Зажечь огни на взлётной полосе

      Дверь хлопнула с оглушительным грохотом, от которого содрогнулись стены. Сяо Чжань пулей влетел в гримерку. Одним движением сорвав с себя дорогущий, украшенный стразами пиджак, бросил его на спинку дивана. Пуговицы на рубашке разошлись почти сами, повинуясь нервным движениям нетерпеливых пальцев. Он поднёс вентилятор к разгоряченной коже, но слабый поток прохладного воздуха едва помогал. На груди выступила неприятная испарина, сердце колотилось с такой скоростью, словно он не песню спел, а пробежал марафон. Между ягодиц стало горячо и влажно, опаляя пересохшие губы из горла вырвался хриплый стон.       — Что… блядь… за черт? Я же принял с утра таблетку… — прошипел он, болезненно морщась.       До интервью осталось всего пятнадцать минут.       Пятнадцать минут, чтобы вновь превратиться в недоступного, сияющего кумира.       Схватив со столика бутылку с водой он стал жадно пить, проливая капли на подбородок и тонкий шёлк дизайнерской рубашки, которая стала панцирем, сковывающим грудь. Возникшая вдруг реакция организма на совершенно постороннего альфу была не просто странной — пугающей. Такого не случалось никогда. Он всегда реагировал только на Ибо. Исключительно на него. Для остальных альф оставаясь холодным, нейтральным — их запахи никогда для него не существовали. А тут вдруг — вот это. Непонятное, накрывающее, будто организм вдруг сошёл с ума.       Парень, на которого Сяо Чжань налетел за кулисами, был нисколько не красив, и даже ничем неинтересен — обычный гитарист какой-то звезды, с потным затылком и неуклюжей, медвежьей фигурой. Но тело… тело не спросило. Вспыхнув, как от короткого замыкания, дёрнулось изнутри, отозвалось оглушающим жаром, который невозможно было ни удержать, ни объяснить.       Может, тот забыл принять блокаторы — альфы частенько пренебрегали ими. Даже его собственный альфа иногда о таблетках забывал, на радость миллионной армии фанаток, которые тут же начинали неистовствовать и с энергией, достойной лучшего применения, кричали на каждом углу, что Ибо каждой из них приходится то ли женихом, то ли мужем, то ли сыном, то ли сватом, то ли братом… Чушь какую-то несли, вообще-то.       Ван Ибо был его мужем.       Не коллегой, не другом, не сексуальным партнером. Мужем, в полном смысле этого слова. Прошло уже три года с тех пор, как они, скрывшись на неделю в Таиланде, тихо там расписались. Их свидетелями были океан и теплый бриз, пахнущий солью и цветущим жасмином. Поэтому, миллионы «невест» и «жен» Ван Ибо, Сяо Чжаня особо не волновали — у него и у самого была точно такая же армия «родственниц женского пола». Они оба знали: всё это было только игрой — шумной, слепящей, нужной для звездного статуса. Но когда Сяо Чжань снимал с себя все эти сияющие стразами костюмы, он застегивал на шее цепочку с тонким обручальным кольцом — единственно настоящим. Ван Ибо был более смелым и свою косточку почти никогда не снимал, уже приучив к ней армию своих фанатов.       До течки оставалась ещё неделя. Выписанные врачом препараты полностью снимали симптомы, стирали запах. Если случалось, что в этот неспокойный период они с Ван Ибо находились в разных городах, Сяо Чжань мог совершенно спокойно работать, лишь под вечер чувствуя неприятное, томное недомогание. Хвала Небесам, течка случалась у него нечасто.       И тому, что происходило сейчас, не было никакого внятного объяснения.       Кроме одного — во всем виноват был Ван Ибо.       Пот струился по вискам, хотя в гримерке было прохладно. Сяо Чжань вытянул из коробки несколько салфеток и прижал их к разгоряченному лицу. Один из белых мягких прямоугольников прилип ко влажному лбу, застыл на нем почти больничным компрессом. Руки дрожали — мелко, противно, будто внутри них шёл ток.       А запах…       Сяо Чжань зажмурился.       Нежный, медовый, тонкий аромат османтуса был настолько ярким, что мгновенно наполнил собой небольшую гримерку. Он висел в воздухе сладким туманом, окутывал стены, оседал на зеркале, путался в пыльных шторах, уходил под потолок и, конечно, не мог не просачиваться под тонкую щёлку двери, указывая миру на его состояние. Да, у него вип-гримерка, никого постороннего в этот коридор не пропустят, за дверью застыл верный, всё знающий Да Бо. Но… тот гитарист-альфа? Ведь он находился где-то поблизости… Сяо Чжань подкоркой чувствовал его тяжелый, мускусный аромат.       Прислонившись к стене он попытался поймать ритм ровного дыхания, но вместо этого слышал лишь глухой, нарастающий гул в ушах. Между ягодиц стало горячо и влажно, в паху огненной змеей закручивалось пламя желания, а в груди завывала сирена паники. Вспомнив, что в его гримерке есть раковина, он нервно сдернул со лба идиотскую салфетку. Обжигающе холодные струи, что он яростно плескал себе на лицо, немного привели в чувство, охладили вскипающий мозг. Вот только с самим телом, с телом омеги, почувствовавшим альфу и требовавшем своего, вода, прими она даже состояние льда, ничего бы сделать не смогла. Это был призыв, идущий из глубины костей. И любая логика против него была бессильна.       Взгляд упал на забытый на диванчике телефон. Соблазн услышать родной голос был так велик, что в кончиках пальцев заныла предательская, ноющая слабость, требующая немедленно схватить трубку, прижать телефон к уху, услышать хоть слово. Но Сяо Чжань лишь упрямо мотнул головой, впиваясь ногтями в ладони до полумесяцев тонких следов, пока боль не ослабила вязкий туман желания.       Он понимал: лишь стоит услышать это короткое «Вэй?», произнесённое обволакивающим, бархатным, чуть хрипловатым голосом его мужа, — и шансов на продолжение, на успешное завершение рабочего дня у него не останется никаких. Только вот смысла в этом не было. Никакого.       Во-первых, Ван Ибо сейчас занят в рекламной съемке и нарушать чужой рабочий процесс, в котором задействованы сотни людей, из-за внезапной реакции тела на совершенно постороннего альфу Сяо Чжань не имел ни права, ни желания.       Во-вторых, он сам придумал, сам установил эти правила… Он сам обязал Ван Ибо безукоризненно следовать им. Правила, где на первом месте стоят профессионализм и их репутация, и уж точно не сиюминутные прихоти его непокорного тела. И до сих пор это отлично получалось. Течка приходила по расписанию и они кое-как умудрялись подстраивать свои графики под эти неудобства.       В-третьих, находясь на другом конце страны, помочь Ван Ибо ничем не сможет, лишь начнет переживать и корить себя, как всегда. Поэтому, Сяо Чжань, не имел никакого права обрушивать на любимого свой внезапный, неконтролируемый кризис.       Ведь ругать себя у Ван Ибо не было ни одной причины — он был самым лучшим мужем на свете, и Сяо Чжань уже давным-давно смирился со своей сущностью и был счастлив, что именно Ван Ибо раскрыл в нём то, что до него раскрываться не хотелось.       Да, когда-то Сяо Чжань отказывался верить в это. Он не просто отвергал проснувшегося в себе омегу, он сам с собой вел борьбу и делал это с таким рвением, будто от признания этого факта зависело не просто его счастье, а само право на существование. Даже собственное тело казалось вражеским бастионом, который необходимо подчинить. Но проснувшаяся сущность подчиняться на собиралась, и Сяо Чжань, кляня себя последними словами падал в объятия Ван Ибо, чтобы утонуть, раствориться в его чистой, честной, и даже какой-то детской, любви, стирающей сопротивление и страх.       Но это было давно.       Семь лет назад, сразу после окончания съемок, он сбежал в Японию. Не предупредил. Ничего не объяснил. Просто исчез. Паника накрыла так сильно, что казалось, он перестал соображать. Он был ошарашен. Ошарашен свалившимся на него чувством. Оно одновременно сводило с ума и притягивало. Давило, пульсировало, жгло изнутри. Оно было прекрасным. Но тяжелым, как глыба. А еще оно было цветным — слишком ярким, оглушительно громким, и безостановочно вкусным. И страшным.       Это было похоже на то, как если бы перед человеком, изнуренным долгой голодовкой, поставили торт. Не просто большой — огромный. Идеальный. Такой, какой нужен именно ему. И голодный не сможет просто попробовать — он будет хвататься за него руками, жадно заталкивать в рот, глотать, давиться, смеяться и плакать одновременно. Голод, жадность и отвращение переплетутся, пустота внутри переполнится, грозя разорваться. Но человек будет и будет есть, пока не упрется в свой предел есть — пока тело не взорвётся тошнотой, выплескивающей эту дикую жадность.       Именно это и произошло с Сяо Чжанем, когда в его жизни появился Ван Ибо. Вдруг, с мучительной и ослепляющей ясностью он понял, что тот Сяо Чжань, каким он сам себя знал и видел — это обман, фикция. И самое главное, самое пугающее, что тем Сяо Чжанем он больше быть не хотел. Тот мир — мир до Ван Ибо начал в одночасье казаться пресным, слишком ограниченным, узким. Неправильным. Ненастоящим.       Четыре месяца Сяо Чжань был этим самым обжорой, пытающимся проглотить целый торт после долгой голодовки. И он падал лицом прямо в нежный бисквит, слизывал крем с пальцев, забивая сидящего внутри него внутреннего цензора.       А потом ругал себе последними словами и отчаянно пытался сдерживаться. Пытался смотреть на эту сладость, на блюдечке положенную перед ним, с холодным равнодушием. Но… он был голоден. Голоден так, как не был никогда — его тело, его душа, измученные годами самообмана, уже не могли притворяться.       Поэтому его качало, бросало и крутило, как щепку, попавшую в мощный водоворот. Весь период съемок он провел, словно на американских горках, где вместо вагонетки было его сердце. То падая в тёмные ямы паники и отрицания, то закручиваясь в спирали головокружительного счастья, то взлетая в облака эйфории, то уходя в мертвую петлю отторжения. И сквозь весь этот водоворот нахлынувших эмоций его взгляд искал и, непременно, находил другой взгляд: по-взрослому заботливый и тревожный, по-детски счастливый, и такой чистый, что от всего этого хотелось кричать. Оставалось только плыть по течению. Потому что сил управлять этим безумным аттракционом у Сяо Чжаня не было.       Казалось, что если он уедет, если они расстанутся, то правильное решение найдется само. Стоит лишь сменить воздух, вырваться, спрятаться — и всё встанет на свои места.       И Сяо Чжань уехал.       В мозгу, ошарашенном новым чувством, ошарашенным новым собой, спасительным контрапунктом мерно звучала мысль — ровно и четко, как безупречный гроув ударника, который обязан держать ритм, какие бы соло не исполняли другие музыканты:       «Во всем виноват Ван Ибо. Я просто забуду его и опять стану прежним».       Эта мысль была якорем, за который Сяо Чжань цеплялся, не замечая, что давно уже утонул.       И проходили дни. Дни в разлуке. Долгие, вязкие, пресные, как переваренный рис.       Он подолгу медитировал — пытаясь вычистить из себя даже тень его имени.       Он сидел в горячих источниках и смотрел, как пар поднимается клубами и убеждал себя, что вместе с ним растворяется всё, что жгло внутри.       