право собственности

Первый раз происходит случайно. Наверное, в этом есть вина Джойс, которая вынудила маму Майка разрешить ей заняться стиркой хотя бы через раз. В конце концов, раз они жили в доме Уилеров, было решено разделить домашние обязанности. Майк не слишком предпочтителен в своей одежде, ему нравится надевать что-то, что более-менее чистое, комфортное и не слишком маркое. В школу он носит темно-синие свитера, полосатые кофты или джемперы, вниз - обычные джинсы или брюки. Мама ничего не говорит ему на этот счет, больше обеспокоенная происходящим в Хокинсе, своей семьей и комфортом своих новых жильцов, вместо того, чтобы как раньше качать головой на его внешний вид. Так что совершенно предсказуемо, что в очередное утро Майк не находит в корзине со свежевыстиранным бельем один из своих свитеров. Он, черт побери, не обязан вести подсчет своей одежды, на которую ему по большей части плевать. Ему не остается ничего, как просто спуститься вниз, бросив взгляд на уже заправленную постель Уилла — узкую и не особо комфортную на первый взгляд раскладушку. Ту втиснули в комнату Майка, которую они вынужденно делили, и Уилл упрямо отказывался от предложений Майка хотя бы пару раз в неделю меняться местами, чтобы он смог нормально поспать. — Майк, — говорит мама, увидев его на лестнице. — Завтрак готов. Он садится рядом с Уиллом, который занимает себя тем, что раскладывает всем на тарелки блинчики, покоящиеся в большом блюде в центре стола. Майк молчит, быстро завтракая и не особо вслушиваясь в болтовню мамы и Джойс, которые обсуждают как можно укрепить крышу и окна. Он чувствует, что Уилл на него косится краем глаза, и отвечает короткой улыбкой уголком рта. — На улице прохладно, — замечает Джойс, когда Уилл и Майк поднимаются, забирая с собой посуду. Уилл берет из его рук тарелку, чтобы не толпиться у раковины, и относит её сам. Она поглаживает Уилла по плечу, когда он проходит мимо: — Накинь что-то сверху, милый. Майк дожидается его уже на улице, взяв свой и Уилла велосипеды и забросив рюкзак за плечи. На улице и правда прохладно, небо серовато-пепельное, будто затянутое тучами. Майк запрокидывает голову, разглядывая его — только редкий солнечный луч способен пробиться сквозь мглу. Трава под ногами выглядит пожухло, но не так, как выглядит трава после зимовки под снегом, а, скорее… мертво. — Я тут! — раздается сначала голос Уилла, а потом и его приглушенные шаги. — Ну что, едем? Майк оборачивается. Он хочет сказать «ага» и подтолкнуть Уиллу его велосипед, но не издает ни звука. Слова застревают где-то посередине, прямо в его горле, перебитые удивленным: «О». На Уилле надет тот самый свитер. Свитер Майка. Серый, с чуть растянутой горловиной и маленькой распущенной петлей на локте, о которой знает только Майк, ну, и может его мама с её цепким глазом. Майку еще с прошлого года он стал немного коротковат в рукавах, но на Уилле свитер смотрится… хорошо. Он смотрится так, будто принадлежит Уиллу, слегка обтягивая его плечи и бицепсы, и подчеркивая линию его горла. Майк почему-то не может заставить себя не пялиться. Он выдавливает: — Это мой свитер. Уилл удивленно моргает и оглядывает себя, будто только сейчас замечая, что именно на нем надето. Майк наблюдает, что его лицо краснеет, выступая розовым румянцем на щеках. — О, прости, он был в корзине с чистым бельем и я… — начинает оправдываться Уилл. Он теребит рукава, опуская голову, и на мгновение замолкает, чтобы потом виновато покачать ей: — Я сейчас переоденусь, подожди минуту. — Нет-нет, — Майк отмахивается. Он подкатывает к Уиллу его велосипед, вынуждая взяться