Валиде Нурбану Султан

Леса Стамбула Карета, украшенная резным золотом и обитая темно-бардовым бархатом, плавно скользила по пыльным дорогам, унося Михримах Султан все дальше от стен Топкапы, ставших ей когда-то домом, а теперь — местом, где прошлое властно напоминало о себе. Султанша, погруженная в собственные мысли, опустила голову, ее тонкие пальцы, некогда державшие скипетр власти, теперь нервно перебирали знакомое до боли кольцо на безымянном пальце. Его гладкая поверхность, отполированная годами, хранила тепло рук ее матери, неукротимой Хюррем Султан, которая подарила ей это кольцо на рождение дочери. Овальный изумруд, переливающийся в лучах заходящего солнца, казался таким же живым, как и в прежние дни. — Мама, это кольцо… оно так похоже на то, что носила наша Хюррем Султан, — прозвучал тихий голос Хюмашах, прерывая тишину. — Только камень у бабушки был в форме капли, не так ли? Михримах подняла взгляд на свою дочь, чьи глаза, унаследовавшие глубину её собственных, были полны искреннего удивления. — Ты помнишь его, Хюмашах? — Конечно! — ответила она, ее голос заискрился юношеской непосредственностью. — Бабушка никогда с ним не расставалась. Мне вот интересно, мама, почему вы не заказали себе такое же, в память о матери, как это сделала Нурбану Султан? Вопрос застал Михримах врасплох. В ее глазах мелькнуло удивление, затем — подозрение. — Что ты имеешь в виду, дитя мое? — Разве вы не знали? — Хюмашах наклонилась вперед, ее голос стал тише, словно делясь тайной. — Нурбану Султан… она заказала у ювелира такой же перстень, как у Хюррем Султан, и теперь носит его в память о госпоже. Так она сказала мне сама, когда я была ещё ребенком. Михримах усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. Лишь горькая ирония. — Это она тебе так сказала? Бесстыжая. Как будто нам не известно, что она нарушила волю матери, и не дала предать земле кольцо. Её служанка, эта Джанфеда, лично сняла перстень с холодной руки Хюррем Султан, чтобы Нурбану могла украсить им свой палец. Считая себя достойной памяти той, кто была ей не ровня. — Как такое возможно, мама? — в голосе Хюмашах звучало недоверие. — Неужели она могла… — И не такое возможно, дочка, — перебила её Михримах, и в её голосе зазвучала сталь. — Эта женщина лишена совести и стыда. Что у нее в голове, одному Аллаху известно. Возможно, она даже верит, что достойна носить его, забыв о том, как противилась воле матери, чтобы обрести это кольцо. Михримах отвернулась к окну, наблюдая за проплывающими мимо пейзажами. Её сердце сжималось от тревоги. — И зачем же вы уезжаете, мама? — Хюмашах снова попыталась пробиться сквозь броню материнской скорби. — Вы же сами говорили, что Хюррем Султан не суждено было стать Валиде. Место Валиде при новом султане, всегда будет пустым, никто не сможет его занять. Неужели вы допустите, чтобы её место заняла Нурбану? Я слышала, как в свой последний визит во дворец они с Джанфедой обсуждали, как поменяют все в покоях бабушки. Будто бы это их дом! Мысль о том, что кто-то будет жить в покоях её матери, прикасаться к её вещам, дышать воздухом, который когда-то принадлежал ей, казалась Михримах невыносимой. Прошло восемь лет с момента смерти Хюррем, но её присутствие все еще ощущалось в каждом уголке дворца. Сулейман, словно ища утешения, часто приходил в эти покои, где каждая ваза, каждая подушка, каждая книга лежали так, как их оставила Хюррем Султан. Эти комнаты были святыней, последним пристанищем памяти о той, кто изменила ход истории. — Подумайте ещё раз, мама, — настаивала Хюмашах, чувствуя, как дрожит голос матери. — Если Нурбану сейчас приедет во дворец как жена султана, она быстро избавится от всех верных вам людей. Сорвет с должностей тех, кто еще помнит бабушку. И будет беспрепятственно править гаремом, как будто сама является Валиде. А её влияние на шахзаде Селима… оно будет поистине безграничным. Ведь известно, что несколько лет уже никто не входит в его покои, кроме нее. Говорят, он поглощен своими пороками, но это лишь слухи, чтобы скрыть его истинные намерения. Если она окажется рядом с ним, она станет той, кто направляет его руку, кто шепчет ему на ухо, кто станет его тенью. Несколько секунд Михримах раздумывала, погруженная в свои мысли, в которых переплетались горечь утраты, гнев и страх перед будущим. Нурбану, эта змея, всегда плелась в тени, но никогда не забывала о своих амбициях. Она, Михримах, дочь Султан, не могла допустить, чтобы столь коварная женщина встала у власти. Не могла позволить ей осквернить память её матери. И тогда, приняв решение, которое могло изменить не только её судьбу, но и судьбу всей империи, Михримах отрывисто приказала Кучеру: — Разверните карет!

