовал боли от свежих ран — лишь глухую, всепоглощающую пустоту. Он сел в свою машину, захлопнул дверь и несколько минут просто сидел в полной тишине, уставившись в темное лобовое стекло, в отражении которого видел свое избитое, искаженное болью лицо. Затем он резко завел двигатель и рванул с места, не оглядываясь на освещенное здание больницы. В своем особняке он прошел через гробовую тишину холла. Дворецкий, словно тень, появился из ниши. Чонгук, не глядя на него, скинул на его вытянутые руки свой окровавленный пиджак и разорванную в драке рубашку. — Убери, — бросил он хрипло и направился вглубь дома. Его шаги были твердыми и безжалостными. Он не пошел наверх, в спальню, где пахло Тэхёном. Вместо этого он свернул в узкий, ничем не примечательный коридор, ведущий к неприметной металлической двери. Он вставил ключ, тяжелый замок щелкнул, и дверь со скрипом открылась, выпустив наружу волну спертого, холодного воздуха, пахнущего сыростью, страхом и человеческими испражнениями. На пороге он на мгновение замер, доставая сигарету. Пламя зажигалки осветило его лицо — бледное, с синяками, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме ледяной тьмы. Он сделал первую глубокую затяжку и медленно, неспеша, шагнул вниз по узкой лестнице, растворяясь во мраке, который он сам и создал. Тусклый свет с потолка выхватил из тьмы три привязанные к стульям фигуры. Брюнет с шрамом — тот самый, чье лицо он видел на записи, когда тот бил Тэхёна и водил лезвием по его коже. Теперь его глаза, полные животного ужаса, следили за каждым движением Чонгука. Его бывший друг — человек, который когда-то давал ему машины, помогал встать на ноги. Теперь он сидел, опустив голову, его тело было измождено голодом и страхом. И мозг операции — тот, кого Сокджин вычислил как стратега, предложившего план похищения. Он смотрел на Чонгука с странным спокойствием, будто приняв свою судьбу. Все они были здесь. Все, кто был замешан в тех двух днях ада для Тэхёна. И сейчас они страдали — голодные, измученные, затравленные. Но Чонгук знал: их страдания — ничто по сравнению с той болью, которую они причинили. И сейчас он пришел, чтобы напомнить им об этом. Чонгук медленно опустился на корточки, его движения были плавными и неестественно спокойными. Он оказался в центре этого немого треугольника страха, его холодный взгляд скользнул по каждому лицу, задерживаясь на секунду дольше на брюнете с шрамом. Воздух сгустился, наполненный лишь прерывистым дыханием пленников. — Знаете, в чем разница между нами? — его голос прозвучал тихо, почти задушевно, но каждое слово было отточенным лезвием. — Вы причиняли боль, чтобы унизить. Чтобы сломать. Он сделал небольшую паузу, давая им прочувствовать тяжесть тишины. — Я буду причинять боль, чтобы очистить. Каждый крик, каждый стон, который я вырву из вас, будет искупительной жертвой за его страдания. Он наклонился чуть ближе к брюнету, и в его глазах вспыхнул ледяной огонь. — И как только он откроет глаза... как только Тэхён вернется ко мне... — он почти прошептал это, и от его слов по коже побежали мурашки, — вы будете умолять меня о смерти. Вы сами, своими руками, будете вытаскивать из себя свои кишки, лишь бы это закончилось. Это будет ваша единственная молитва. Затем Чонгук собрал слюну во рту — горькую, пропитанную дымом и ненавистью — и с тем же презрением, с каким Тэхён плюнул в лицо своему мучителю, он плюнул прямо в лицо брюнета. Слюна и кровь с его разбитой губы растеклись по щеке мужчины жалкой, унизительной каплей. Не говоря больше ни слова, Чонгук резко выпрямился. Его взгляд упал на грязный поднос с остатками хлеба и мисками с водой, стоявший рядом. Со спокойной, почти отрешенной яростью он с силой ударил по нему ногой. Дерево с треском разлетелось, черствые корки хлеба и осколки керамики разметались по грязному полу, вода растеклась темным пятном. Не оглядываясь на результат своего действия, Чонгук развернулся и твердым шагом направился к выходу. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за ним с оглушительным, финальным стуком, погрузив подвал в кромешную тьму и оставив трех мужчин наедине с их страхом и сбывающимся проклятием. Он поднялся по лестнице из подвала, не оглядываясь на приглушенные звуки, доносившиеся из-за тяжелой двери. Его шаги по мраморным полам особняка были ровными и безжизненными. Он миновал свою спальню — ту самую, где их кровать напоминала о невозможном теперь прошлом, — и направился в дальний конец коридора. Дверь в комнату Тэхёна отворилась с тихим щелчком. Воздух здесь был другим — застывшим, но все еще хранящим слабый, едва уловимый аромат скипидара, масляных красок и его духов. Лунный свет, пробивавшийся сквозь незадернутые шторы, освещал незаконченную картину на мольберте и разбросанные на столе кисти. Чонгук, не включая света, прошел через комнату и рухнул на диван, в тот самый, где Тэхён любил читать или просто дремать после часов, проведенных за работой. Он уткнулся лицом в подушку, все еще хранившую отпечаток его головы, и сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь поймать остатки его запаха. Это был не сон. Это было бегство. Бегство от образов из подвала, от лиц пленников, от собственного отражения в зеркале. Здесь, среди его вещей, в его пространстве, ад на мгновение отступал, сменяясь тихой, беспросветной тоской. Он сжал подушку в объятиях, как когда-то держал его самого, и позволил истощению поглотить себя, проваливаясь в забытье, единственное место, где боль хоть ненадолго стихала. Так прошли еще два месяца. На улице стоял конец апреля, воздух стал мягче, в городе кое-где пробивалась первая зелень, но для Чонгука время застыло в одном бесконечном, сером и кровавом дне. Он был тенью самого себя. Темные, почти черные круги под глазами врезались в мертвенную бледность кожи. Его костюмы сидели на нем безупречно, но в глазах не осталось ничего, кроме выжженной пустыни. Он двигался на автопилоте, и на каждом шагу его сопровождал химический туман — белый порошок стал тем, что удерживало его в вертикальном положении, притупляя остроту реальности до сносного уровня. Ярость, кипящая под этой искусственной броней, находила выход в спонтанных вспышках насилия. Несколько его же людей, допустивших ничтожные оплошности, были жестоко убиты — не из-за ошибок, а потому что их существование стало ему попросту неинтересно, и они раздражали его, как назойливые мухи. Он превратил свою криминальную империю в идеально отлаженную, безжалостную машину. Теперь каждый, кто осмеливался встать у него на пути, платил не просто деньгами, а своей кровью и кровью своих близких. Он с Сокджином продолжали рыскать в тени, ведя безумную охоту за семьей Сохэ. Но те словно испарились, растворились в воздухе, оставив после себя лишь призрачные следы, которые никуда не вели. Эта неуловимость сводила Чонгука с ума, подпитывая его паранойю и ярость. Каждый день, как заведенный механизм, он приезжал в больницу. Он выполнял свое обещание. Он входил в палату, садился на свой стул, брал холодную руку Тэхёна и говорил. Он рассказывал о своих «победах», о расширении империи, о дурацких происшествиях в офисе. Но в его голосе не было жизни — лишь монотонный, лишенный эмоций отчет. Единственным перерывом в этом графике стала поездка в Россию три недели назад. На четыре дня он исчез, чтобы заключить сделку с человеком, которого в криминальных кругах с благоговейным ужасом называли «Дьяволом». Это был рискованный шаг, но необходимый для усиления его власти. Сделка прошла успешно, но когда он вернулся, его первым делом была не проверка новых активов, а поездка в самый дорогой цветочный магазин. Он купил самый большой и пышный букет белых лилий и отправился прямиком в больницу. Он вошел в палату, поставил цветы в вазу и, схватившись за спинку стула, чтобы устоять на ногах, начал свой монолог. — Прости, что не приходил... Я был в отъезде. По делам. — его голос срывался. — Я знаю, это не оправдание. Ничто не оправдает моего отсутствия. Прости... В одну из редких ночей, опустошенный и пьяный, он признался Сокджину, сидя в своем кабинете среди разбросанных бутылок: «Моя жизнь — никчемное дерьмо, Сокджин. Работа -> Сделки -> Больница -> Дом. И так по кругу. Ни в чем нет смысла. Ничто... ничто не греет изнутри. Как его улыбка...» Он винил себя во всем. В каждой слезе, в каждой капле крови Тэхёна. В том, что не уберег. В том, что его любовь оказалась такой разрушительной. Но эту вину он носил в себе молча, как носят смертельную болезнь. Показывать слабость было нельзя. Чтобы спасти Тэхёна, нужно было быть сильным. Железным. Неумолимым. А Тэхён не подавал признаков жизни. Он лежал в том же состоянии, неподвижный, словно изваяние. Он ни разу не пошевелил пальцем, не дрогнул веком. Не было ни малейшего намека на борьбу. Были лишь тревожные скачки на мониторах — то его сердце замедлялось до пугающе низкого ритма, и врачи бросались его «откачивать», то оно начинало бешено колотиться, как будто он во сне убегал от чего-то ужасного. Эти метания между покоем и паникой разрывали сердце Чонгука. Он видел, как его любимый застревает в петле собственного кошмара, не в силах из него