за руль. Он ждет, чтобы их взгляды пересеклись, и произносит: — Все в порядке. Я просто… — Просто?.. — повторяет Уилл и чуть поднимает брови. Его глаза поблескивают, внимательно наблюдая за Майком. Они с Уиллом, конечно, сблизились, на протяжении года засыпая в одной комнате, став даже ближе, чем до переезда Байерсами в Ленору, но это не заставило поутихнуть странное ощущение в груди Майка. Более того, вид, как Уилл каждый вечер прямо перед Майком переодевается в пижаму и забирается в постель, или, наоборот, просыпается, растрепанный и с низким после сна голосом, только распалял, превращая огонек в неукротимое кострище. Оно появлялось, только когда он смотрел на Уилла, когда соприкасался с ним руками, даже случайно — особенно случайно. Что ж. Майк догадывался, что это за чувство, но, думая об Уилле и в особенности об Эл, он не мог найти в себе достаточно сил или, правильнее сказать, смелости, чтобы признать его окончательно. Но вид Уилла в его, Майка, одежде… Уилл носит свитер, который надевал Майк: получается, ткань, которая касалась кожи Майка, его спины, его рук, груди, теперь дотрагивалась и до Уилла; рукава, которые растянул Майк, теперь растягивались на запястьях Уилла. Майк сглатывает. Его сердце сжимается в теплый, смущенный ком, который смешивается с необъяснимым ощущением собственничества. Ему нравится, как выглядит его одежда на Уилле. — Просто подумал, что тебе он больше подходит, — пожимает плечами Майк. Уилл подозрительно разглядывает его, явно замечая что-то неладное. Для убедительности Майк добавляет: — Клянусь. Он сжимает вспотевшими ладонями руль велосипеда. — Ладно, — кивает Уилл и перекидывает ногу через раму. — Тогда поехали в школу. Майк пропускает Уилла чуть вперед. Налегая на педали, он думает, что мысль о том, что свитер будет пахнуть Уиллом, не должна нравиться ему настолько сильно. *** Второй раз незначительный. Майк прячется в своем подвале с Уиллом. Какое-то время он просто лениво листает комикс в попытке отвлечься от происходящего — происходящего в целом — и косится на Уилла и Холли. Холли нравится проводить время с Уиллом: было очевидно, что у них имелось что-то общее, не только любовь к рисованию. Почему-то Майку приносит удовольствие наблюдать за тем, как Уилл возится с Холли, растянувшись на ковре на полу и обложившись мелками и карандашами. Возможно, это отвлекает от проблем даже больше, чем бесцельное листание и попытки читать комикс. Майк поднимает комикс повыше. Он помнит, что в последнее время Холли странно хихикает и дергает бровями, когда перехватывает взгляд, если он направлен на Уилла, и Майка по какой-то причине это выводит из себя. Как будто за эти месяцы, пока Уилеры и Байерсы живут вместе, Холли поняла что-то, до чего сам Майк еще не догадался. В конце концов, Уилл его лучший друг, и Майк должен быть тем, кто видит любое изменение, даже в окружающей атмосфере, должен быть самым первым. Майк вновь выглядывает из-за щита в виде комикса, тут же натыкаясь на ухмылку Холли. Она показательно старательно начинает закрашивать кирпичики на замке, который ей нарисовал Уилл, болтая ногами и не обращая внимания на мрачный взгляд Майка. Он переводит взгляд на Уилла, скользя по его предплечьям, на которые он опирался, лежа на ковре, по линии позвоночника, по бедрам — на них Майк смотрит смущенные полсекунды — и ниже, на его ноги. Майк прищуривается, глядя на натянутые на его вздернутые вверх ступни носки. Они старые, покрытые катышками и теплые. Майк вспоминает, как носил их в позапрошлом году зимой: он как раз промочил ноги, и мама отругала его, трясущегося от