***

Путь к Белграду Письмо о кончине отца, султана Сулеймана, настигло Селима уже в пути. Его доставил гонец, спешивший из самого военного лагеря повелителя. По традиции, Селим, как наследник престола, должен был сопроводить тело падишаха в столицу, где его ждало восхождение на трон. Он был спокоен, его душа не знала трепета. На его пути к власти никого не осталось. Все братья, все потенциальные соперники были устранены. Ничто не могло помешать его законному восшествию на престол. Ему, сыну Сулеймана, суждено было править. Однако, когда Селим, в окружении своей немногочисленной стражи, добрался до военного лагеря в Белграде, его путь преградили они — янычары. Их красные фески, словно кровавые кляксы на сером полотне поля, виднелись издалека, предвещая беду. Стража Селима, хоть и верная, была слаба перед мощью целого корпуса. Селима охватил приступ тошноты. Воспоминания, которые он так старательно пытался похоронить глубоко в душе, всплыли на поверхность с пугающей ясностью. Корпус янычар… Эти стены, пропитанные кровью и страхом, где его, молодого и неопытного шехзаде, чуть не лишили жизни. Это было так, словно это случилось вчера, а не много лет назад. Если бы не Мустафа… Если бы не его внезапное вмешательство, он бы не стоял здесь сегодня. Все повторялось, как в страшном сне, в кошмаре, от которого невозможно проснуться. Перед ним стояла грозная, разъяренная толпа воинов в красном. Их лица были суровы, глаза горели гневом, их тела были напряжены, готовые на все. — Что вам нужно? — голос Селима дрогнул, но он старался говорить твердо, сохраняя видимость спокойствия. — Как вы смеете преграждать мне путь? Я — законный наследник престола, ваш султан, Селим-хан! В ответ раздался насмешливый смех. Один из янычар, одетый в богато украшенные доспехи, вышел вперед. Его взгляд был полон презрения. — Ты — раскормленный в стойле бык, который забыл, как держать в руке меч! Где был твой звон меча в битве за Сигетвар? Где был ты, когда наш султан, отец твой, отдал свою жизнь в бою? Ты прятался в теплых покоях, пока мы янычары и солдаты проливали кровь! Селим инстинктивно схватился за рукоять меча, желая наказать дерзкого агу, предать его смерти за такое оскорбление. Но лязг тысяч сабель, синхронно вынимаемых из ножен, оглушил его, заставив замереть. Этот звук был предвестником конца, звуком, который он боялся услышать всю свою жизнь. «Неужели это конец? — пронеслось в его голове. — Неужели Михримах подговорила этих безбожников? Кого же она хочет посадить на трон? Ведь братьев давно нет…» Страшная догадка пронеслась в его сознании, словно молния. Мурад! Его собственный сын! Вот как сестра решила отомстить. Она хочет, чтобы его противником стал собственный сын. Вот откуда это покровительство, эта забота, эта поддержка, которую она оказывала Мураду, пока он рос. Она готовила его к этой схватке, к этой войне за трон. — Ты ответишь за свои слова, ага, — голос Селима стал ледяным, в нем звучала угроза, которую он сам едва ли мог контролировать. — Но позже. Сейчас я должен проводить своего отца в последний путь. Того, кто посмеет помешать мне — я лишу жизни. Тех же, кто поддержит меня — щедро награжу. Я увеличу ваше жалование вдвое, кроме того, вы получите новые привилегии, которых не было до этих пор. Вы будете моими верными слугами, а не игрушками в руках моих врагов. Решайте! Он выдержал паузу, вглядываясь в лица воинов, пытаясь угадать их мысли, их намерения. После минутного