Он повторял новые роли — чужие слова, чужие интонации, чужие мысли, пытаясь примерить их на себя, как защитные маски, чтобы не видеть собственного осунувшегося, тоскующего лица.       Он даже пытался закрутить роман с постоялицей отеля, в котором поселился…       Он пытался стать прежним, с ужасом понимая, что это невозможно.       Его прежней оболочки больше нет — её сорвало вихрем по имени Ван Ибо. И теперь он остался голым, уязвимым и... по-настоящему живым.       Но принимать этого осознания Сяо Чжань не хотел. Казалось, стоит ему согласиться с новой правдой о себе — даже не публично, а просто тихонько, в глубине души, — и всё рухнет. Мир треснет по швам. Его карьера, его образ, его место в том хрупком стеклянном мире, куда он так отчаянно рвался, — всё рассыплется в прах.       Всё, что он выстроил, выстрадал, выточил в себе не взирая на боль и жесткий самоконтроль — исчезнет. И все титанические усилия, что он прикладывал, добиваясь признания, окажутся никчемной шелухой. Грязной тряпкой, об которую любой сможет вытереть ноги.       Он вернулся. Вернулся с одним-единственным, выжженным в сознании решением — покончить с этим раз и навсегда. Задавить в себе чувства, которые за четыре месяца съемок не только дали всходы, — они уже цвели, ядовито, безумно красиво, как растения-хищники, питающиеся его кровью. Он был настроен вырвать их с мясом, с болью, до последнего корня, засевшего у него внутри. Убедить себя в том, что все это лишь искусная игра, прописанный сценаристами фансервис, красивая ложь для камер. А то, что случилось между ними за кадром — помутнение, сумасшествие, досадная ошибка, о которой необходимо забыть.       Он как мантру твердил себе, что Ван Ибо младше, и это всего лишь вспыхнувшая страсть. Что это химия их персонажей, ничего более, лишь игра гормонов, подогретая мастерством перевоплощения. Что он, Сяо Чжань, никакой не омега, что все это — опасный, разрушительный бред, способный в одно мгновение сломать им жизни. Перечеркнуть всё, что они с таким трудом выстраивали годами. И кто, если не он — старший, рассудительный, обязанный мыслить здраво, должен был остановить этот вихрь, нажать на тормоза, оборвать безумие?       Но вместо этого… он бросился Ван Ибо на шею, и все его железные обеты, вся стальная логика, вся показная стойкость рассыпались прахом от одного единственного взгляда. Честного и глубокого, в котором не было ни расчёта, ни сомнения. И Сяо Чжань стоял, вцепившись в него, как в единственное спасение, давясь рыданиями, которые рвали грудь изнутри. Его плечи сотрясались, а спину грела тяжелая, уверенная ладонь. И этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы вмиг разогнать всех его демонов.       Они говорили всю ночь. Сначала нервно и торопливо, будто оба боялись не успеть сказать главное. Потом — тише, ровнее, пытаясь не только высказать свою боль, но и услышать другого. Между словами лежали паузы, которые были похожи на ночных мотыльков, которых было страшно спугнуть. Сяо Чжань то вскакивал и нервно мерил шагами огромную, полупустую квартиру Ван Ибо, то садился и упирался взглядом в пол. А Ван Ибо почти не шевелился. Он сидел и неотрывно смотрел на него.       И принял все условия. Не споря, не пытаясь возражать, не переубеждая — просто принял. И во всем поддержал. Принял его страх, его неуверенность, его желание спрятать их чувства, превратить их в тайну…       А Сяо Чжань выкатил кучу правил, за которые он цеплялся, как за спасательный круг. Сотню «но», на которых он был готов продолжать отношения. Ван Ибо согласился, молча накрыл своей ладонью его почему-то потную ладонь. Сяо Чжань помнил, как от этого прикосновения внутри вдруг стало тише. Как будто Ван Ибо вынул из него тугую, давящую пружину. Помнил, как поднял глаза и встретился взглядом со спокойными, глубокими, как ночные озера, глазами Ван Ибо. И в них была только любовь, он был переполнен ей до краев. Помнил сказанные им слова; его голос, низкий, хриплый от тех волнений, которые Сяо Чжань заставил его пережить:       — У меня нет будущего — если оно без тебя. А для тебя… ради тебя… рядом с тобой — я сверну любые горы.       И после этих слов, сказанных с оглушающей, почти пугающей прямотой, Сяо Чжань упал в руки Ван Ибо уже совсем в другом качестве. Всё, что было до этого — вся неуверенность, вся ложь, вся броня, все попытки убежать от самого себя, рассыпались в пыль, развеянную свежим ветром. Он больше не был актером, играющим роль. Не испуганным кроликом, забившимся в угол собственного страха. В тот миг когда слова Ван Ибо пронзили его насквозь, в груди вдруг стало удивительно тепло, и Сяо Чжань наконец-то выдохнул. Он принял себя. Отпустил. И родился заново — омегой, предназначенным только для одного-единственного человека.       И за все эти годы, что они провели вместе — ну, если те крохи украденного времени можно было так назвать, — он ни разу в Ван Ибо не усомнился. Пусть им было трудно, приходилось скрываться и никогда не показываться вместе на публике, пусть они проводили вдвоем чудовищно мало времени, пусть иногда ходили практически по лезвию ножа, но… несмотря на все это, Сяо Чжань был счастлив! По-настоящему, до боли в груди, до сияющей улыбки, до горячих слёз, которые всегда удавалось сдержать. И знал, что его любимый счастлив тоже.       Но в минуты, подобные этой, дурацкая фраза: «Во всем виноват Ван Ибо!» — хоть на мгновение примиряла с реальностью и давала выброс негодованию, бушевавшему внутри.       Трусы уже липли к коже — еще чуть-чуть он испортит дорогущий сценический костюм. Сердце колотилось как бешеное, воздуха не хватало, ноги дрожали. Ощущения были сильными и вполне объяснимыми — будь Ван Ибо рядом. Но он был на другом конце страны, а у Сяо Чжаня сзади влажнело, пульсировало и ныло. Запах османтуса, скорее всего, уже просочился в коридор, у него было назначено интервью, отменить которое не было никакой возможности и самым сильным, почти животным желанием было сейчас увидеть на пороге гримерки Ван Ибо. И сначала запустить в него чем-то тяжелым, чтобы выплеснуть всю свою тоску по нему, всю боль постоянной разлуки, всю нетерпимость того состояния, в котором Сяо Чжань сейчас оказался, а потом прижаться и обвить его собой так крепко, чтобы слышать, как колотится у него сердце, как бьются под кожей вены, потоками несущие кровь, уткнуться носом в его запаховые железы и дышать-дышать-дышать им, пока не станет хорошо и сладко.       Телефон пикнул принятым сообщением, но Сяо Чжань, игнорируя звук, уверенно схватил свой дорогущий шопер, лежащий на другом краю дивана. Руки не слушались и дрожали и потребовалось время, чтобы непослушные пальцы могли нашарить в кожаных недрах маленький серебристый блистер. Легкий, едва слышный щелчок, и две белые таблетки выкатились на дрожащую ладонь. Они будто светились на фоне покрасневшей кожи. Собрав их с ладони сухими горячими губами, он сглотнул, не запивая — горло дернулось, мышцы шеи болезненно напряглись.       Он знал, что эффект будет мгновенным — будто кто-то резко перекроет кран, несущий по венам эту бешеную, пьянящую химию омежьей сути. И знал, насколько такой ударный способ справиться с внезапной феромоновой атакой вреден для здоровья. Но выбор был сделан уже давно и сейчас не время было его пересматривать.       И что бы его тело сейчас ни вытворяло, как бы оно не ныло и не требовало необходимого, встретиться с Ван Ибо он сможет только через неделю. И продлится эта встреча всего два дня. Два дня, выкроенных в их бешеных графиках — два дня его течки. Коротких, как вздох, и жарких, как горнило. Слишком коротких, чтобы утолить эту изнуряющую, многомесячную жажду. Слишком жарких, чтобы погасить бушующее в них пламя. Оно лишь еще больше раскалится, оставив после себе пылающие сердца и острую боль новой разлуки.       А после этой ночи Ибо умчится в горы, или на гоночный трек, или на очередной показ в Европу… а Сяо Чжань погрузится в очередные съемки, о которых он знает так мало, что внутри всё сжимается от бессильной ярости. В такие моменты ему хочется уволить и менеджера, и директора, а лучше — разогнать, к чертям, всю свою студию и бежать. Бежать, куда глаза глядят, в тишину и забвение, где нет ни контрактов, ни обязательств, ни необходимости постоянно держать лицо, ни этого вечного, выматывающего давления, от которого, кажется, вот-вот лопнет душа.       Ровно через десять минут, нацепив на лицо легкую, чуть ироничную улыбку, Сяо Чжань выпорхнул из гримерки и едва кивнул Да Бо, стоящему у стены в ожидании своего босса, как верный страж. В этом коротком пересечении взглядов мелькнуло мгновенное, почти нечитаемое для посторонних понимание — вопрос и ответ одновременно., тихое подтверждение того, что он справился.       От той животной паники, что разрывала его изнутри десять минут назад, не осталось и следа. Две таблетки сделали свое дело — выжгли все лишнее, оставив лишь кристальную ясность ума и приторную сладость османтуса на языке.       Теперь он был не дрожащим омегой, не заложником внезапно накатившей волны, а блистательным Сяо Чжанем — брендом, звездой, живой иконой, которой поклоняются миллионы. Каждое движение было выверенно, каждая улыбка — сияющая, идеальная. И Да Бо, отводя взгляд и делая вид, что погружен в рабочие мысли, был тем единственным, кто знал цену этой безупречной трансформации.       Волосы Сяо Чжаня блестели, будто к прическе приложил руку лучший стилист, рисуя последние, самые яркие штрихи. В глазах сияли те заинтересованные огоньки, что, казалось, для Сяо Чжаня нет на свете ничего увлекательнее, чем эта беседа. Они вспыхивали ярче, когда журналистка пыталась пошутить, и затуманивались игривой загадочностью, когда вопрос касался чего-то личного, оставляя за собой лёгкий шлейф звездной тайны, который манил и интриговал.       Сяо Чжань был профессионально приветлив, открыт именно до той черты, которая так пленит журналистов, заставляя каждого верить, что вот именно его микрофон — тот самый, перед которым звезда готова приоткрыть душу. Он не врал. Он просто позволял им видеть то, что они так отчаянно хотели в нём разглядеть.       ***       Действия таблеток хватило всего на несколько часов — такого с Сяо Чжанем ещё не случалось. Конечно, зная их «выжигающее» действие, принимал он их редко, тайно. В них возникала необходимость всего несколько раз, когда им с Ибо приходилось расставаться прямо в период течки. Ну тогда ладно. Там все понятно. Тогда гормоны бушевали по расписанию. Да и грех жаловаться — его течка длилась всего один-два дня и была вполне контролируемой. И уж если приходилось втихушку пить эти «термоядерные» таблетки, то они стирали омежью сущность практически подчистую, превращая Сяо Чжаня на пару недель в почти фригидное существо, больше похожее на робота, чем на человека. Эти «чудо»-таблетки однажды, за кулисами одного из бесчисленных благотворительных концертов, посоветовал ему такой же скрытый омега — приятель и коллега, чей голос разносился в высоту трелями райских колокольчиков.       