холода, вынудив тепло одеться, забраться под плед, надеть эти самые глупые носки и отогреваться чаем. На Уилле они смотрятся глупо. В подвале не так холодно, да и на улице еще нет ни снега, ни промозглой сырости, чтобы их надевать, но Уилл в последнее время мерзнет и ежится слишком часто, поэтому всегда в одежде чуть теплее обычного. Он надевает пару слоев, например, рубашку и джемпер, а под низ еще и футболку, и все равно его руки прохладные и озябшие. Майк знает, что дело в Векне и его с Уиллом связи. Все это знают, поэтому никогда не задают лишних вопросов, видя, как Уилл кутается в одеяло или не снимает куртку в помещении. Но эти дурацкие носки… Это другое. Их вид, натянутых на ступни Уилла, вызывает у Майка приступ необъяснимой нежности. Ему не просто нравится, как они смотрятся на Уилле, как тот самый свитер, вовсе нет. Свитер могли видеть все, и видели — плевать на странные взгляды Лукаса и Дастина, которые Майк так и не смог разобрать. Но эти самые носки, черт знает откуда выуженные, были той самой частью личного, домашнего пространства, о которой могли знать не все, не каждый. Это был уровень близости, о котором знал Майк, потому что это были его носки, которые видел он, ну, и его семья. Глупые, старые и растянутые носки в катышках. Майк вновь перехватывает взгляд Холли, которая даже не скрывает, что ликует. Она наклоняется к Уиллу, что-то шепча ему на ухо, и Уилл оборачивается, глядя на Майка. — Все хорошо? — спрашивает он и хмурится. Майк понятия не имеет, что именно Холли сказала Уиллу, но его взгляд обеспокоенный и подозревающий. Он не знает, по какой причине Майк пялится на него так пристально, и опускает свои ноги, слегка приподнимаясь на ковер, готовый распрямиться. Майк чувствует, как по его щекам разливается жар: как вообще он может объяснить это странное чувство трепета, которое заняло всю его грудь? Как объяснить, что вид этих уродливых носков на его ногах сейчас кажется ему значимее, чем любой разумный ответ? Он коротко кивает, а потом дергает плечом. — Ага, — выдавливает Майк и отводит взгляд в сторону. — Кажется, мама звала на ужин. Уилл все же поднимается на ноги и, осторожно переступая через рисунки, шагает по лестнице. — Проверю, — поясняет он Майку и улыбается своей робкой улыбкой. Когда он скрывается из подвала, Майк чувствует на себе пристальный и хитрый взгляд Холли. Он наконец оборачивается к ней и беззлобно фыркает: — Ну, что? Холли закатывает глаза и понимающе ухмыляется. *** Третий раз Майк желает забыть и не вспоминать никогда. Ну, возможно, он немного лукавит, но, боже. Это на самом деле неловко, неловко и горячо. Ему по-настоящему нравится засыпать в одной комнате с Уиллом. Отчасти, потому что Уилл рядом, и он видит, чувствует, если тот ворочается слишком нервно — и дело не в чертовой раскладушке — или дышит часто и тяжело. Майк не доверил бы никому, кроме самого себя, присматривать за Уиллом, пока тот спит. Может, это немного эгоцентрично. Майк так думал до тех пор, пока Уилл сам не признался, что ему спокойнее, когда он рядом. Он поделился этим осторожно, но искренне, когда в одну из ночей Майк вскакивает с кровати и, упираясь коленями в пол, сжимает ладонь Уилла, шепотом уверяя, что он рядом и защитит его. Так что да. Майк любит — обожает — момент, когда они вдвоем в комнате, в темноте и тишине. Ему нравится слушать дыхание Уилла или тихонько переговариваться, нравится наблюдать, напрягая зрение, за Уиллом, который либо как сугроб под одеялом, либо как мраморная статуя, с медленно вздымающейся грудью и сложенными на животе руками. Ему нравится, хоть он и боится этого. Они