замешательства, которое показалось вечностью, сабли начали нестройно возвращаться в ножны. Ряды янычар неровно расступились, открывая проход. Предводитель, покрасневший от стыда и ярости, пытался призвать своих воинов к ответу, но было поздно. Селим, хоть и напуганный, одержал первую, пусть и шаткую, победу. Момент был выверен с той безжалостной точностью, с какой опытный охотник поджидает свою жертву. Селим, чье сердце, казалось, перестало биться в ожидании этого мгновения, выбрал миг, когда предводитель янычар, обернулся, чтобы обменяться словами с кем-то из приближенных. Острая сталь кинжала, спрятанная в складках его кафтана, нашла свою цель, вонзившись в материю, а затем и в плоть. Крик, пронзивший воздух, был заглушен хриплым приказом Селима: — Расходись! Остальное, как и предписывал ему его новый, темный путь, доделали верные стражники, чьи тени скользили по полу, стирая следы своего господина. Так, в этой тишине, нарушаемой лишь шелестом дорогих тканей и звоном оружия, начиналась новая эра. Из Белграда, сопровождаемый телом отца, Селим вернулся в Стамбул, чтобы принять престол, который была предначертан ему судьбой.

***

Дворец Топкапы Нурбану, венецианка, чье сердце пылало амбициями, вошла в свой новый дворец. Теперь она была здесь главной, единственной госпожой, чье слово должно было быть законом. Высоко подняв голову, она ступала по прохладному мрамору, словно ступала по головам своих врагов. Ряды служанок, склонившихся в почтительном поклоне, казались бесконечными. Но когда ее взгляд скользнул по второму этажу, где покоились лучшие покои, ее взгляд замер. На балконе, в тени резных колонн, стояла она — Михримах Султан. С высоты своего положения, словно наблюдая за проходящей мимо змеей, она смотрела на Нурбану насмешливо, с едва уловимой ухмылкой, которая ранила сильнее тысячи слов. Едва сдерживая подступающую злость, Нурбану вынуждена была низко поклониться. Это был первый удар, который она получила в этой новой, враждебной ей обители. Михримах, будто не заметив ее, отвернулась, ее спина, облаченная в роскошные одежды, казалась непроницаемой стеной. Она удалилась в свои покои, оставив Нурбану наедине с ее гневом и унижением. В следующий раз их пути пересеклись уже на церемонии восхождения Селима на трон, в величественной Башне Справедливости. Воздух был густым от напряженности, от запаха ладана и невысказанных угроз. Нурбану, поправив шелковый хиджаб, подошла к Михримах, чье лицо оставалось непроницаемым, как маска. — Я думала, что вы покинули гарем, госпожа? — прозвучало из уст Нурбану, ее улыбка была неестественной, натянутой, как струна. — Разве я могла не поддержать своего брата в такой важный момент? — ответила Михримах, ее голос был спокоен, но в нем звучала сталь. — Я здесь, чтобы засвидетельствовать восхождение нового султана. — Госпожа, — продолжила Нурбану, словно забыв обо всем. — Всем известно, что вы давно не ладите. Неужели прошлое забыто? Неужели ваша вражда с моим мужем, нашим новым султаном, позабыта? Михримах наклонилась к самому лицу фаворитки своего брата, ее глаза сверкнули, словно полированные драгоценности. — Даже не надейся, — прошептала она, и ее слова прозвучали как ядовитая змея, обвивающая жертву. — И не мечтай, что займешь место моей Валиде. Этому не бывать. Запомни эту церемонию. Ведь это последняя церемония по случаю восхождения на престол, которую ты застала. Тебе не увидеть, как султаном станет Мурад. На твоём месте будет стоять