Это походило не на дружеский жест, а на передачу некоего тайного знания от одного заключенного к другому, молчаливое «братство по несчастью», где не нужны слова, чтобы увидеть своего, чтобы понять. В этом мгновении промелькнуло тогда что-то тяжёлое. Наверное, негласное признание в собственной уязвимости: они оба знали, что за их безупречной репутацией, за сияющими улыбками прячется страх. И хрупкое равновесие их сущностей, скованных обязанностями и природой.       Сяо Чжань тогда только усмехнулся — устало, с горькой иронией, которая появляется, когда понимаешь, что выбора нет, — но рецепт сфотографировал и сохранил.       Конечно, Ван Ибо об этих таблетках ничего не знал. Он и представить не мог, что его Чжань-гэ изредка приходится прибегать к приему химии, лишь бы сохранить перед камерами лицо, удержать маску, когда внутри бушует пламя. А узнай он — и не было бы Сяо Чжаню покоя. Сметя всё на своём пути, не слушая оправданий, ломая стены, контракты и расписания, не заботясь о том, что их может поймать случайная камера какого-то охотника за скандалами, любителя подзаработать на горячем, Ван Ибо потащил бы его по всем врачам и не успокоился бы, пока не убедился, что с его здоровьем всё в порядке. Он бы сжёг этот фармоконцерн своим гневом, рожденным беспомощностью и страхом.       Но Ван Ибо, хвала Небу, ни о чём не знал. Таблетки был выпиты — но их действие улетучилось слишком быстро. Сяо Чжань чувствовал себя пламенем, который кто-то попытался присыпать песком, заставил тлеть тихо, без огня и дыма. Но стоило дунуть ветру — и пламя взвивается с новой силой, яростное, жгучее, неукротимое.       Возбуждение накатило вновь, выжигая жалкие остатки самоконтроля. Оно было внезапным и опаляющим, словно внизу живота взорвалась миниатюрная звезда, и теперь её раскаленное ядро, тяжелое и пульсирующее, прожигало его изнури, лишая хоть какой-то опоры. Сердце забилось с такой неистовой силой, что каждый удар отдавался в висках настырным боем, заглушая все прочие звуки. И сквозь этот грохот он всё равно слышал собственные шаги — беспорядочные, нервные, торопливые. Он метался по номеру, словно зверь в клетке, не видя ничего, кроме навязчивой цели, посланной ему древним, первобытным кодом внезапно проснувшейся сущности.       Руки, жившие собственной жизнью, хватали всё, что попадется под пальцы: подушки, валики, пледы, полотенца, одеяла — всё это летело на пол, складываясь в беспорядочную, но почему-то единственно правильную форму. Мягкая гора росла у дальней стены в спальне, будто зовя, обещая покой, безопасность, хоть каплю облегчения. Он и сам не понимал, что пытается построить — убежище или алтарь, место, где можно спрятаться, или место, где бы хотелось сгореть.       И лишь после того, как это странное место было построено, а в отельном люксе осталась только мебель, Сяо Чжань выдохнул — тяжело, с надрывом, уже понимая, что от течки никуда не деться и ему придется провести с ней ночь. Тяжелую, пустую, страшную, больную… Он сорвал с себя опостылевшую, пропахшую сладостью возбуждения и каплями горячего пота рубашку и швырнул её прямо на пол. Ткань белой кляксой упала на темно-зеленый ковер, становясь частью этого стыдного ритуала.       Голова кружилась — воздух в номере стал густым и сладким, как патока. С каждым вдохом лёгкие наполнялись тягучим жаром, от которого мутнело в глазах. Он чувствовал, как его собственный, обычно ненавязчивый и нежный аромат османтуса, с каждой минутой набирает голодную силу, становится плотнее, насыщеннее, будто чья-то невидимая, жадная рука непрерывно подмешивает в него удушающе сладкий запах лилии и мёда.       Запах оплетал всё вокруг, оседал на коже, на мебели, на стенах. Он пропитывал подушки, кучей сваленные на полу. Теплый, влажный, живой, он превращал комнату в парник, нахождение в котором опьяняло и мутило разум. Его тело откликалось на собственный запах. Само против его воли — и это было страшно и сладко одновременно.       Сяо Чжань бросился к гардеробной, где спрятались несколько чемоданов, с которыми он обычно отправлялся в путь.       — Где? Где она? — стонал он, в панике перерывая разложенные на полках вещи и чувствуя, как к горлу подкатывает удушающая тошнота. Пальцы не слушались, фиолетовые круги перед глазами не давали нормально видеть — вся одежда, висевшая на плечиках и скомканная дрожащими пальцами, плясала перед ним разноцветной радугой, а нужная вещь никак не находилась.       Он задыхался — казалось, в грудь совсем не поступает воздух. Да и как он мог, если был вязким и липким, как сироп. Пот стекал по вискам, бежал по щекам, падал с подбородка горячим крупными каплями.       — Где она? — голос сорвался на хрип. — Я же не мог… не мог её забыть…       Он рухнул на колени, вцепился непослушными пальцами в застежку чемодана, чувствуя, как колотит всё тело — от страха, от жара, от надвигающейся волны, которую было уже не остановить. Металлическая молния под его пальцами заела, а потом лязгнула слишком громко — этот звук противно резанул по ушам, и Сяо Чжань зарычал от бессилия.       Искомое нашлось в одном из чемоданов — да и правда, он никогда бы не позволил чужим рукам горничных прикоснуться к этой вещи, пусть даже та и была запаяна в бумажный зип-пакет. Пальцы дрожали, когда он достал её, будто боясь, что та раствориться в воздухе, лишь стоит прикоснуться.       Хрипло выдохнув, он резким движением разомкнул застежку, и, не раздумывая, нырнул лицом в тёмное нутро, с жадностью втягивая носом воздух. Запах — такой родной, густой и теплый, обрушился на него прохладной волной.       Ван Ибо.       Его естественный аромат — глубокий, чуть терпкий, с легкой нотой сандала и кожи, прорезал сладкую пелену, которой был окутан номер.       Мир будто остановил свою бешеную пляску, очертания вещей стали резче. Легкие, только что страдающие от недостатка воздуха, наполнились им до краёв. На секунду показалось, что это дурной сон, что стоит вдохнуть ещё раз и он очнется, и рядом будет Ван Ибо, и всё придет в норму.       Но желанный, родной аромат запустил другую, столь же мучительную реакцию. Там, где сидела удушающая паника, теперь запульсировало горячее ядро жара. Между ягодиц мгновенно стало горячо и влажно — тело, узнав запах своего альфы, мгновенно раскрылось, готовое к принятию. По внутренней стороне бедер, предательски обнажая его сущность, побежали влажные, липкие дорожки.       Вышагнув из прилипающих к ногам джинсов, Сяо Чжань выхватил из пакета футболку Ибо и трясущимися руками натянул ее на себя. Тонкая ткань, пропитанная запахами его альфы — сандалом, потом и чем-то неуловимо своим, домашним, уютным, — мгновенно прилипла к влажной коже, словно его объятие. И этого оказалось достаточно. Судорожный, обжигающий спазм пронзил низ живота, заставив Сяо Чжаня резко согнуться. Он представил горячие, шершавые ладони на своей пояснице, силу тела Ван Ибо, вжимающего, вдавливающего его в матрас, тяжесть и каменную упругость его готового, налитого члена…, и под напором этого образа внутри всё перевернулось. Мягкие ткани в глубине его тела судорожно сжались, выжимая наружу новую порцию густой, душной, пахнущей османтусом смазки. Внизу живота всё стянулось в тугое, болезненное, пульсирующее ядро желания, от которого дрожали и подкашивались ноги. Он попятился и рухнул прямо в центр своего гнезда, в эту беспорядочную крепость из подушек, пледов и одеял. Хвала Небу — те пахли лишь чистотой, ничьи чужие запахи не отвлекали, не утаскивали от Сяо Чжаня аромат его Ибо, которого и так было ничтожно мало, чтобы утолить этот огонь.       Из горла вырвался высокий, жалобный стон, когда вздрагивающие, липкие от смазки ягодицы коснулись грубого, туго набитого валика диванной подушки. Шершавая ткань обожгла воспаленную кожу, тронула распухший, жаждущий вход. И это стало последней каплей. Сяо Чжань выгнулся дугой и, рыдая, стал тереться об него, как обезумевшая, мучающаяся в течке кошка. Каждое движение скручивало в мусор самоуважение и било током по нервам, обещая ложное облегчение и тут же оборачивалось новой волной пустой, неутолённой боли.       — Дурак! Самодовольный, безнадёжный дурак, — шипел Сяо Чжань, проскальзывая ягодицами по жесткому валику. Мысли метались в сознании, сливаясь с проклятиями, которые он швырял сам в себя. Он снова проигнорировал настойчивые, почти навязчивые напоминания Ван Ибо, и оставил дома «замену» — внушительного размера дилдо, отлитое из мягкого, но упругого силикона по точному, до мельчайшей выпуклости, слепку его альфы.       «Возьми, баобэй, на всякий случай. Я не хочу, чтобы ты мучился».       А он… лишь усмехнулся и с присущим ему глупым упрямством оставил чёрный футляр дома, засунув в самый дальний ящик.       «До такого я не опущусь, — думал он тогда почти с отвращением. — Мне нужен только ты, а не резиновая замена. Я справлюсь».       Справлялся. Вот именно так. Влажной, дрожащей тряпкой, терзающей себя о диванную подушку.       Судорожно вздохнув, он натянул на лицо подол футболки, надеясь что родной, манящий запах поможет справиться с этим приступом безумия. Но аромат быстро выветривался и был почти призрачным. Ягодицы горели огнем — красные, воспаленные от трения о грубый гобелен. Нервные, непослушные руки предательски скользнули вниз, пробежались по влажному, каменному прессу. Напряженный, горячий член дергался и ныл — его дрожь отдавалась болью внизу живота. Сяо Чжань со стоном, полным отчаяния, опустил на него трясущуюся ладонь.       Сейчас он ощущал его в полной мере — это двойное проклятие собственной природы, с которым только Ван Ибо и мог совладать.       Спереди — член стоял колом, требуя жёстких, быстрых движений и короткой, стремительной разрядки. С него стекали тягучие, белёсые капли, оставляющие на коже следы, похожие на плевки.       А сзади… Сзади, глубоко внутри, дрожала и пульсировала та самая ненасытная пустота. Она умоляла о проникновении, раздвигающем горячие, гладкие стенки, из которых сочилась омежья сладость. Она жаждала тяжести, распирающего чувства полного заполнения, когда всё внутреннее пространство без остатка занимает чужое — родное естество.       Он сжался в комок, пытаясь спрятать и то, и другое — и ненасытную пустоту внутри, и жгучее требование снаружи. Но это было так же бесполезно, как пытаться остановить руками прилив. Волна накатила снова, смывая стыд и волю. Осознав, наконец, что так просто остановить всё это не удастся, Сяо Чжань, сдавленно рыдая, подставил ко входу сложенные вместе три пальца и, прогнувшись в пояснице, рывком насадился на них. С губ сорвался судорожный вздох облегчения. Мышцы послушно, почти благодарно, приняли в себя даже эту малость, смыкаясь вокруг жалкой замены. Но это было единственным, что Сяо Чжань сам себе мог предложить.       Левой рукой он трахал себя, делая короткие, неглубокие тычки, пытаясь заглушить внутреннюю пустоту, а правой — яростно и безжалостно дрочил, надеясь бешеным темпом ускорить конец этой мучительной, стыдной пытки.       Зажмурившись, сжавшись креветкой, он хрипло застонал. Тело пронзила стремительная, острая стрела наслаждения, лишенная всякой радости. Кулак, сжимающий воспаленную головку, испачкала белёсая жидкость, а сзади, в такт судорожным сокращениям, полилось горячее и густое, нежно пахнущее османтусом и липовым медом.       