уже наполовину в кроватях, готовые переодеться и забраться под одеяла, когда в дверь кто-то стучит. Майк стоит в одном носке и в своей пижамной футболке, переглядываясь с Уиллом. Спустя секунду в комнату заглядывает мама Майка, в её руках стопка одежды и полотенца. — Мальчики, — говорит она, а потом поворачивается к Уиллу. — Уилл, я принесла тебе другую пижаму. Я заметила, что твоя уже слишком изношенная. Ты ведь не против, дорогой? Уилл краснеет и кивает. Это не тот румянец, который Майк может назвать смущенным или одобрительным, потому что когда Уилл краснеет от удовольствия или застенчивости, то пылают его щеки и уши. Сейчас же краснеет его шея, становясь знаком, что Уилл пристыжен. Майк открывает рот, чтобы поддержать Уилла — на то он и лучший друг, верно? Он хочет схватить пижаму из рук мамы, протянуть её Уиллу и коротко стиснуть его плечо. Тут даже слова не требуются, одним прикосновением Майк мог дать знать Уиллу, что все в порядке. Майк поднимается с кровати, поворачиваясь к маме, все еще стоящей у дверей, и тут его взгляд падает на пижаму. Майк закрывает рот. Его язык тут же превращается в резину или каучук, который как камень на морозе. Он не может выдавить ни звука. Это та самая пижама. Майк ненавидел её так же сильно, как любил, потому что именно она была свидетельницей его мыслей об Уилле. Ну, не только мыслей. Он не носил ее уже давно — с тех самых пор, как Уилл уехал в Ленору и в голове Майка поселилось странное, щемящее чувство одиночества, которое не имело ничего общего со «скучаю по другу». Именно в этой пижаме это произошло впервые. Лежа в пустой комнате, Майк представлял Уилла — не просто вспоминал, а представлял, настолько детально, как только мог. Его воспоминания были болезненно свежими, живыми даже спустя время, как они не общались с Уиллом. Майк помнил, какие у него руки, как изгибались его губы в улыбке, его линию склоненной шеи со светлыми волосками, вид загара на руках и ногах в коротких джинсовых шортах, которые раньше были джинсами, но Джойс их не особо осторожно обрезала. Он не помнил, когда именно это перестало быть невинным. Его рука сама потянулась вниз, под жар одеяла, пока в голове плясали образы, от которых горели щеки: Уилл, смотрящий на него не как на друга, Уилл, чьи пальцы вплетаются в его волосы и ощутимо сжимаются, Уилл, который шепчет имя Майка прямо ему в губы. И Майк делал это снова. Снова и снова, пока эта самая пижама не превратилась в символ постыдного, но в то же время сладчайшего своей запретностью момента. Майк ненавидел ее за грязное облегчение, которое она ему приносила, и любил как единственную ниточку, связывающую его с тем, кто даже не догадывался о его чувствах. Майк сжался, с ужасом глядя, как Уилл протягивает руки, готовый сжать пальцы на слегка выцветшей ткани в бело-голубую клетку. Будет слишком странно, если он выхватит ее и выбросит в окно? Уилл делает шаг вперед, чтобы взять пижаму, и Майк понимает, что надо действовать. Он не сможет уснуть, зная, что Уилл в этой самой пижаме. Несмотря на то, что она прошла миллион стирок и пахнет порошком, ничто не выведет из неё то, что Майк испытывал теми ночами, сжимая себя в кулаке и думая о губах Уилла. Майк резко кидается к маме, опережая Уилла. — Это же моя пижама, — выпаливает он и тыкает пальцем в одежду. Это звучит просто по-идиотски, судя по взгляду мамы, но Майк верит, что ведя себя как придурок, он сможет спасти Уилла от ношения этой оскверненной вещи. — Майкл, — мама хмурит брови. — Не будь эгоистом. Твоя пижама в идеальном состоянии, а у Уилла его собственная пришла в негодность. — Но… — Майк