вырваться. И каждую ночь, возвращаясь в пустой особняк, Чонгук поднимался в комнату Тэхёна, падал на его кровать и, прижимая к груди подушку, все еще хранившую его запах, закрывал глаза. И представлял. Он представлял другую жизнь. Ту, где не было ни мафии, ни измен, ни подвалов. Ту, где они вдвоем живут в маленьком домике у моря. Где Тэхён пишет свои картины, а он просто смотрит на него, сидя на веранде. Где вечером они вместе готовят ужин, смеются, а потом засыпают в одной кровати, обнявшись. Где его улыбка — это не воспоминание, а реальность, которую он видит каждое утро. Он вживался в эту фантазию так сильно, что почти чувствовал тепло его тела рядом, слышал его тихий смех. Это был его единственный побег. Его личный наркотик, сильнее любого порошка. Потом он засыпал, и на несколько часов его измученная душа находила приют в мире, который он сам же и разрушил. Чонгук сидел в привычной позе — склонившись над кроватью, сжимая в своих уже не таких теплых ладонях холодную, неподвижную руку Тэхёна. Монотонный гул аппаратуры был единственным звуком, нарушающим тишину палаты. — Тэхён-а... — его голос был хриплым от бессонных ночей и химической горечи. — Пора просыпаться. Пора возвращаться ко мне. Он говорил тихо, почти интимно, как будто делился самым сокровенным секретом. — Я сделаю всё. Ты слышишь? Всё, что только захочешь. Весь этот мир... я соберу его по кусочкам и брошу к твоим ногам. Ты говорил, что хочешь звезду с неба... помнишь? Тогда, на крыше нашего старого общежития? Я найду способ. Я достану ее для тебя. Он гладил его руку большим пальцем, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, своей жизни. — Я построю для тебя самую большую мастерскую во всей Корее. С огромными окнами от пола до потолка, чтобы свет был идеальным. Ты сможешь писать все, что захочешь. И никто... никто никогда не посмеет тебя обидеть. Я уничтожу всех, кто даже посмотрит на тебя косо. Его голос дрогнул, впервые за долгое время в нем послышалась не ярость, а бездонная, детская тоска. — Просто... пожалуйста... открой глаза. Дай мне знать, что ты меня слышишь. Дай мне шанс все исправить. В ответ — лишь мертвенная тишина. Ни единого мышечного подергивания, ни тени реакции на его отчаянные мольбы. Чонгук тяжело вздохнул и опустил голову. Прошла долгая, тягучая пауза, наполненная лишь звуком его собственного сдавленного дыхания. — Мне... мне пора идти, — прошептал он, словно извиняясь. — Я... я так устал. Спать хочется. Кажется, я смогу заснуть сегодня. Он медленно поднялся, его тело ныло от усталости. Он наклонился, его губы коснулись затылка Тэхёна, прядей мягких волок. Поцелуй был легким, как дуновение, полным невысказанной нежности и бесконечной скорби. — Спокойной ночи, моя любовь. До завтра. Он вышел из палаты, не оглядываясь. Его силуэт растворился в темноте коридора. Дома он механически прошел под струи почти кипятка, пытаясь смыть с себя липкую пелену больницы и собственного отчаяния. Он накинул чистую футболку и штаны, быстро проглотил стоявший на столе бутерброд, который дворецкий оставил на всякий случай, и, не в силах подняться в спальню, рухнул на широкий кожаный диван в гостиной. Темнота и тишина поглотили его почти мгновенно. Это был не сон, а полное отключение сознания, желанное небытие. Сон Чонгука был тяжелым и безсмысленным, как погружение в густую, черную смолу. Он не видел снов, лишь ощущал тяжесть во всем теле. Резкий, пронзительный звонок телефона ворвался в эту пустоту, как нож. Не открывая глаз, с глухим рычанием, он протянул руку, нащупал холодный корпус телефона на столике и, не глядя, швырнул его к уху. — Говори, — его голос был низким, хриплым от сна и раздражения. Он ожидал доклада о ночном рейде, проблем с поставками или чего-то столь же обыденного в его новом кошмарном бытие. В ответ послышались невнятные, спутанные звуки. Сокджин, всегда такой собранный и четкий, сейчас мямлил что-то, запинался. — Чонгук, я... это... насчет... Тэхёна... Имя, произнесенное таким тоном, пронзило Чонгука, как ток. Он резко сел на диване, тьма в комнате поплыла перед глазами. — Что с ним?! — его голос прозвучал уже как угроза, готовая обрушиться. Все остаточные следы сна испарились, замененные липким, ледяным страхом. — Джин! Что случилось?! На другом конце линии Сокджин сделал резкий, шумный вдох, будто собираясь с силами, и выпалил: — Он проснулся. Слова повисли в воздухе. Сначала они не дошли до сознания. Они были настолько невероятными, настолько невозможными, что мозг Чонгука отказался их обрабатывать. — ...