Оргазм был коротким и пустым. Не триумфом, а капитуляцией — унизительной и стыдной, оставляющей после себя не удовлетворение, а горький осадок и дрожь в руках и коленях. Но даже это было благом. Это был единственный выход, позволяющий хотя бы пару часов отдохнуть, не чувствовать, как тело будто решило само себя сжечь изнутри. Возможно, даже упасть в неспокойный, горячечный сон, чтобы проснувшись… повторить это снова. Выбора было немного: или так — пусто и жалко, или снова принимать «чудо»-таблетку, убивая в себе омегу, или стойко терпеть, чтобы через пару часов слечь с лихорадкой, из которой будет выбраться гораздо сложнее, чем пережить пару дней не вовремя начавшейся течки.       Сяо Чжань откинулся на подушки и стал громко, глубоко дышать, втягивая воздух полной грудью, как учили на курсах медитации, которые он когда-то посещал. «Сосредоточься на дыхании, — говорил инструктор. — Оно — якорь в бушующем море мыслей». Да, наверное так, только вот его море было слишком глубоким, а якорь слишком легким, чтобы его удержать.       Небо! Как давно это было…       Сяо Чжань тогда учился на третьем курсе в университете и встречался с девушкой. Он не думал тогда ни о славе, ни о миллионной армии фанатов, не мог даже вообразить тех денег, что сейчас зарабатывает за один проект. Тогда он и представить себе не мог, что является скрытым омегой.       Да, у него была девушка, и он, кажется, даже хотел познакомить её с родителями. Возможно, — нет, скорей всего, — она бы им очень понравилась. Мама начала бы строить далеко идущие планы. Девушка стала бы частой гостьей в их небольшой чунцинской квартире, они бы с мамой стояли у плиты, тушили карпа и готовили мапо-тофу, и от аромата сычуанского перца у них бы слезились глаза. А когда бы Сяо Чжань закончил университет, они бы сыграли простую и шумную чунцинскую свадьбу. И потом жили бы… просто жили. Как-нибудь, наверное, жили. Не зная ни взлётов на самые вершины, ни падений в самые тёмные бездны. Не зная ни всепоглощающей страсти, ни этой стыдной, сжигающей боли.       А он бы медленно сходил от этой жизни с ума.       И сейчас, оглядываясь назад, он понимал — хорошо. Хорошо, что с девушкой он успел расстаться так и не познакомив её с родителями и не успев испортить ей жизнь. Мысленно он желал ей всего самого светлого. Возможно, у нее уже давно есть муж и смешной карапуз, а может быть, даже забавный, коротколапый корги, с которым они гуляют в парке. Сяо Чжань от все души надеялся, что так оно и есть. Что её мир прост и ясен.       Так странно — даже имени той девушки Сяо Чжань не помнил. Всё, всех перекрыл для него один человек. И этот человек стал для него всем. Стал его миром. Его тайной. Его болью. Его невообразимым, единственным, всеобъемлющим счастьем.       Медитативное дыхание не помогло. Слезы всё-таки выплеснулись, и сами собой полились из глаз. Горячие, соленые, они смывали тонкую плёнку стыда с души и давали ей хоть какое-то право на разрядку. Тыльной стороной ладони, по-детски, Сяо Чжань стирал их с лица, и по-детски же прятался в подушках, зарываясь носом в их упруго-мягкие бока, которые сейчас заменяли ему желанные объятия. Объятия лишь одного, в чьих сильных, тёплых и таких надежных руках он жаждал оказаться больше всего на свете.       Они переписывались сегодня — ровно как и всегда.       Когда хоть один из них был относительно свободен и не скован прицелом камер, пальцы сами собой искали телефон, чтобы набрать хотя бы несколько фраз. Неважных. Смешных. Глупых. Серьёзных. Это был их собственный, тайный язык, их система жизнеобеспечения, их протянутые по воздуху невидимые красные нити, которые, несмотря на тысячи километров, оставались натянутыми и прочными, связывая их пульсы в единый ритм.       «Я здесь… Я рядом, даже если далеко… Просто посмотри на луну, я сейчас смотрю на неё тоже… Оденься потеплее, на улице похолодало… Ты опять кашляешь? На полочке в ванной я оставил тебе лекарство, которое дала мама. Обязательно поешь… Если не спится, то просто позвони. Я буду громко дышать, как будто я рядом, и ты заснешь…       Люблю тебя… люблю тебя… люблю тебя…»       Эти слова были не просто знаками на экране. Это были прикосновения, которые они не могли позволить себе при свете дня. Это были поцелуи, недоступные для жадных вспышек камер. Это были признания, которые перекрывали все крики беснующейся толпы.        Сколько за эти годы было их написано, этих тёплых и таких нужных слов? Тысячи. Десятки тысяч. Целая вселенная, созданная ими двумя в те бесконечно длинные дни и ночи, когда они были в разлуке.       И сегодня всё было так же — фразы, написанные на бегу, но такие искренние в своей бесконечной заботе, залетали в ленту яркими светлячками, оставляя на лице мягкую улыбку и укрепляя способность ждать. Лишь перед интервью Сяо Чжань не посмотрел в телефон, здраво рассудив, что после таблеток, с глазами, пустыми и холодными, как льдинки, он не имеет даже права их читать. Всё то теплое и живое, что написал ему Ибо, он тогда просто не понял бы, не почувствовал так полно, как того заслуживали эти слова.       Они никогда не переживали, если сообщения подолгу оставались без ответа. Каждый понимал: в том безумном графике, в котором они существовали, в вечном водовороте событий и в людском море, которое бурлило вокруг них, они должны быть предельно осторожны. Их связь была похожа на глубоководный кабель, которого не видно на поверхности, но энергия в нём такая, что способна справиться с любыми штормами.       Их критической точкой, а ещё и личным полюсом покоя, был поздний вечер, когда до нового дня оставалось пятнадцать минут. В это время они созванивались с видео. Созванивались всегда. Это было не просто правилом. Это был их закон, который был слеп к расстояниям, часовым поясам, личной занятости или усталости. Даже если кто-то был за границей и жил совсем по другим часам — это не имело значения. Важно было именно китайское время. Точка синхронизации в разорванном пространстве.       Ван Ибо как-то звонил ему, вися на скале — потому что в Канаде, где он работал в те дни, было хоть уже и не раннее, но всё-таки утро. И Сяо Чжань, чувствуя, как седеет от ужаса, затаив дыхание наблюдал на экране не только любимое, восторженное и обветренное лицо, но и серый, каменистый утес на заднем плане, слышал вечер, вырывавший из трубки все слова, сказанные Ибо. Оставляя только главные: «Я тебя люблю» и «Я здесь».        А Сяо Чжань тогда только заселился в Шанхайский отель, чтобы завтра начать работу над новым большим проектом, который должен был продлиться чуть больше четырех месяцев. А теперь он почти закончен, осталось доснять всего несколько сцен…       — Чёрт! — Сяо Чжань как ошпаренный выскочил из своего мягкого подушечного кокона. Время, этот равнодушный диктатор, вышло из тени и нанесло свой удар. Он совсем забыл о нём, утонув в пучине своих ощущений.       Чтобы Ван Ибо увидел его в таком состоянии… об этом не могло быть и речи. Это ужасное, это отвратительно-жалкое нечто просто не имело право показываться ему на глаза. Стоило Ван Ибо увидеть его таким — размазанным, дрожащим, воняющим собственной слабостью, — и он тут же примчится к нему, наплевав на все обязательства и контракты. Наплевав на последствия…       Сяо Чжань судорожно заметался по номеру, пытаясь одновременно и стянуть с себя футболку Ибо, которая мгновенно выдаст его, крикнув об его состоянии, его отчаянии громче любых слов, и найти непонятно куда запропастившиеся трусы; пригладить взлохмаченные, как гнездо глухаря, волосы и стереть с лица всё ещё бежавшие по щекам слезы. Он был похож на паука, попавшего в собственную паутину, — чем больше дёргался, тем запутывался ещё сильней.       Но было, конечно, поздно.       Телефон, брошенный на кровать, завибрировал настойчиво и непреклонно. Не ответить было нельзя. Молчание было бы тем самым сигналом бедствия, который Сяо Чжань так отчаянно пытался скрыть.       Так и не успев хоть сколько-то привести себя в порядок, Сяо Чжань, сжавшись от стыда и предвкушения, оставил тщетную борьбу. Он медленно опустился на пустую, стыдливо-оголённую кровать и, проигнорировав видео, нажал на обычный разговор. Хоть какая-то защита, хоть тонкая ширма.       — Чжань-гэ, привет, — лизнул кожу бархатистый, низкий голос.       Сяо Чжань зажмурился. Ван Ибо ходил по номеру — изображение слегка подрагивало от его неторопливых шагов. Он был до невозможности лохматый, — Сяо Чжань ещё не успел привыкнуть к его новой прическе, — наверное, ему просто не хватило на это времени. И каждый раз, глядя на него с экрана, кончики пальцев немели от желания прикоснуться к этим мягким волосам, подушечками пробежаться по тёплому затылку, ощущая, как упругие кудряшки цепляются за кожу, не желая отпускать.       «Держись. Просто дыши. Он ничего не видит», — приказал сам себе внутренний голос.       А Сяо Чжань видел. Видел только правую сторону любимого лица: чуть припухшую щеку, тающую в полумраке комнаты, краешек губ, способных свести его с ума лишь лёгким касанием, правое крыло носа, прищуренный, внимательный, скошенный к экрану взгляд. И кудряшки, кудряшки, кудряшки, которые Ибо постоянно поправлял свободной рукой.       — Привет, — Сяо Чжань кашлянул, пытаясь громким звуком перепилить дрожащую нить собственного голоса. Сжав левой рукой край матраса, он прокатил под пальцами шершавую кромку, которая грубо ощущалась даже сквозь ткань простыней.       — Гэ, у меня нет видео, — голос Ван Ибо звучал спокойно, но в нём проскальзывала знакомая, упрямая нота. — Подожди, перезвоню.       — Нет, нет, Бо-ди, — выдохнул Сяо Чжань, молясь всем богам об одном: «Только бы не догадался. Только бы не услышал в голосе эту дрожь. Это предательское дыхание. Эту немую мольбу».       Собрав в кулак всю свою волю, Сяо Чжань нарочито громко зевнул.       — Давай так, без видео... Я уже засыпаю. Устал. Ты как?       Сяо Чжань не лгал. Он выставлял щит. Щит — не против Ван Ибо, а против самого себя. Против собственной неумелости справиться со своим обезумевшим телом. Против своего стыдного, жалкого вида. Щит, чтобы Ван Ибо не поранился об его вывернутое наизнанку нутро.       Камера резко качнулась и придвинулась к самому лицу Ван Ибо. Оно заполнило собой весь экран, вытеснив всё остальное, став для Сяо Чжаня единственной вселенной.       Ван Ибо мягко улыбался. Тени под глазами выдавали усталость, от чего веки чуть опустились, но взгляд из-под полуопущенных ресниц был настолько сосредоточенным, настолько наполненным безраздельной нежностью, что Сяо Чжань, закусив нижнюю губу до металлического привкуса крови, с трудом сдержал готовый вырваться хриплый, надсадный стон.       — Я…? — голос Ван Ибо на секунду замер, стал тише и глубже. — Устал, да. Наверное…       Камера дернулась, а потом отъехала дальше, показывая то, что сейчас Сяо Чжаню видеть было ну никак нельзя.       