чувствует, как все его лицо пылает. Он не может объяснить. О боже, он должен что-то сделать. Он отчаянно бросает, тут же слыша, насколько жалко и неправдоподобно он звучит: — Мам, она мне дорога! Из-за его плеча доносится тихий голос Уилла: — Всё в порядке, миссис Уилер. Я могу надеть просто футболку. Но миссис Уилер уже раздражена. Она смотрит на Майка с тем особым разочарованием, тень улыбки сходит с ее лица. — Майк, Уилл часть нашей семьи сейчас. Не заставляй меня стыдиться за тебя из-за какой-то пижамы. Она решительно вкладывает аккуратно свернутую пижаму в руки Уилла. Майк молчит, с трудом борясь с желанием ударить себя в лоб ладонью, либо рухнуть в кровать, прижимаясь к холодной подушке горящим лицом, но он просто тупо стоит, прижав руки к туловищу, как какая-то рыба. — Прости за это, дорогой, — мягко говорит мама Майка Уиллу. — Спасибо, — бормочет ей в ответ Уилл. Мама Майка улыбается и, кивнув, выходит из комнаты. Уилл, все еще с красной шеей и поджатыми губами, косится на него. Он неловко держит пижаму, будто подношение какому-то божеству, и устало выдыхает. — Прости, что ношу твои вещи, — невыносимо извиняющимся тоном говорит Уилл. Майк стонет, закрывая лицо руками. Это не то, вообще не то, проблема ведь не в этом… — Нет! — вырывается у него. Майк опускает руки. — Всё не так. Дело не в этом, поверь. — Давай я просто посплю в своей старой пижаме, — предлагает Уилл. Эта мысль заманчивая, но Майк слишком хорошо знает свою маму. Он потирает лицо, с силой давит на свои глаза и веки, а потом вновь смотрит на Уилла. Румянец уже сошел с его шеи, глаза слегка поблескивают. — Моя мама меня убьет, если увидит, что ты не взял эту, — качает головой Майк. — Давай просто спать. Майк пытается не смотреть, как Уилл переодевается в пижаму. Он заворачивается в одеяло так плотно, что ему становится жарко, зато это перебивает начинающий давать знать о себе жар в теле, полыхающий в его животе. Он высовывает нос, глядя, как мелькает голая спина Уилла, прежде чем он надевает пижамную рубашку и возится с пуговицами. Что ж, это не должно вызывать у Майка столько эмоций. Хуже было то, что Майк выуживал из-под лавины стыда, ужаса и паники робкие ростки интереса и желания. О боже, ему нравилась, ему казалась горячей мысль, что Уилл надел эту пижаму. — Спокойной ночи, — шепчет Уилл и проскальзывает под одеяло. Раскладушка скрипит, и Майк улавливает тихий шелест ткани пижамы о простынь. Жар в его животе становится ощутимее, и Майк представляет, что он заколочен в гроб, чтобы не сделать лишнее движение. Не рядом с Уиллом. — Спокойной ночи, — скрипит он и зажмуривается. *** Четвертый раз приносит Майку самые лучшие ощущения. Он с Уиллом выходит из здания радиостанции, проведя там куда больше пары часов: небо уже темное, сырой воздух и ветерок забираются под воротник, вызывая мурашки. Майк ежится, шмыгая носом, и сначала поднимает брошенный велосипед Уилла, а только потом свой. Он хочет пошутить что-нибудь про Стива, который наконец начал понимать хорошую музыку, но замолкает, задерживая взгляд на Уилле. — О, — Майк цепляется глазами за его покрасневший нос и бледные губы. Уилл потирает ладони, прежде чем сжать пальцы на руле велосипеда, которые кажутся прозрачными в свете фонаря. — Холодно? Уилл пожимает плечами. — Немного. Майк знает, что Уиллу не нравится, когда напоминают о его связи с Векной. На самом деле только Майк знает, как сильно Уилл боится, что он станет угрозой для всех, как когда-то пару лет назад, и поэтому едва балансирует, чтобы не отдалиться от всех во благо. Это чувство сдавливает сердце Майка кулаком, и