Что? — Тэхён. Он проснулся. Только что. Врачи сейчас с ним. Он не помнил, как сбросил звонок. Телефон с глухим стуком упал на пол. Чонгук сорвался с дивана. Он метнулся к стулу, на котором была брошена его рубашка, на ходу натягивая ее на футболку. Пуговицы не поддавались дрожащим пальцам, и он оставил их, лишь кое-как заправив полы. Сверху он накинул первую попавшуюся куртку, даже не осознавая, чья она. Он выбежал из дома, даже не закрыв за собой дверь. Ночной воздух обжег легкие. Его машина стояла у подъезда. Он влетел в нее, ключи, которые он, по привычке, всегда брал с собой даже в дом, уже были в руке. Двигатель взревел. Черный внедорожник рванул с места, как бешеный зверь. Чонгук вдавил педаль газа в пол. Он мчался по ночным улицам Сеула, не видя ничего вокруг. Светофоры были для него пустым местом — он проносился на красный, заставляя другие машины визжать тормозами и сворачивать. Он обгонял всех, ревел клаксоном, не снижая скорости на поворотах. В его ушах стоял оглушительный гул, и только одно слово отбивалось в такт бешено колотившемуся сердцу: «Проснулся. Проснулся. Проснулся». Он не думал о последствиях, о полиции, о возможной аварии. Весь мир сузился до одной точки — до двери больничной палаты, за которой ждало чудо. Чудо, ради которого он был готов сжечь дотла не только врагов, но и весь этот город, и самого себя. Дверь в палату с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме, тяжело дыша, с растрепанными от бешеной езды волосами и горящими безумием глазами, стоял Чонгук. Он был похож на ураган, ворвавшийся в хрупкий мир тишины и надежды. На его куртке темнели мокрые пятна от дождя, а сжатые кулаки все еще дрожали от адреналина и невероятной новости. И картина, которая предстала его глазам, на мгновение выбила из него всю ярость и заставила застыть на пороге. Тэхён стоял у тумбочки, прислонившись к ней, как испуганный олененок, загнанный в угол фарами. Его тело, исхудавшее за месяцы комы, казалось невесомым под больничным халатом. В его дрожащих, бледных пальцах он сжимал тяжелую хрустальную вазу — жалкий, но единственный барьер между ним и миром, который он больше не понимал. Его глаза, огромные и бездонные от ужаса, были прикованы к двери. И когда его взгляд встретился с взглядом Чонгука, в них не было ни проблеска узнавания. Только первобытный, всепоглощающий страх. Он смотрел на того, кто был воплощением его самых темных кошмаров. Намджун и Чимин инстинктивно встали рядом, пытаясь заслонить его собой. Намджун, всегда такой уверенный, выглядел растерянным и напряженным, его тело было готово в любой момент броситься вперед. Чимин, чье лицо еще секунду назад светилось облегчением, теперь смотрел на Чонгука с немым укором и тревогой, понимая, что его появление может разрушить хрупкое равновесие. Медсестра, бледная как полотно, сделала шаг towards Чонгука, пытаясь восстановить хоть каплю контроля над ситуацией. —Господин Чон, он... он не дается, — прошептала она, ее голос дрожал. — Отказывается от успокоительного. Он хочет уйти... Он всех боится... Но Чонгук ее не слышал. Он слышал только бешеный стук собственного сердца и видел только Тэхёна. Того, кто проснулся. Того, кто смотрел на него, как на монстра. Секунда, что висела в воздухе, показалась вечностью. Затем Чонгук медленно, с невероятным усилием воли, заставил себя сделать шаг вперед. Он двигался осторожно, как укротитель, приближающийся к обезумевшему от страха зверю. Его взгляд не отрывался от Тэхёна, пытаясь пробиться сквозь эту стену ужаса. — Чонгук, стой, — резко сказал Намджун, но Чонгук лишь молча отстранил его легким движением руки, даже не глядя в его сторону. Он был сфокусирован только на одной цели. И с каждым его шагом глаза Тэхёна расширялись все больше. Казалось, они вот-вот лопнут от напряжения. Его пальцы так сильно сжали вазу, что костяшки стали прозрачными. Он видел не человека, который каждый день умолял его вернуться. Он видел призрак из своих кошмаров, воплощение той силы и жестокости, что разлучила его с миром и бросила в ад. Чонгук видел это. Видел, как его обещания, его мольбы, его жертвы — все это было стерто одним лишь его появлением. Для Тэхёна он был не спасителем. Он был палачом. И эта истина ударила его с такой силой, что он едва устоял на ногах. Тишину в палате разорвал слабый, прерывистый звук. Из груди Тэхёна вырвался нечленораздельный, испуганный лепет. Он был полон такой первобытной паники, что Чонгука будто ударили током. Но он не отступил. Взгляд его смягчился, став почти умоляющим. — Тихо, тихо теперь, — его собственный голос прозвучал непривычно мягко, почти