Сафие. А о тебе к тому моменту никто и не вспомнит. Я сделаю для этого всё. Улыбнувшись, Михримах отстранилась от Нурбану, оставив ее застывшей в шоке. Жестом она показала пытавшейся что-то ответить Нурбану, что приказывает ей замолчать. Словно приказала замолчать ветру, который мог бы развеять ее планы. После церемонии, когда все разошлись, Нурбану, обезумевшая от ярости, схватила Джанфеду за рукав, ее пальцы впились в ткань. — Ты говорила, что Михримах-султан уехала из Топкапы? Что она больше не вернется? — Так и было, госпожа, — пролепетала Джанфеда, ее лицо было бледным от страха. — Но как мне стало известно, она вернулась с полпути. Ее карета была развернута, и она вернулась во дворец. Я не смогла узнать причину, но… — Что это может значить? — перебила ее Нурбану, ее голос дрожал от ярости. — Ты не представляешь, какие угрозы я от нее выслушала! Какие обещания будущего, которое никогда не наступит! — Госпожа, наберитесь терпения, — попыталась успокоить ее Джанфеда, хотя и сама была напугана. — Теперь вы — главная женщина султана. Ваш час настал. А о вражде повелителя и его сестры известно всем в этом дворце. Не думаю, что падишах доверит управлять гаремом Михримах Султан, когда у него есть Вы, его верная жена. Он знает, кто предан ему. — Надеюсь, Джанфеда, что мы не ошибаемся, — Нурбану глубоко вздохнула, пытаясь обрести самообладание. — Однако, ещё одна тревога терзает мое сердце. Она не дает мне покоя, как заноза под кожей. — Сафие? — догадалась Джанфеда, уловив нотки беспокойства в голосе госпожи. — Вы беспокоитесь о Сафие? — Ты как всегда читаешь мои мысли, — прошептала Нурбану, ее взгляд стал жестким, как клинок. — Нам нужно избавиться от этой хатун. В гарем Мурада надо отправить ту наложницу, что я привезла с собой. Ты знаешь порядки, едва родившая наложница не может быть в раю у шехзаде. Это может помешать его будущему. Я не позволю нарушать, Сафие, порядок. И кстати, для Сафие отправьте подарок, — Нурбану протянула служанке маленький шелковый мешочек, украшенный золотыми нитями. — Это будет знак нашей… заботы. — Что здесь, госпожа? — спросила калфа, с опаской принимая мешочек. — Можешь открыть, Джанфеда, — приказала Нурбану, ее глаза блеснули. — Это кольцо. — Оно отравлено? — спросила калфа, ее руки слегка дрожали, когда она пыталась вынуть украшение. — Конечно же нет, — раздраженно прервала ее султанша. — Ты что, настолько глупа? Посмотри на него. Это кольцо — копия перстня Хюррем Султан, тот самый, что я ношу на пальце. — Да, но камень не изумрудный! Здесь я вижу рубин! — заметила Джанфеда, внимательно рассматривая украшение. — Так и есть, — подтвердила Нурбану, в ее голосе звучало торжество. — Этот рубин в форме капли — символ того, что я помню дерзкие слова Сафие. Бесстыжая смела говорить со мной в неподобающем тоне! Заявила, что моя эпоха пройдет, и наступит ее время. Пусть знает, что скорее она лишится последней капли крови, чем займет мое место и наденет мое кольцо! Пусть этот рубин, как напоминание о пролитой крови, станет для нее предвестием ее конца. — Очень тонко, госпожа, — прошептала Джанфеда, восхищенная и одновременно напуганная изощренностью плана. — Настоящая интрига. — Сделай всё, как я велела, Джанфеда, — решительно сказала Нурбану. — Я не хочу больше слышать имени этой змеи. Пусть она исчезнет из моей жизни, как будто ее и не было. — Как прикажете, госпожа. Все будет исполнено, — ответила Джанфеда, унося с собой ядовитое послание.