он распрямляется. Уилл тут же смотрит на него огромными глазами, которые кажутся чуть темнее из-за отблеска почти ночного неба и фонаря, отгородившись рулем велосипеда. Майк молча стягивает с себя куртку и, сделав шаг ближе и перегибаясь через руль, накидывает её на плечи Уилла. — Ненавижу, когда ты мерзнешь, — бормочет он, по какой-то причине смущаясь встречаться с взглядом Уилла. Щеки у Майка горят, как и его сердце, охваченное согревающим пламенем. Уилл замирает, подхватывая куртку. Майк не может объяснить, почему его вид, удивленный и застенчивый, вызывает у него настолько много трепета: он же миллион раз давал свою куртку Эл, но не испытывал подобное. Пульс Майка подпрыгивает, когда он улавливает отголосок первопричины в своем сердце: это не что-то собственническое, а скорее защищающее. Он молча наблюдает, как Уилл натягивает куртку и кутается в неё плотнее. Руки у Майка дергаются, чтобы поправить воротник, но он успевает себя одернуть. Кажется, что его ладони превращаются в магниты, которые тянутся к Уиллу, лишь бы коснуться, даже поверхностно. Куртка Уиллу в самый раз, может, слегка длинная, но отлично сидит в плечах. Уилл коротко улыбается, и в груди у Майка что-то довольно, едва не первобытно мурчит: он защищает Уилла, он может о нем позаботиться, сделать так, чтобы ему было комфортно. Он наконец додумывается схватить свой велосипед, взбираясь на него, и ловит на себе пристальный взгляд Уилла. — Спасибо, — просто говорит Уилл. Щеки у него слегка порозовели, но, возможно, дело просто в погоде. «Или нет?» — проносится в голове у Майка, и от этой мысли по его спине пробегают мурашки предвкушения. — Всегда пожалуйста, — слышит Майк свой собственный голос. Каким-то образом у него получается звучать спокойно, несмотря на колотящееся сердце. Он отталкивается от земли, и они едут по темной улице. Ветер уже не кажется таким холодным: Майк смотрит на спину Уилла, закутанную в его куртку, и этого зрелища ему хватает, чтобы согреться до самого дома. *** Пятый раз Майк забывает посчитать. Не то чтобы у него было на это время: они с Уиллом вваливаются в их дом, насквозь мокрые, покрытые илом и грязью. Майк задыхается, его легкие режет от количества воздуха, которое он захватывает ртом и не успевает выдохнуть. Уилл выглядит не лучше. Волосы у него липнут к лицу, одежда висит мокрым комом, еще немного и он станет совсем синим от холода. — Порядок? — спрашивает Майк, и это самое глупое, что он может выдать, но на другое у него просто нет сил. Они только что искупались в Озере Влюбленных, они только что… Майк замирает. Они целовались. О господи. — П-порядок, — шепчет Уилл, стуча зубами. Ладонью он вытирает лицо и слабо улыбается. — Кажется, нам стоит переодеться во что-то сухое. Майк роется в их рюкзаках, набитыми одеждой, отыскивая пару брюк, белье, носки и футболки. В его руки попадается свитер и толстовка, которую он, не разбирая в полутьме, тоже хватает и несет к Уиллу, который уже раздевается. Ткань липнет к коже, еще влажной и холодной, как у лягушки, но Майк почти сразу начинает согреваться. Он дрожит, торопливо натягивая на себя футболку и свитер, а сверху куртку, лишь после оборачиваясь к Уиллу. Тот еще возится, застегивая джинсы и стоя в одной лишь футболке. Его волосы потемнели от влаги, завиваясь у шеи и на висках, и Майк ощупывает взглядом фигуру Уилла, убеждаясь, что все в порядке. Ему вновь становится страшно, будто глаза Уилла опять закрываются. Майку приходится сделать вдох, чтобы успокоиться, хоть и его руки продолжают дрожать. Это почти произошло, Уилл был так близко к Векне, как никогда