Одетый только в уютные, домашние штаны, сползшие почти до тазовых косточек, обнаженный по пояс, Ван Ибо опустился в кресло. На маленьком столике перед которым стояла огромная чашка, из которой поднимался пар. Сяо Чжань прекрасно знал, что сейчас находится в этой чашке — Ван Ибо заварил на ночь тот самый травяной чай, который Сяо Чжань велел ему пить от кашля. Он послушно выполнял всё, о чём Сяо Чжань его просил. Даже в таких мелочах.       И именно эта картина — его Ибо, такой родной, такой домашний, такой уязвимый в своем послушании, такой невероятно сильный и цельный, такой желанный, просто необходимый, как воздух и… такой сейчас недоступный — вонзалась сейчас в Сяо Чжаня больнее любых ножей, просто крича о его неправильности, его слабости, его животной, унизительной потребности быть сейчас под защитой своего альфы.       — Я… очень соскучился по тебе, бао, — тихо сказал Ван Ибо. И от искренности в его голосе хотелось выть. — Прости меня… Я безумно устал жить без тебя.       — Я тоже, — сдавленно, едва выжимая из себя воздух, произнес Сяо Чжань. Он не мог оторвать взгляд от экрана. Он следил, как плавно играют мышцы на плече Ван Ибо, когда тот медленно поднёс ко рту дымящуюся кружку и сделал аккуратный глоток. Его взгляд прилип к яркой родинке, сидевшей на стрелке ключицы, будто поставленной там специально, чтобы сводить его с ума. Он ловил вздрагивание кадыка на крепкой, длинной шее, отслеживал быстрое движение языка, слизнувшего с нижней губы каплю влаги. Каждое микроскопическое движение на том конце разговора отзывалось в его теле мгновенным, жгучим, электрическим разрядом. Нервы, будто оголенные провода, загорались один за другим, скручиваясь внизу живота в тугой, болезненный узел желания, голода и невыносимой тоски.       С отчаянием, совсем не удивившись, Сяо Чжань почувствовал, как между ягодиц, пачкая белоснежную простыню, опять течёт горячее и густое. Как спальню вновь обволакивает сладкий пьянящий запах. Он рефлекторно, до боли, напрягся, сжав и ягодицы, и ноги, пытаясь запереть внутри и стыд, и желание. Но это нисколько не помогло — новая, обильная порция смазки вырвалась наружу, а горячий, пульсирующий вход жалобно сжал пустоту, требуя заполнения, требуя его.       С губ Сяо Чжаня сорвался тонкий, надтреснутый стон, больше похожий на плач загнанного в угол зверька.       — Как тебе… мой чай? — выпалил он первое, за что уцепился горячечный мозг. Чай. Не «я умираю». Не «помоги». Не «приезжай». Чай.       — Чай…? Твой чай…? — вопрос, казалось, поставил Ван Ибо в полный тупик. Его брови взлетели вверх, а глаза забегали по сторонам, видимо, в поисках того самого чая, о котором спрашивал Сяо Чжань. — Чай. Да… Гадость, — он на секунду завис, а потом сморщился, и это было так знакомо, так по-домашнему, что на глаза Сяо Чжаня накатили слезы. — Гадость, но я к нему уже привык, бао. И… я не кашляю вообще.       Хвала небесам! — внутренне выдохнул Сяо Чжань, чувствуя, как по спине растекается ледяная волна облегчения.       Ван Ибо не расслышал. Ни о чём не догадался. И вёл себя совершенно обычно.       Пока…       Но уже и это было огромной удачей — видимо он действительно очень устал, раз не заметил такого явного призыва. Он не заметил ни сдавленного стона, ни учащенного дыхания, ни того, как голос Сяо Чжаня истончился до почти призрачной нити.       Ван Ибо всегда был удивительно честным. Он бы не стал хитрить, давая возможность Сяо Чжаню сохранить лицо. Он предпочитал смотреть на мир прямо. А Сяо Чжань знал, что только он сам и является для Ван Ибо всем миром, и если бы он заподозрил неладное, то его взгляд бы стал настойчивым и острым, как шило. Ван Ибо не отпустил бы его, пока не докопался бы до сути, не разобрал бы его по косточкам, как конструктор Лего, чтобы собрать заново.       Но сейчас… он ничего не понял. Его голос звучал ровно, спокойно и мягко. Немного устало. Наверное, он хотел поскорее лечь в кровать.       «Он не видит меня. А по голосу непонятно…» — быстро мелькнуло в голове.       — Потому что… это… — шумно выдохнув, Сяо Чжань устало упал на голый матрас, спелёнатый в белоснежную простынь, как личинка огромного плоского жука. На коже выступила ледяная, липкая испарина, но тело изнутри пылало и ныло, дёргаясь в нетерпеливом, ожидающем танце. Рука сама собой скользнула к приоткрытому, пульсирующему входу, из которого толчками, в такт бешеному стуку сердца, выплескивалась горячая и тягучая, словно мёд, смазка. — Очень хорошее… средство…       Сяо Чжань уже плохо понимал, что говорит. Его сознание расплывалось, как акварель по мокрой бумаге, а внутренности горели так, будто его, как барана, жарили на вертелах…       Единственным якорем сейчас оставался Ван Ибо. Возможность видеть его. Хотя бы так… Пусть хотя бы так. Он был сейчас его наркотиком. А Сяо Чжань мучался сильнейшей, унизительной ломкой. От которой спасением был только он.       — Не подключишь видео, баобэй? — Ван Ибо откинул голову на спинку кресла, выставив на показ свою длинную, сильную шею. Как бы Сяо Чжань хотел сейчас её облизать, найти языком следы своей метки, прикусить кожу, чувствуя, как аромат Ван Ибо, сама его сущность, просачиваются через этот укус, проникают в него и навсегда смешиваются с его сутью.       Он уронил камеру себе на лицо — видеть то, что то ли случайно, то ли специально вытворял Ван Ибо было невыносимо. Невыносимо для Сяо Чжаня. Для того состояния, в котором он сейчас находился.       Потому что… ничего такого Ван Ибо не вытворял. Вообще-то.       Рывком прижав голову к плечу, задыхаясь в сладком, удушливом тумане собственного возбуждения, которое выплескивало его голодное тело, Сяо Чжань стал тереться об него подбородком, пытаясь достать до того самого места. Его метка, спрятанная почти в самой подмышке, чесалась и ныла, требуя обновления. Пальцы, опять нашедшие горячую дырку и судорожно дергавшиеся в горячей пустоте, были даже не жалкой заменой, они были кощунственной пародией, никогда не способной дать то, чего жаждало тело. Не просто заполнения, но веса, тепла, запаха… утробного рыка и низкого сопения. И чувства полной, безоговорочной безопасности, которое приходило только тогда, когда Ван Ибо был рядом, накрывая его собой, как щитом.       — Малыш, я рядом. Я здесь. Я помогу… Подключись. Пожалуйста подключись! — голос Ван Ибо был утробно низким, и каким-то размытым. Он проникал в сознание, как сквозь вату. Сяо Чжань почти не слышал его из-за пульсации крови, что набатом билась в его висках.       — Нет! Нет! Не подключусь… — то ли выплакал, то ли выстонал Сяо Чжань, закрывая лицо согнутой в локте рукой. Как будто он мог спрятаться от самого себя, пустой куклой мечась по холодной, белой кровати. Он был похож на мотылька, пришпиленного за крылышки булавкой к листу бумаги — ещё живого, ещё прекрасного, но уже раздавленного, скованного в своем агонизирующем танце. И бесконечно одинокого.       Пальцев было мало. Они не доставали, не могли унять ту глубокую боль, пульсирующую внутри. Вход горел, как незаживающая рана, выплёскивая всё новые порции густой, пахучей смазки. В глазах плыло, воздуха не хватало, сердце колотилось так отчаянно, будто хотело вырваться из оков и умчатся туда, к нему, сквозь тысячу километров.       — Ибо… давай… до завтра. Я… люблю тебя, но я правда… очень хочу спать… — задыхаясь, почти рыдая, выкрикнул он, и отбросил в сторону мешающую трубку, словно та была угольком, который вот-вот прожжёт ему ладонь и спалит последние остатки самообладания.        ***       — Я… люблю тебя, но я правда… очень хочу спать…       Разговор внезапно оборвался. Тишина в трубке была оглушительной. Тяжелой, звенящей и пустой, как старый, заброшенный колодец.       И она… кричала.       Кричала громче любых слов.       Ван Ибо не двигался, всё еще сжимая в руке телефон. Экран был темным, как тот самый колодец, лишь из нижнего окошка на Ван Ибо смотрело собственное растерянное лицо. Но в голове стояли совсем другие картины, нарисованные не глазами, а чутким слухом и животным знание своего омеги.       Свое состояние Сяо Чжань, определенно, пытался скрыть…       Но Ван Ибо слышал.       Он слышал и сдавленный, тонкий стон. Слышал и прерывистое, сбитое дыхание отнюдь не засыпающего человека. И нервный выкрик, сквозь панику, сквозь слезы: «Очень хочу спать…», который не мог обмануть.       Ван Ибо почувствовал. Сквозь тысячу километров, по той самой эмпатической нити, что связывала их души, до него донеслась волна абсолютного, животного отчаяния, от которого уходила из-под ног земля.       Он любил его так, что иногда сам боялся своей безграничности, этой готовности растоптать весь мир ради одного человека. Сяо Чжань был его сердцем, его душой, всей его жизнью.       Его Сяо Чжань был звездой, сияющей для миллионов.       И Ван Ибо когда-то согласился с этим, приняв все условия, которые в темном номере отеля срывающимся голосом выкрикивал ему Сяо Чжань.       По сути, их было не так и много, и все они сводились к одному: их отношения будут полной тайной, они никогда не просочатся в мир, никак не отразятся на их карьерах. И самое главное, самое опасное и больное… о том, что Сяо Чжань — омега, кроме них двоих не узнает никто и никогда.       Ван Ибо согласился. Во-первых, до ужаса напуганный внезапным исчезновением Сяо Чжаня, он бы согласился на что угодно, лишь бы просто быть рядом и больше не чувствовать той разрывающей душу боли, той паники и пустоты, которые он почувствовал, когда Сяо Чжань так внезапно пропал. Во-вторых, опыта общения с омегами у него не было никакого, хотя с парнями он спал уже довольно давно. Он всегда был альфой, и знал это так же твердо, как знал свое имя, место рождения и название улицы, на которой стоял его дом. И ничего из ряда вон выходящего тут не было: альф действительно было много, но вот на встречу с омегой, не говоря уж об истинной паре, никто из них не рассчитывал, считая это почти мифом. Альфы прекрасно существовали с бетами обоих полов, и никто никаких неудобств от этого уже давно не испытывал.       Если кому-то из альф удавалось встретить омегу, такая удача была сравнима с выигрышем в лотерею. Потому что настоящих, истинных омег было настолько мало, что каждый из них воспринимался миром как редкий, сияющий, бесценный бриллиант. К которому, разумеется, с жадностью тянулись руки самых успешных, самых знаменитых, самых великолепных альф. Счастливчик, разумеется, тут же прятал свое сокровище за семью замками, опасаясь, как бы кто-то ещё более богатый и знаменитый не позарился на его трофей, купить или просто, из зависти, сломать и уничтожить.       В то время у Ван Ибо совсем не было опыта. Ему было всего двадцать. Да и вообще — у него тогда просто снесло крышу… оглушающе, навсегда.       Его мир был простым и плоским, и состоял только из постановки целей и их достижения. И у него прекрасно получалось — карьера неуклонно набирала обороты, словно двигатель огромного лайнера, стоящего на взлетной полосе. Все было ровно и планомерно, пока в его жизнь не ворвался Сяо Чжань, забравший себе его сердце лишь одним поворотом головы.       