шепотом. — Все хорошо. Он медленно, давая Тэхёну время отпрянуть, протянул руки. Одну он аккуратно провел за его спину, другую положил на затылок, ощущая под пальцами влажные от холодного пота волосы. И затем, с безграничной нежностью, притянул его к себе, прижав к своей груди. Хрустальная ваза выскользнула из ослабевших пальцев Тэхёна и разбилась о пол с оглушительным, звонким треском, разлетевшись на тысячи сверкающих осколков. Тэхён замер на секунду, а затем его тело затряслось в новой, отчаянной волне сопротивления. — Нет... — он мотал головой, уткнувшись лицом в грудь Чонгука, но не в поисках утешения, а пытаясь вырваться. — Отпусти... Пожалуйста, отпусти... Его руки, слабые и беспомощные, уперлись в грудь Чонгука. Он изо всех сил пытался оттолкнуть его, но его усилия были жалкими, как у ребенка. — Мне больно... — его голос сорвался на плач. — Я не хочу... Не надо... Чонгук лишь крепче прижал его к себе, ощущая, как каждое ребро проступает под тонкой тканью халата. Он склонил голову и прижался щекой к его виску, к тому самому месту, где начинался шрам. — Ты в безопасности, — шептал он, его губы почти касались кожи Тэхёна. Его дыхание было теплым и ровным, пытаясь своим ритмом успокоить эту бурю. — Я здесь. Я никуда не отпущу. Никто больше не причинит тебе боли. Я обещаю. В этот момент медсестра, двигаясь бесшумно, как тень, приблизилась к ним. Она встретилась взглядом с Чонгуком, и в ее глазах он прочел не упрек, а решимость. Она что-то тихо сказала ему на ухо, ее слова были быстрыми и профессиональными: «Держите его. Не отпускайте. Ему нужно успокоиться». Чонгук кивнул, почти незаметно, и еще туже обхватил Тэхёна, превратив свои объятия в надежную крепость. Медсестра осторожно взяла его свободную руку. Ее прикосновение было легким и быстрым. Тэхён даже не успел понять, что происходит. Лишь крошечный, почти незаметный укол, быстрый и точный. Сначала ничего не изменилось. Тэхён все так же слабо бился в его объятиях, его шепот становился все более бессвязным. — Больно... — повторял он, и в его голосе уже не было паники, а лишь усталая, детская жалоба. — Не надо... я не хочу... И тогда лекарство начало свою работу. Его тело постепенно обмякло. Напряжение спало, сменившись тяжелой, неодолимой слабостью. Его шепот стал тише, слова растянулись и потеряли смысл, превратившись в едва слышный, жалобный лепет. Его руки, еще секунду назад пытавшиеся оттолкнуть, теперь беспомощно повисли на груди Чонгука. Его голова стала неподъемной, и он полностью облокотился на Чонгука, его дыхание выровнялось, став глубоким и ровным. Он уснул. Не просто потерял сознание, а погрузился в глубокий, вымученный лекарством сон, прямо в объятиях человека, которого боялся больше всего на свете. Чонгук стоял, не двигаясь, чувствуя вес его тела, слушая его ровное дыхание. Он победил эту маленькую битву, но в его сердце не было триумфа. Лишь горькое осознание, что путь к его Тэхёну будет долгим, мучительным и, возможно, никогда не закончится. Чонгук почувствовал, как тело Тэхёна полностью обмякло в его объятиях, превратившись в безвольную, хрупкую ношу. Дыхание было ровным и глубоким, лицо, искаженное страхом, теперь стало разглаженным и безмятежным, но эта безмятежность была обманчивой, купленной ценой химического вмешательства. Медсестра, все так же тихо, указала взглядом на больничную койку. —Положите его, пожалуйста. Осторожнее. Чонгук кивнул. Он двинулся к кровати, и каждый его шаг отдавался в оглушительной тишине палаты. Он не видел их — Намджуна и Чимина, — но чувствовал их взгляды. Они были подобны раскаленным штыкам, впивающимся ему в спину. Воздух сгустился от немого осуждения, гнева и боли. Он чувствовал их ненависть. Она была почти осязаемой. «Вот он, — думал Намджун, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Держит его, как трофей. Как будто имеет на это право». «Он снова все испортил, — стучало в висках у Чимина, и он бессильно сжимал руку Юнги. — Только очнулся... и снова этот кошмар. Он его сломал. Снова». Мысленно они уже не раз бросились на него, вырвали Тэхёна из его рук, избили до полусмерти, вышвырнули из палаты, из жизни. Но в реальности они стояли недвижимо, скованные шоком, страхом за Тэхёна и леденящим пониманием, что прямо сейчас Чонгук — единственное, что стоит между ним и полным нервным срывом. Чонгук, игнорируя этот невидимый ураган, дошел до койки. Он наклонился, и его движения были невероятно медленными и бережными, будто он укладывал спящего ребенка или хрупчайшую фарфоровую статуэтку. Он почувствовал, как легко Тэхён — словно