раньше, и только чудо — или Майк? — смогло его вернуть. И если это повторится… — Майк? — оборачивается Уилл. Он держит в руках толстовку, готовый её надеть, но почему-то медлит. Внезапно он улыбается: — Кажется, я становлюсь твоим шкафом? Майк моргает. Ему приходится выбросить из головы Векну, Озеро, в котором Уилл чуть не утонул, то, что он понятия не имеет, где остальные и все ли в порядке, и посмотреть Уиллу в глаза. Уилл приподнимает руки и показывает толстовку — это толстовка Майка, разумеется, серо-синяя, с начесом внутри и облегающими рукавами. Рисунок на ней потрескался от старости, на резинке прожженное пятнышко от упавшего уголька. — Прости, — качает головой Уилл, когда Майк никак не реагирует. — Я всего лишь… ничего. Он молча одевается, а потом берет полотенце и быстро промакивает свои волосы. Майк все еще, как истукан, стоит, глядя на Уилла, рассматривая его линию плеч и ссутуленную спину. Он знает, что эта толстовка пахнет им, и ощущает волну неловкости — он носил её вчера и снял, когда решил надеть что-то потеплее. Это странно, потому что в то же время… нравится Майку. Уилл, которого он едва не потерял, то есть все они чуть не потеряли, выглядит как призрак: в толстовке Майка, мокрый и едва начавший согреваться, с поникшей головой. Может, он осознает, что тот поцелуй был лишь мерой спасения? Как вынужденное «я люблю тебя» от Майка Эл, пока она плавала в соленой воде в пиццерии. Майк хмурится. Это неправда. — Нет, — произносит Майк и делает шаг к Уиллу. Тот поднимает глаза, с молчаливым напряжением разглядывая его. Майк фыркает, убирая мокрую челку с глаз: — То есть… знаешь, ты можешь носить мою одежду. — Я думал, что тебе это не нравится, — осторожно признается Уилл. Он не двигается, стоя у кресла, на которое швырнул свою насквозь промокшую одежду. Майк качает головой. Он осознает, что он идиот, который не умеет вести себя, контролировать и вообще быть нормальным рядом с Уиллом, но все равно приподнимает руку и поправляет капюшон у толстовки, который завернулся. Его холодные пальцы касаются шеи Уилла, и Уилл вздрагивает, не моргая и глядя на Майка. Его губы слегка приоткрываются, и Майку отчаянно хочется вернуться к озеру, прямо в лодку, где он отчаянно прижался ко рту Уилла, потому что тут он уже это сделать не может. Или?.. — Мне, — голос у него скрипит, как кусок пенопласта по стеклу. Майк откашливается и повторяет: — Мне нравится, Уилл. Он не уточняет, что именно ему нравится: то, что Уилл носит его одежду, как он в ней выглядит, как его запах смешивается с запахом Майка. Очевидно, что ему нравится все это, как нравится Уилл. — Ладно, — шепчет Уилл. От его тона у Майка перехватывает дыхание. Уилл медленно поворачивается к нему, не отводя глаз. Кажется, будто он каким-то невероятным образом может читать мысли, и это пугает и в то же время радует Майка. Может, тогда ему не придется говорить вслух, что он хочет поцеловать Уилла еще раз, но иначе — не потому, что он вынужден, или растерян, или испуган, а потому, что хочет этого. Майк подступает еще ближе, не оставляя между их ступнями пространства, когда входная дверь с шумом распахивается. Уилл вздрагивает и распрямляется, резко оборачиваясь. Майк отдергивает от него свои руки, вместо этого загораживая Уилла собой, но тут же расслабляясь — это Нэнси и Джонатан. — О слава богу, — выдыхает Джонатан и подскакивает к Уиллу, стискивая его в объятиях. Пока Уилл сбивчиво объясняет, что произошло на озере, Майк не отводит взгляда от того, как он натягивает рукава его толстовки на свои пальцы. *** Шестой раз Майк не воспринимает как шестой. Он спускается