Впервые Ван Ибо увидел его на читке. Опоздав, он буквально ворвался в небольшую, душную комнату, забитую людьми. Взъерошенный, растрепанный, он опасался, что его опоздание заметят все. Но по его фигуре скользнуло лишь несколько безучастных взглядов кого-то из персонала. Актёры столпились вокруг продюсера и на его появление внимания никто не обратил.       А Ван Ибо обратил.       Сразу же.       Только на него.       Он стоял спиной, закутанный в объемную тёмную толстовку и широченные, немного нелепые шорты. Этот мешковатый наряд лишь подчеркивал сокровенную тайну: аристократическую линию плеч, хрупкий стан, тонкую шею, обрамленную прядками шелковистых волос, стройные ноги с тонкими щиколотками, словно созданные для того, чтобы обнимать его спину. Сяо Чжаню не надо было лезь в первые ряды — с его ростом он все видел и слышал, спокойно устроившись позади толпы. И Ван Ибо замер, заворожённый хаотичным, нервным движением пальцев, которые взъерошивали волосы на макушке.       А Ван Ибо стоял и смотрел. Он пил его глазами. Он чувствовал его нежный, медово-цветочный аромат, проникающий в поры кожи, обволакивающий сознание, как тёплый туман. Он забыл, где находится и зачем пришел сюда. Всё отдалилось, размылось на заднем плане, ненужное и пустое. Он видел только его спину, его голые ноги в смешных носках и кроссовках, почему-то на размер больше, на его небольшую ладонь, запутывающуюся в шелковых прядях.       Он стоял и не мог отвести взгляд, который, наверное имел вес и силу, был неумолим, как приливная волна.       И Сяо Чжань не мог этот взгляд не почувствовать.       Он обернулся.       И улыбнулся.       И Ван Ибо пропал…       Тем, кем он был до этого — он быть перестал. Всё его прошлое «я» — целеустремлённое, прямолинейное, уверенное — рассыпалось в пыль в один миг. Внезапная, ослепляющая ясность ударила в висок, заставив сердце сжаться в сладком, болезненном спазме. Он был тем самым альфой, кому выпал счастливый билет. Тем, кто случайно угадал единственно верную комбинацию цифр, открывающую путь к счастью.       На уровне инстинкта, каждой клеткой, каждым своим волоском он знал — он нашел своего идеального омегу…       Четыре месяца были похожи на сон. Это было какое-то обоюдное помешательство. Они не просто играли роли. Они на самом деле упали в свои чувства, став друг для друга не просто партнёрами, а единственным источником, помогающим жить.       Не все было гладко. Ван Ибо с ума сходил от ревности. Нет, Сяо Чжань не смотрел ни на кого другого. Он смотрел на Ван Ибо. Но в глазах его он видел любовь к тому, кто стал и благословением, и постоянным источником ревнивых, болезненных уколов.       Тот, кого хотел Сяо Чжань, тот, в кого он был так неприкрыто влюблен — был не им. Был не Ван Ибо. Не двадцатилетним пацаном, с трудолюбием и выносливостью быка и с характером волка. И… самое ужасное, он никогда бы не смог стать этим «им», этим вымышленным идеалом, маску которого четыре месяца он на себя надевал.       И сам он никогда не любил того, кого с полной отдачей отыгрывал Сяо Чжань. Конечно, он был очарован его игрой — герой Сяо Чжаня затмевал всех и был действительно потрясающ. Но… Ван Ибо потерялся, когда увидел именно этого человека. Потерялся раз, и — навсегда. И делить это чувство, распиливать его на части, он не мог. Да и не хотел. В любой роли, в любом амплуа, он видел только его — человека, ставшего для него всем. Когда Сяо Чжань улыбался, то чуть косил, а из тонких, подняты вверх кончиков его прекрасных глах, бежали золотые, слепящие лучики. Он был весь усыпан родинками — маленькими , и очень милыми, и Ван Ибо сначала просто мечтал, а в какой-то момент… перецеловал их все.       Они снимались в одной из самых сложных сцен, в которой произошло узнавание. Ничего необычного — они отыграли эту сцену, как одну из многих. А вечером, когда Ван Ибо только вышел из душа, в дверь его номера раздался быстрый, требовательный стук. Ван Ибо шёл к двери, и через толщу стен слышал его запах, чувствовал вибрацию тела.       Распахнув дверь, он увидел его. Сяо Чжань, опустив глаза в пол, стоял опираясь плечом о косяк и сжимал в белых от напряжения пальцах бутылку виски, опустошенную больше, чем наполовину. Он был пьян, пьян в стельку, его стройное тело изогнулось в дверном проеме, как надломленная ивовая ветвь. Он рухнул бы на пол, распластался у голых ног Ван Ибо бесформенной лужей, если бы Ван Ибо не рванулся к нему, не подхватил на лету, не прижал к своей голой груди, на которой еще не высохли капли.       И тут же почувствовал…       Не жар пьяного тела. А жар другой, идущий изнутри — дикий, необузданный, терпкий, зовущий, сладкий… Османтус и липовый мед. Первый, ничем не сдерживаемый, ни с чем не сравнимый выброс омеги.       Его омеги.       Он не помнил как нес его. Они упали на кровать, сплетясь в один клубок из конечностей, впивающихся в кожу ногтей, злых укусов, хрипов, стонов, плача, вкуса виски и крови на губах. В ту ночь Ван Ибо впервые понял, что по-настоящему значит быть альфой.       Не в том смысле, что он трахает кого-то — с этим все было ясно вполне. Он впервые ощутил это странное, разрывающее душу чувство — ты делаешь то, что обычно, и это приносит удовольствие, дикое, возносящее к небесам, но…       Внутри всё разбивается и болит.       И кажется, разомкни объятия, выпусти его хоть на миг, и вся эта хрустальная, невозможная сказка рассыплется в прах, разобьется вдребезги, оставив лишь осколки стыда и сожаления. Тому, что происходило, не было объяснения. Это «что-то» не могло поддаваться логике и расписанию. Потому что Ван Ибо готов был умереть, когда видел перед собой недоуменно распахнутые, сияющие счастьем, полные слёз глаза.       И Ван Ибо не мог остановиться. Он входил в него так жадно, так жарко, так жалобно умоляя позволить, будто это был не просто секс, а единственный шанс на счастье. Каждое прикосновение обжигало, каждый стон Сяо Чжаня отзывался в душе, в теле, в каждом нерве, глухой первобытной болью.       Болью узнавания.       Болью принадлежности.       Оглушающим счастьем осознания, что отныне ты сам себе не принадлежишь. Его душа разбивалась на части от этого чувства, чтобы тут же склеиться вновь — завладеть, укутать, опутать, согреть вздрагивающее под Ван Ибо тело…       Спустя какое-то время, уже под утро, когда первый шок уступил место дрожащему, измученному покою, Ван Ибо понял — тот секс был действительно первым. Всё, что было до этого, было просто биологической функцией, бессмысленным движением тел…       Телефон завибрировал, выдергивая из мига воспоминаний, напоминая, что пора ложиться спать.       Спать?       Ван Ибо машинально смахнул напоминалку, на мгновение задержав взгляд на экране, открыл список контактов, пальцы сами нашли номер менеджера:       -Цзе-цзе, завтра всё отмени. Мне нужен билет на ближайший рейс до Макао. Я буду готов через десять минут.       Команда на то и команда, что эти люди выполняют работу на совесть, и быстро — не задавая лишних вопросов. Спустя двадцать минут Ван Ибо уже мчался в аэропорт в темном микроавтобусе, чтобы взойти на борт и через три с половиной часа быть в Макао. А через четыре — вбежать в холл отеля, где изнывал от внезапной, пустой течки его Сяо Чжань.       Конечно, как бы они не пытались скрываться — от самых близких, от тех, с кем они работали каждый день бок о бок, от тех, кто стал почти семьёй, — правду было не утаить. Она жила в пространстве между ними, обволакивала из запахами, сгущавшимися как туман, стоило им оказаться в одной комнате. Беты, конечно, их не замечали, но в том мире, где проходили их жизни, всегда было много альф, от которых приходилось скрываться, принимая лошадиные дозы препаратов.       Слишком сильно, слишком ярко они реагировали друг на друга. Достаточно было мимолётного касания плечом в суматохе закулисья, чтобы воздух наэлектризовался до искр, взгляд против воли искал любимые глаза, а губы сохли от желания, от необходимости ощутить вкус любимых губ. А что говорить о фанмитах, где сотни камер ловили каждый их взгляд, каждый скрытый жест, каждый поворот головы, выставляя напоказ то, что принадлежало лишь им двоим.       СР, выстроенное сценаристами, помогало и мешало одновременно. Оно обеспечивало алиби — и горячие взгляды, и прикосновения, случавшиеся будто бы невзначай, вполне соответствовали нужной легенде. Но страсть между ними была неконтролируема, как лесной пожар. И это алиби стирало границы. Они оба иногда путались, где заканчивается прописанная нежность и начинается уже только та, подлинная, где заканчивается роль и начинается жизнь, которую они договорились от всех скрывать.       Сяо Чжань очень переживал, когда понял, что их тайна уже не такая и тайна. И постоянно ждал подвоха, ловушки, удара в спину.       В общем-то, правильно делал.       Потому что их слили. Даже не их, а конкретно Сяо Чжаня. Выставили на всеобщее обозрение его уязвимость, превратив её в грязную, похабную сплетню, мгновенно взлетевшую в самый топ поисковых запросов и трендов соцсетей.       И самым страшным было то, что этот урод был из его собственной команды. Один из многих, кого Ван Ибо по наивности считал своим. Это заставило быстро, очень быстро повзрослеть. Он понял, что Сяо Чжань был прав, выстраивая все эти стены. Они были не маниакальной прихотью, а единственной защитой в том жадном мире, в котором они когда-то оба решили жить. Понял, что их любовь — не просто прекрасное чувство, доступное, в общем-то, любому. Не благословление небес, не лёгкое счастье, не подарок судьбы.       Их любовь была мишенью, в которую очень многие хотели выпустить свои ядовитые стрелы.       Ночь сомкнулась вокруг самолета, как чёрный колодец. За иллюминатором не было видно ничего, кроме вязкой, бесконечной тьмы, в которой редкие, далёкие звезды то вспыхивали, то гасли, будто кто-то внеземной тушил и передвигал их где-то далеко, за пределами мира. Турбины гудели ровно, но в этом звуке было что-то тревожное: монотонное, утомительное, навязчивое. Ван Ибо закрыл глаза, но сон не шёл. В голове мерзкими мухами зудели неприятные воспоминания.       Тот случай чуть не разрушил их отношения, и поставил под угрозу не только карьеру Сяо Чжаня, а саму его веру в людей. Он снова уехал. Снова спрятался. Но на этот раз Ван Ибо ясно осознавал — Сяо Чжань бежал не от него. Сяо Чжань пытался спрятаться от самого себя, от жуткого ощущения собственной уязвимости, выставленной на всеобщее обозрение. И это было ещё страшнее…       Ибо тогда сходил с ума. Вся его энергия, вся воля уходила на одну-единственную мысль, повторяемую как мантру: «Он жив. Он просто хочет побыть один. Он просто не может говорить. Но он жив».       И спустя неделю этой пытки — звонок. Тихий, надтреснутый, любимый голос. Без предисловий называющий только адрес. А потом выкрик… больше похожий на мольбу: «Приезжай».       Он примчался, чувствуя, как сердце разрывается на части. Он был готов к концу. Во всём, что случилось с Сяо Чжанем, он винил только себя. И был уверен, что тот позволит ему приблизится лишь для того, чтобы оттолкнуть окончательно и навсегда, замкнув круг их истории.       