кости его стали полыми. Одной рукой он продолжал поддерживать его спину, другой — аккуратно подложил под согнутые колени. Он уложил его на простыни, поправил подушку, чтобы голова лежала удобно, и накрыл одеялом, подоткнув края. Он сделал все это с сосредоточенной, почти хирургической точностью, отгораживаясь от давящей тяжести чужих взглядов. Каждое его прикосновение к Тэхёну было безмолвным обещанием, клятвой, которую никто, кроме него, не слышал. Но в этой тишине, под аккомпанемент ненависти, она звучала оглушительно громко. Он поправил прядь волос на лбу Тэхёна и, на секунду задержавшись, развернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с теми, кто жаждал его крови. Чонгук отошёл на полшага, освобождая место у койки. Его взгляд, тяжелый и усталый, был прикован к Тэхёну. Он наблюдал, как медсестра, с привычной профессиональной ловкостью, снова взяла его руку — ту самую, на которой уже виднелись синяки от предыдущих капельниц. Он сидел так несколько долгих минут, не в силах оторваться. Его палец продолжал свои бесконечные круги, а его слух был настроен на монотонный, ровный звук кардиомонитора. Этот звук был и пыткой, и спасением. Он подтверждал, что Тэхён жив, но своим механическим постоянством напоминал, насколько далек он от настоящей, полноценной жизни. Затем, с глубоким, тяжелым вздохом, Чонгук медленно поднялся. Его суставы скрипели от усталости. Он наклонился над кроватью, его тень накрыла Тэхёна. Он замер на мгновение, впитывая в себя его черты, этот хмурящийся лоб, эти ресницы, лежащие на бледных щеках. Он склонился еще ниже и губами, теплыми и живыми, коснулся его лба в самом центре, между сведенных бровей. Поцелуй был легким, как дуновение, полным невысказанной нежности, обещаний, которые он, возможно, никогда не сможет сдержать, и бесконечной, пронзительной скорби. — Я вернусь, — прошептал он ему на прощание. И затем, с титаническим усилием воли, он разжал свои пальцы и отпустил его руку. Она мягко упала на одеяло, безвольная и одинокая. Чонгук развернулся и вышел из палаты, не оглядываясь, оставив Тэхёна наедине с его тревожными снами и мерцающим светом мониторов. Чонгук вышел из больницы, и ночной воздух снова ударил ему в лицо, но на этот раз он не чувствовал ни холода, ни влаги. Он был полностью опустошен. Дверь за его спиной закрылась, отсекая его от того, что осталось от его мира. Парковка была пустынна и освещена лишь тусклыми фонарями, отбрасывающими длинные, искаженные тени. Его шаги по асфальту были тяжелыми и бесцельными. Он судорожно сжал в кармане ключи от машины — холодный, твердый металл впивался в ладонь, и это было единственным, что казалось реальным. Он подошел к своему черному внедорожнику, его отражение в тонированном стекле было призрачным и размытым. Он не сел, а скорее рухнул на водительское сиденье, дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком, изолируя его от внешнего мира. И тогда напряжение, которое он сдерживал все это время — в палате, перед доктором, под тяжестью взглядов его друзей, — вырвалось наружу. Он откинул голову на подголовник, его глаза были широко открыты и устремлены в темноту лобового стекла, но не видели ничего. Его руки, сжатые в кулаки, поднялись и с силой впились пальцами в волосы у висков. Он не просто гладил их. Он впивался. Он схватил пряди у самых корней и с силой, от которой по коже головы побежала острая боль, потянул их назад, запрокидывая голову еще сильнее. Мышцы на его шее и предплечьях напряглись до предела, вырисовываясь под кожей. Из его горла вырвался сдавленный, беззвучный стон — звук абсолютной, животной агонии, в которой смешались ярость, бессилие и всепоглощающая боль. Он сидел так, не двигаясь, дергая себя за волосы, как будто физической болью пытался вырвать изнутри ту, душевную, что разрывала его на части. В тишине салона было слышно лишь его прерывистое, хриплое дыхание и слабый скрежет зубов. Он был один. Совершенно один. Один на один с приговором, который только что услышал, с будущим, в котором не было места надежде, и с образом хмурящегося во сне Тэхёна, которого он не мог защитить, не мог исцелить и даже не мог просто забрать домой. Он сидел так, не двигаясь, несколько минут, дергая себя за волосы, пока боль в коже головы не стала настолько острой, что пересилила хаос в его сознании. Руки его ослабли, и он медленно опустил их, уставившись в темноту за лобовым стеклом. В салоне повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым свистом его собственного дыхания. И тогда из его груди вырвался хриплый, сорванный шепот. — Ублюдок... Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. — Ничтожный ублюдок, — повторил он громче, его голос был полон самоотвращения. Он сжал кулаки и с силой ударил ими по рулю. Резкий гудок оглушительно прозвучал в ночной тишине, но он даже не вздрогнул. — Он был там... один... в этом аду... — он говорил сам с собой, его глаза безумно блуждали по приборам, не видя их. — А ты где был? Где ты был, Чонгук? Строил свою дерьмовую империю! Играл в мафию! Думал, что ты такой сильный, такой могущественный! Он снова ударил по рулю, на этот раз ладонью. — Сильный? — он горько усмехнулся, и звук этот был похож на лай. — Ты не смог защитить единственного человека, который имел для тебя значение! Ты даже сейчас... даже сейчас не можешь его забрать! Не можешь его вылечить! Ты должен отдать его в чужие руки, как какую-то сломанную вещь! Он резко повернул ключ в замке зажигания. Двигатель взревел, низкий рык наполнил салон, сливаясь с его яростью. Он не стал пристегиваться. — Кончится? — прошипел он, отвечая на собственные мысли. — Ничего не кончится. Для него это только начинается. А для тебя... для тебя это никогда не кончится. Ты будешь помнить каждый его взгляд, полный страха. Каждый его содрогание. Ты будешь видеть это во сне. Пока не сдохнешь. Он резко включил передачу и с силой вдавил педаль газа в пол. Машина рванула с места, выехала с парковки и помчалась по пустынным ночным улицам. Он не ехал домой. Дом был пустым и полным призраков. Он мчался в свою компанию. В свою крепость. В единственное место, где он все еще мог что-то контролировать. Где его слово все еще было законом. Где он мог быть Аидом — холодным, безжалостным и сильным. Потому что Чонгук, человек, который любил Тэхёна, был сломан, уничтожен и раздавлен грузом собственного бессилия. Черный внедорожник с ревом подъехал к зданию, шины с визгом зацепились за мокрый асфальт. Чонгук выскочил из машины, даже не взглянув на нее, и тяжелыми, отмеренными шагами направился ко входу. Ночные охранники, застывшие у дверей, выпрямились, увидев его. Их лица, обычно бесстрастные, на мгновение исказились смесью страха и неподдельного ужаса. Он прошел между ними, как торнадо, неся на себе ледяную ауру ярости и разрушения. Его волосы были всклокочены, на лбу краснели следы от его же собственных пальцев. Глаза, запавшие и обведенные темными кругами, горели изнутри мрачным, нечеловеческим огнем. Дорогая куртка была расстегнута, а на мятой рубашке у ворота проступало темное пятно — то ли дождь, то ли слезы, то ли кровь с его разбитых костяшек. Он не сказал ни слова. Не кивнул. Он просто прошел, и его взгляд, скользнувший по ним, был настолько пустым и в то же время смертоносным, что они инстинктивно отпрянули, опустив глаза. Воздух вокруг него вибрировал от невысказанной угрозы. Внутри здания царила ночная тишина, нарушаемая лишь гудением серверов. Его шаги гулко отдавались в стерильном, пустом пространстве холла. Он прошел к лифту, его отражение в полированных стальных дверях было искаженным и размытым, как образ демона. Лифт плавно понес его наверх. Он стоял неподвижно, уставившись в цифры, сменяющиеся над дверью. Его пальцы нервно постукивали по шву брюк. Когда двери открылись на его этаже, он вышел в коридор, ведущий к его кабинету. Здесь было так же пусто и тихо. Он дошел до массивной деревянной двери, вставил ключ и повернул его. Замок щелкнул с громким, властным звуком, нарушающим тишину. Он толкнул дверь, переступил порог и, не оглядываясь, с силой захлопнул ее за собой. Глухой, тяжелый удар дерева о косяк прозвучал как выстрел, финальная точка, отсекающая его от всего внешнего мира. И вот он остался один. В своем просторном, роскошном кабинете, который теперь казался ему самой большой и самой пустой тюремной камерой на свете. Воздух здесь был спертым и пахлом дорогой кожей, сигарами и подспудным страхом тех, кто сюда входил. Но сейчас он пах только его собственным отчаянием. Он не позволил себе ни секунды простоя. Мысли о Тэхёне, о его хмурящемся лице, о словах врача были как стая острых птиц, готовых вонзиться в него, стоит ему лишь расслабиться. Ему нужен был якорь. И этим якорем стала работа. Чонгук скинул куртку на пол, подошел к столу и упал в кресло. Он потянулся к самой толстой папке — к финансовым отчетам по легальному ювелирному бизнесу. Это была рутинная, скучная работа, которую обычно выполняла целая бухгалтерия. Но сейчас он вгрызался в столбцы цифр, проверяя каждую запятую, каждую мельчайшую транзакцию. Цифры плясали перед глазами, но он заставлял мозг фокусироваться, выискивая