с чердака, неся в руках картонную коробку, в которую собирается сложить свои вещи. Он успел выгрести из шкафа почти все, чтобы свернуть и уложить в огромный чемодан, который ему раздобыла мама. В комнате Майка совсем пусто: со стен сняты плакаты, рисунки, книги упакованы и убраны, и все кажется слишком большим и голым. Несмотря на то, что они уезжают в университет только завтра, Майк чувствует себя так, будто уже уехал. Как будто комната принадлежит кому-то другому. Он сворачивает свои футболки, рубашки и свитеры. Каким-то образом это получается вполне аккуратно — все равно бы Майк не позволил своей маме этим заниматься. В конце концов, если он достаточно взрослый, чтобы спасать мир, прятаться от военных и убивать демопсов, то вполне соберет собственный чемодан. Майк как раз заканчивает с верхней одеждой, собираясь перейти к брюкам, когда цепляется краем глаза за оставленную желто-коричневую рубашку на спинке стула. Она выглядит как мазок желтой краски среди синих стен комнаты Майка, коробок, чемоданов и развороченных ящиков. Он хмыкает и протягивает руку, беря её. Ткань мягкая и фланелевая, не слишком подходящая для середины лета, но Майк все равно натягивает рубашку на себя. Она немного пахнет пылью и солнцем, как будто шерсть у кота, который нежился под лучами — пахнет домом и Уиллом. Майк не успевает застегнуть пуговицы: на лестнице раздаются шаги и спустя секунду дверь приоткрывается. В комнату заглядывает Уилл, в одной руке у него зажата тарелка с бутербродами, а в другой моток скотча. — Я решил, что нам нужен перерыв, — начинает он, и его взгляд сразу цепляется за рубашку. На лице у Уилла расплывается смущенная улыбка. — Согласен, — кивает Майк. Он поворачивается к Уиллу, кивком подзывая к себе. — Поможешь застегнуть? Он говорит это скорее для вида, просто чтобы Уилл подошел ближе, несмотря на то, что его голос звучит неконтролируемо игриво, но Уилл тут же ставит тарелку и скотч на полку и делает два шага, прикрывая дверь. С первого этажа слышатся голоса мамы и Холли, но лишь на секунду, пока дверь их не отрезает. Уилл останавливается близко, но не вплотную: его пальцы берутся за пуговицу внизу рубашки Майка, поднимаясь все выше и выше. У самого воротника он медлит, поправляя его и заглядывая в глаза Майка. От вида его пристального многозначительного взгляда у Майка пересыхает во рту. Он с трудом борется, чтобы не положить пальцы на челюсть Уилла, вынуждая его слегка приподнять лицо, достаточно для того, чтобы было удобно соприкоснуться с его губами. Они на самом деле довольно мало целуются, даже спустя пару месяцев, как все закончилось, как начали встречаться. Это компенсируется тем, что Майк все чаще — почти всегда — видит на Уилле свою одежду, каждый раз вздрагивая, как в первый. Возможно, он и сам пару раз случайно подсовывал Уиллу куртку или джемпер, оставлял свою футболку или просил одеться теплее, протягивая свитер. Это не поцелуи, но… Осознание, что его частичка рядом с Уиллом — куда приятнее поцелуев. Уилл проводит по плечам Майка, разглаживая невидимые складки на рубашке, и отступает на шаг, будто чтобы оценить результат, и Майк запоздало ловит себя на том, что не хочет, чтобы он отходил. Он знает, что может схватить Уилла за руку, притянуть к себе вновь, но вместо этого только краснеет. — Это моя рубашка, — негромко произносит Уилл. — Ты надел мою рубашку. Майк чувствует, как жар то ли смущения, то ли удовлетворения разливается по его шее. На нем одежда Уилла, которая только подтверждает то, что он — его, сближая их еще больше. Это настоящая близость. — Да, — выдыхает Майк. — Надел.