Но… всё оказалось иначе.       Сяо Чжань не оттолкнул. Он… обрушился. Упал к нему в руки в ту секунду, когда Ван Ибо переступил порог. Не было слов, не было упреков. Была только тишина, разбитая прерывистым дыханием, и два тела, которые переплетались так крепко, с такой животной силой, словно боялись, что глупый человеческий разум их не услышит и вновь их разъединит. Их сущности, их души искали не столько страсти, сколько защиты, защиты друг в друге, и этому невозможно было противостоять. В этот момент они словно преобразились, стали сильнее, стали единым целым. Монолитом, который больше невозможно было разломить.       Но Сяо Чжаню было действительно очень плохо и следующую неделю Ван Ибо провел, кутая его в объятиях. Дни и ночи напролет он был живым щитом, человеческим одеялом, стеной, которая могла принять на себя любой удар. Он кормил его с ложечки горячим куриным супом, который сам же неумело варил, поил тёплым молоком с медом, и теплой ладонью рисовал на узкой спине знак «бесконечность», — снова и снова, пока Сяо Чжань, изможденный, потерянный и счастливый, не засыпал, уткнувшись носом ему в плечо.       В ту страшную, счастливую неделю, родилось новое, выстраданное знание: Сяо Чжань доверял ему всего себя. Доверял и свое падение. Не свою силу, не свою ослепительную улыбку, не свою фантастическую красоту, не того идеального, сияющего, успешного «Сяо Чжаня», которого обожали миллионы… А вот такого — сломленного, растерянного, беззащитного. Такого, какого больше никто никогда не видел.       Сяо Чжань справился — Ибо справился тоже. Не потому, что рана зажила. Они просто научились жить с трещиной, расколовшей их общее пространство. Она была напоминанием об их уязвимости, о том, что дурацкая сплетня, запущенная по глупости или за большие деньги — может стоить им всего.       Тот случай заставил их многое пересмотреть. Они провели безмолвный, но обоюдный аудит своей жизни. И результатом стала негласная, безупречно исполненная операция под кодовым названием «Разведение».       Они перестали появляться на мероприятиях вместе. Не просто так, а с циничной виртуозностью, создавая искусственную, хорошо заметную пустоту там, где раньше между ними вспыхивали молнии притяжения. Они мастерски избегали друг друга, их взгляды никогда не пересекались, словно смотреть друг на друга для них было худшим из зол. Их упоминания друг о друге в интервью были профессиональными и сухими и журналисты вскоре перестали задавать неудобные вопросы.       Они не просто прятались — они у всех на виду строили непробиваемую стену и общество, поверив в её реальность, постепенно потеряло к ней интерес.       В их офисах прошла еще большая чистка. Беспощадно, без капли жалости, они вычистили свои раздутые штаты, оставив рядом лишь горстку проверенных, преданных людей, для которых их любовь, конечно, уже не была секретом, но не была и триггером, или товаром, который можно выгодно продать. Для них она была фактом. Таким же обыденным и незыблемым, как восход солнца. Их маленький, замкнутый мир сузился до размеров неприступного бункера, где можно было дышать, не оглядываясь. Где можно было, наконец, просто жить.       И эта жизнь, пусть тайная, пусть скрытая, но стала для Ван Ибо главным доказательством. Они выжили. И защитили своё. Но какой ценой? Ценой той самой «магнитной напряженности» столь необходимой их сущностям, той радости от совместных проектов, тех жарких, полных смысла взглядов, того права на спонтанность, на лёгкое, случайное прикосновение на людях, которое , они были уверены в этом, согревало не их одних.       А он любил его так, что иногда становилось трудно дышать, а может… сдерживать слезы, готовые затуманить взгляд. Ван Ибо знал, был уверен, что Сяо Чжань чувствует то же самое…       Страсти постепенно улеглись — в их мире, безжалостно пережёвывающем и кумиров и аутсайдеров с космической скоростью, пришло время новым скандалам. И наступила странная, хрупкая норма. Сяо Чжань, словно оттолкнувшись от самого дна, взлетел вверх яркой, сияющей кометой. Его карьера набрала такую высоту, что , казалось, была уже недосягаема для грязи из прошлого.       В этой новой реальности сам собой выстроился их ритм. В те редкие, украденные у работы мгновения, когда удавалось провести несколько дней в одном городе, они просто жили. Варили по утрам кофе, спорили из-за мелочей — из-за разбросанного «лего», или незакрученного колпачка зубной пасты, захлопнутой книжки, на который кто-то не успел запомнить страницу, — а потом мирились, смеясь, касаясь друг друга кончиками пальцев и кончиками губ, будто боясь разрушить всё это происходящее с ними чудо. Обнявшись, смотрели старые фильмы, а потом любили друг друга так, что тонули в этой любви, забывая обо всём на свете. Жили — и были счастливы этим минутам.       Когда наступал период течки — Ван Ибо бросал все. Все дела, все съёмки. Притворяясь больным, хромым, он загадочно исчезал, пропадая со всех радаров. И мчался к нему. В любой город, в любую страну. На край света. Он был его единственным лекарством, а Сяо Чжань — его единственной, сладкой болезнью, его лихорадкой и его исцелением.       А для всех они оставались «почти незнакомцами», избегающими друг друга.       «Небо, как же эти люди были глупы и слепы» — с горьким сожалением думал он иногда.       В какой-то момент они уже не просто прятались. Это стало определенной игрой. Они начали создавать нарратив: выпускать тщательно продуманные совместные проекты. Пусть совсем небольшие — перекликающаяся фотосессия; парная одежда, замеченная фанатами в аэропортах; похожие, почти зеркальные посты в соцсетях; крошечный благотворительный коллаб, на который мало кто обратит внимание.       Но это были уже не просто случайные встречи находящихся на одной орбите звезд. Это была прививка. Маленькая, контролируемая доза их реальности, введённая публике в микроскопических порциях, чтобы та постепенно выработала иммунный ответ. Чтобы фраза: «Ван Ибо и Сяо Чжань пара», перестала быть взрывоопасной, а стала некоторым устоявшимся брендом.       Конечно, они играли с огнем, но… Ван Ибо уже давно не был тем ошарашенным, очарованным ребенком. Он вырос. Вырос в того самого идеального альфу, чья сила заключалась не в доминировании, а в способности создать такой мир, где его омега мог оставаться собой — сияющим, талантливым, наполненным, ярким. И при этом быть в абсолютной безопасности.       И конечно, от него не укрылись изменения, происходящие с Сяо Чжанем. Мучительная бессонница, когда он часами ворочался рядом, не находя покоя даже в тёплых руках. Его бледность, словно кожа стала тоньше и прозрачнее. Ставшие частыми головные боли, заставляющееся прищуриваться даже при мягком свете. Тень усталости, поселившаяся в уголках его глаз и редкая, странная отрешённость, когда его взгляд ускользал куда-то вдаль, туда, куда Ван Ибо не мог дотянуться.       Ван Ибо догадывался, что дело в их постоянных разлуках, в таблетках, которые Сяо Чжань вынужден принимать, чтобы скрывать свою сущность. Он пытался говорить с ним, мягко, без тени давления, но Сяо Чжань только отмахивался, списывая всё на переутомление. «Я в порядке, Бо-ди. Не волнуйся. Просто устал», — говорил он, и от этих слов становилось только страшнее.       И тогда Ван Ибо пошёл на риск. Тайно, с сердцем, колотившимся в горле, дрожа от страха быть пойманным, страшась потерять это невозможное, невероятное доверие, он собрал их анализы. И повез их в Европу. К одному из лучших специалистов, занимающимся этой проблемой.       Вердикт доктора был беспощадным приговором их тщательно выстроенной, искусно спроектированной жизни. Блокаторы — уже не выход. Слишком долго. Слишком много. Еще пара лет, и химия предаст их окончательно: подавленные инстинкты прорвутся наружу с утроенной силой, ломая психику и физиологию. И первым под удар попадёт организм омеги, уже начавший давать вполне обоснованный сбой. Единственным лекарством, единственным спасением была жизнь вместе. Открыто и постоянно. Чтобы их сущности, наконец, смогли воссоединиться и наверстать всё, что годами подавлялось и отравлялось.       В мире нет ничего более неудержимого, чем идея, время которой пришло. Схема в голове выстроилась быстро и Ван Ибо начал действовать.       Аккуратно и педантично, как сапер, малейшая ошибка которого приведет к катастрофе, он начал создавать вокруг них мягкий, но невероятно прочный обволакивающий кокон, который мог бы стать подушкой безопасности в момент возможного падения. Это происходило небыстро, и требовало привлечения усилий многих людей, даже тех, кто находился на самых верхушках их мира, чьё влияние было почти безграничным. Для Ван Ибо, постоянно ищущего новые опыты, будто прокачивающего очередные, еще более сложные скилы своей жизни, это стало вызовом, прежде всего — самому себе. Партию в самой важной для себя игре проиграть он не мог. Было сложно, но он не сдавался.       Каждый шаг был просчитан. Каждая «случайная» встреча в высшем свете, каждый невзначай оброненный таланту Сяо Чжаня комплимент в разговоре с влиятельным продюсером, каждая уступка в переговорах в обмен на будущую благосклонность — всё это были нити, из которых он сплетал невидимый, но прочный кокон. Он не просто строил оборонительные стены — он перестраивал саму топографию их мира. Менял ландшафт индустрии тихо, методично, как стратег, знающий, что настоящие битвы выигрываются не заголовками сомнительных новостей, а многоплановыми, выверенными ходами. Чтобы их любовь перестала быть уязвимостью, мишенью для слухов и язвительных комментариев, чтобы от нее не пошла взрывная волна, сметающая на их пути все живое. Он хотел, чтобы она стала силой — устойчивой, как скала, весомой, как бренд, за которым стоят годы доверия и труда.       Для этого нужен был проект. Мощное событие, способное перекрыть любые недовольные взгляды. Проект, который превратит их союз из предмета кулуарных пересудов в символ доверия и сотрудничества, в пример того, что синтез личного и профессионального могут не разрушать, как это часто бывало в их нестабильном, качающемся мире, а создавать.       Сяо Чжань был так погружен в работу, так увлечен бесконечными съемками, что даже и не замечал того фундамента, той крепости, которой Ван Ибо обкладывал их благополучие. Он видел лишь результат: вдруг внезапно стали лояльными бывшие недоброжелатели, начали поступать предложения от режиссеров, у которых Сяо Чжань не прочь был бы сняться. Он приписывал это удаче, своему упорству, даже не подозревая, что его альфа уже расчистил ему дорогу, убрав с пути каждый камень, об который можно было бы споткнуться.       Как-то раз он спросил, почему Ван Ибо поддерживает и даже поощряет фанатов их пары, армия которых вдруг начала расти.       — «Для них мы никогда и не были тайной, — Ван Ибо притянул его к себе, целуя теплую шею и вдыхая самый лучший, самый желанный, самый сладкий на свете аромат — нежный османтус с капелькой липового меда. — Мы стали легендой, бао. А легенду контролировать куда проще, чем сплетню».       