нестыковки, которых, он знал, там не было. Это был бессмысленный, исступленный труд, единственная цель которого — истощить сознание до состояния пустоты. Затем он перешел к отчетам о поставках. Но это были не легальные поставки. Он открыл зашифрованные файлы, изучая маршруты, проверяя надежность каналов, через которые его империя получала оружие. Он мысленно прокладывал пути, искал слабые места, планировал запасные варианты. Каждый просчет, каждая возможная утечка вызывала в нем вспышку холодной ярости. Он мысленно карал виновных, представляя, как его люди устраняют проблему с безжалостной эффективностью. Эта часть работы была ему привычней, она будила в нем не человека, а Аида — расчетливого, жестокого стратега. И это было спасительно. Ночь тянулась мучительно долго. Яркий свет лампы бил ему в глаза, но он не выключал его. Тень от его фигуры неподвижно лежала на стене. Временами его веки слипались, и голова клонилась к столу, но он тут же встряхивался, с силой тер кулаками глаза и снова погружался в бумаги. Он пил черный, холодный кофе прямо из кофейника, не чувствуя ни вкуса, ни горечи. Постепенно папки на столе редели. Последний отчет был подписан его размашистой, резкой подписью. Он отложил ручку, и в кабинете воцарилась тишина, которую уже нечем было заполнить. Он откинулся на спинку кожаного кресла, и его тело, наконец, сдалось. Голова откинулась назад, тяжелая, как камень. Веки сомкнулись сами собой, повинуясь не столько усталости, сколько полному эмоциональному истощению. Он не пошел на диван, не разделся. Он так и остался сидеть в кресле за своим огромным столом, в своем пустом, молчаливом кабинете, погрузившись в беспробудный, безсновидный сон, где не было ни боли, ни воспоминаний, ни самого себя. Резкий, пронзительный звонок вырвал Чонгука из пустоты беспробудного сна. Он дернулся, его голова тяжело оторвалась от спинки кресла. Веки слиплись, во рту был противный, горький привкус. Он с трудом сфокусировал взгляд на экране телефона, плясавшем в его руке. Имя «Доктор Ли» горело на дисплее, словно сигнал тревоги. Он с силой провел рукой по лицу, пытаясь стереть оцепенение, и поднес трубку к уху. Голос его прозвучал низко и хрипло, но он заставил его быть ровным, почти спокойным. — Говорите. И то, что он услышал в ответ, в один миг испепелило всю его усталость, всю его вынужденную собранность. — Господин Чон... — голос доктора Ли был срывающимся, полным паники и ужаса. — Это... это чрезвычайная ситуация. Господин Ким... Тэхён... его нет в палате. Мы обыскали весь этаж, всё отделение... Его нигде нет. Он сбежал. Слова повисли в воздухе на долю секунды, а затем в сознании Чонгука раздался оглушительный взрыв. Он не понял, не осознал — его тело среагировало раньше мозга. Он выскочил из-за стола с такой силой, что тяжелое кожаное кресло откатилось и с грохотом ударилось о шкаф. — ЧТО?! — его крик был нечеловеческим, гортанным рыком, от которого, казалось, задрожали стекла в окнах. Он не слышал больше ничего, что говорил доктор. В его ушах был только оглушительный гул и одно слово: «СБЕЖАЛ». — Вы безмозглые ублюдки! — заорал он в трубку, его лицо исказилось гримасой чистейшей, беспощадной ярости. Он сжимал телефон так, что треснул пластиковый корпус. — Одного человека! Одного бедного, больного человека не могли проследить!? Вы конченные твари! Я вам всех закопаю в этой вашей проклятой больнице! Вместе с вашими дипломами! Он не стал слушать оправданий. Он с силой швырнул телефон об стену. Аппарат разлетелся на десятки осколков с сухим, удовлетворяющим хрустом. Не думая, не видя ничего вокруг, он рванулся к двери. Он выбежал из кабинета, снося с пути стул в приемной, и помчался по коридору к лифтам. Его дыхание было хриплым и прерывистым, взгляд — абсолютно диким. Внизу, в холле, уже собрался утренний персонал. Они увидели его, несущегося по мраморному полу, и застыли в ужасе. Он был похож на разъяренного демона — всклокоченный, с горящими глазами, с искаженным от ярости лицом. Они расступились перед ним, как тростник перед ураганом, прижимаясь к стенам и не смея вымолвить ни слова. Он влетел в свою машину, все так же припаркованную у входа. Дверь захлопнулась. Ключи. Где ключи? Он с рыком вытащил их из кармана, с трудом попав в зажигание дрожащими руками. Двигатель взревел. И снова, как вчера, черный внедорожник рванул с места, оставляя за собой облако дыма от сожженной резины. Только на этот раз в его сердце не было надежды. Там был только леденящий душу, животный страх и всепоглощающая ярость, грозившая уничтожить все на своем пути.