Он шёл к этому три года. Три года тайны, три года тихих переговоров в прокуренных кабинетах и блестящих залах дорогих ресторанов, смены неподходящих продюсеров (одним из которых в итоге стал он сам, основав собственную, безупречно чистую компанию), поисков инвесторов, которых интересовала не только прибыль, но и искусство. И наконец, того единственного режиссера, который взглянув на синопсис, понял всё без единого слова. Того, кто увидел в этой истории не скандал, а поэзию.       Сяо Чжань на роль был уже утверждён и, хоть документы еще подписаны не были, с головой ушел в работу. От сценария он был в полном восторге и цитировал любимые монологи даже на ночь, во время их обязательных созвонов 晚安, восхищаясь глубиной характеров, поражаясь нюансам диалогов. И даже не подозревая, что каждый его взволнованный отклик, каждое: «Бо-ди, вот здесь, это место! Я даже не знаю, смогу ли я передать…?» — становились для Ван Ибо лучшей наградой, доказательством, что всё было не зря. Единственным, что немного смущало Сяо Чжаня, оставалась странная секретность вокруг имени его экранного партнера, исполнителя второй главной роли. И именно эту тайну Ван Ибо оберегал больше всего. Не из каприза, из суеверного, почти детского страха спугнуть счастье.       Но и тут он заранее подстелил соломки, чтобы, в случае неудачи, падать было не так больно. Если бы с его задумкой ничего не вышло, фильм бы сняли и без его участия — с нужными людьми он договорился заранее. Запасной, «чистый» сценарий тоже лежал наготове — в нем не было ничего крамольного. Обычный фильм, каких снимают сотни. Сяо Чжань всё равно сыграл бы в нем главную роль и, конечно, оживил бы его, как он оживлял всё вокруг одной лишь улыбкой. Но цель Ван Ибо, как и цель всей безумной задумки, была совсем иной, рушащей все устоявшиеся в обществе стереотипы. Он хотел не просто сыграть любовь. Он хотел легализовать их собственную.       Ван Ибо даже не снимался сейчас — всё его время пожирали бесконечные бумаги, встречи, тусовки и подписи, которые можно было получить только став своим в коридорах власти индустрии. И он стал. Последние контракты были заключены, окончательные подписи поставлены.       И сейчас в рюкзаке у Ван Ибо лежал не просто сценарий — увесистая папка из плотного картона, пахнущая типографской краской и его многолетним ожиданием. Между страницами, вместе с единственным, еще неподписанным бланком контракта, покоилась их судьба, зашифрованная в репликах, взглядах, в тщательно выстроенных сценах.       Это был не просто сценарий фильма, а история, где они должны будут играть любовь, которую им никогда и не надо было играть.       А потом, когда камеры погаснут, они смогут сделать то, чего столько лет боялись. Под шум восторгов, в бликах вспышек, под прикрытием предсказуемого триумфа, они, наконец, смогут сказать вслух.       Они вместе.       Уже семь лет.       И это станет не тайной, а фактом…       Ван Ибо ворвался в номер — хвала богам, Сяо Чжань не заблокировал дверь изнутри. Стоило ему поднести телефон и считать код с небольшого экрана у входа, как замок с тихим щелчком размагнитился и дверь открылась. Хватило одного вздоха, чтобы ледяная волна ужаса накрыла его с головой. Воздух в номере был густым и сладким — сладким до тошноты, до головокружения. Его чистая, ничем неразбавленная концентрация, просто кричала об отчаянии, боли, жаре. Ван Ибо хрипло зарычал и до боли сжал кулаки.       Так не должно было быть!       Сяо Чжань был не мальчишкой, только набирающим омежью сущность, с едва заметными, игривыми и щекотными приливами течки. Он был взрослым омегой, с меткой, с мужем, в конце концов. И такая отчаянная концентрация этого запаха била по Ван Ибо сильнее всякого хлыста, вновь обнажая незаживающую рану его вины.       В гостиной Сяо Чжаня не было. Бросив рюкзак на пол Ван Ибо шумно выдохнул, выделяя сразу большую порцию успокаивающих феромонов. От них сейчас было мало толку, но тепло сандала и горечь пыльной кожи хоть немного разбавили эту душную, приторную сладость.       Сяо Чжань обнаружился в спальне. Обнаженный, дрожащий, он лежал в ворохе подушек и одеял прямо на полу, скрючившись креветкой, словно пытался занять как можно меньше места, спрятаться, исчезнуть, пропасть. Всё его тело била мелкая, беспрерывная дрожь. Нижняя часть его тела была плотно обернута одеялом, в попытке то ли спрятаться, то ли согреться. Пальцы, вцепившиеся в небольшой диванный валик, который он прижимал к животу, побелели от напряжения. Рядом, на ковре, поблескивал серебристый блистер из-под каких-то лекарств. В окно, перекрывая блеклый свет торшера, безжалостно било бесстыжее утреннее солнце.       — Ибо… — это был даже не шепот, это был едва уловимый выдох, состоящий из отчаяния и боли.       Он рывком сдернул с себя куртку и рухнул на колени рядом с ним. Руки сами потянулись обнять, согреть, прижать, отдать всего себя, чтобы заполнить ту пустоту, что била изнутри, пожирая его Сяо Чжаня.       — Я здесь, здесь, бао, — шептал он хрипло, обжигая пальцы о горячую, липкую кожу. Спина Сяо Чжаня была в холодной испарине, одеяло слетело вниз, обнажая судорожно сжатые бедра, вымазанные почти до колен густым слоем липкой смазки.       Вся его сущность дернулась навстречу — сладость османтуса впивалась в кожу, просачивалась в вены, смешивалась с кровью, превращая тело в натянутую струну, для которой был только один выход. Взять его немедленно, сейчас же, прямо в этом гнезде из подушек. Немедленно утолить эту боль, придавить собой то невыносимое дрожание, заполнить голодную пустоту, слизать слезы, стоявшие в любимых глазах.       — Ибо… возьми меня… — пряча глаза простонал Сяо Чжань, ещё больше сжимаясь.       Ван Ибо потянулся к ремню джинсов, но его взгляд упал на сжимающие подушку побелевшие пальцы, на испарину на висках, на абсолютную, беззащитную сейчас уязвимость любимого тела. Сяо Чжань горел изнутри, и любая чужая грязь, что Ван Ибо мог нацеплять на себя в самолете, могли стать последней каплей, усугубившей его состояние.       — Ибо, ну же… я больше не могу…       — Подожди секунду, всего секунду, — стащив с себя футболку он прижал её к шее Сяо Чжаня, чтобы его запах смог чуть ослабить этот жар.— Я в душ, я мигом. Я здесь. Я никуда больше не уйду.       Резко поднявшись, он бегом бросился в ванную. Оставил открытой дверь — знал, даже звук его присутствия был сейчас важен. На пол упали джинсы, тяжело качнулся горячий, возбужденный член, освобожденный из стягивающего хлопка боксеров. Один шаг, одно движение и горячая вода водопадом упала на плечи, смывая пыль аэропортов, духоту самолета, пот чужих взглядов, весь внешний мир. Мыльные руки скользнули по телу, дернули член, сжали яйца — весь процесс занял чуть больше минуты и он был полностью готов.       Тяжело дыша, даже не толком не вытерев кожу, но успев прихватить со столика бутылку воды, он рухнул на колени, утопая в ворохе подушек, между которыми дрожал Сяо Чжань. На Ван Ибо теперь не осталось посторонних следов — лишь чистая, альфийская сущность. Его смолистый, дымный аромат врезался ясной, твердой нотой в удушающе-сладкий, ждущий, молящий османтус Сяо Чжаня. Тот дернулся навстречу и лицом уткнулся в его шею, в то место, где пульс бился отчетливым ритмом и сделал глубокий судорожный вдох. Спустя мгновение Ван Ибо почувствовал как горячий жадный язык заскользил по его шее, собирая вкус, слизывая запах.       — Бао, сколько таблеток ты выпил? — прошептал Ван Ибо, скользя пальцами по влажной, дрожащей спине, касаясь губами виска и чувствуя, как судорожно бьётся пульс под тонкой кожей. Сейчас это знание было необходимо, как воздух.       Конечно, он знал про таблетки. Знал, как опасна для организма омеги передозировка содержащегося в них вещества. Он изучил весь рынок вдоль и поперёк, знал названия, дозировки, побочные эффекты и конечно, как мог, контролировал всё, что когда-либо принимал Сяо Чжань, тайно или под видом «витаминов».       Иногда он и сам принимал тяжёлые подавители — в том ритме, в том графике их встреч, в котором приходилось существовать, иначе было нельзя.       Таблетки в серебристом блистере были из этой же серии. Неофициальные, сильнодействующие, способные быстро сбить волну течки. Средство экстренное, почти отчаянное. Среди множества противопоказаний и побочных эффектов был и такой: даже редкий прием этих таблеток почти полностью лишал омегу шанса зачать.       Но Сяо Чжань был скрытым омегой и о возможности деторождения речи почти не шло. Хоть Ван Ибо и надеялся на чудо. Но вскрытый блистер валялся на полу, его омега трясся в лихорадке и было очевидно — без медицинской помощи в этот раз обойтись не удастся.       — Три, — выдохнул тот, жадно скользя языком по шее Ван Ибо, втягивая в рот кожу, натянутую на яблоке кадыка. — Две вчера. Я внезапно… среагировал на чужого альфу… И она началась… — сбито шептал он, не отрывая губ от кожи Ван Ибо. — Ещё одну ночью… Справиться сам я не мог…        Запрокинув голову, специально выпуская феромоны безопасности и покоя, держа Сяо Чжаня в объятиях, Ван Ибо терпеливо ждал, пока подействует первая помощь. Тот хотя бы перестал задыхаться в едком, сладком тумане собственного тела. Запах альфы, смолисто густой и теплый, разбавил густой, сладостно-манящий аромат, которым был пропитал весь гостиничный номер.       — Чёрт, Чжань-гэ… — пробормотал Ван Ибо. Он почувствовал, что Сяо Чжаню стало немножечко легче. Та бешенная тревога, с которой он просуществовал прошедшую ночь, хоть немного отпустила. Хвала Небу, Сяо Чжань не совершил непоправимого и до критической отметки дело не дошло, но доза всё-таки была слишком большой и в ближайшее время требовала сдачи анализов. Но сейчас думать об этом было не время — Сяо Чжаню нужно было совсем другое.       Мягко надавив ладонью на вздымающуюся грудь, он уложил дрожащее, податливое тело в гнездо из подушек. Сяо Чжань застонал — не от боли, а от ожидаемого облегчения, закатил залитые слезами глаза, и безвольно раскинул ноги, вскинув бёдра, полностью открываясь, отдаваясь. В этом движении выплеснулось всё его доверие, вся его животная, неконтролируемая страсть.       Ван Ибо бегло скользнул взглядом вниз и не сдержал низкого, гортанного стона, больше похожего на голодный, требовательный рык. Картина, представшая перед ним, была ужасающе прекрасна в своей настоящей, болезненной правде: покрасневшая, влажная дырка судорожно дрожала, маняще пульсировала, короткими толчками выпуская всё новые и новые порции смазки, пахнущей густым, сладким османтусом. Его собственный, напряжённый, тяжёлый член, в основании которого уже начал формироваться твердый, болезненный узел, дёрнулся к этому зовущему входу, требуя немедленного соединения, погружения, обладания.       Но Ван Ибо резко, почти яростно, встряхнулся, отгоняя туман инстинкта. Он приподнял Сяо Чжаня, прижал его голову к своей груди и поднёс к его сухим, исцарапанным укусами губам бутылку с водой.       — Ибо… ну же, прошу… — вскинув на него полные отчаянной мольбы глаза, вцепившись в плечи так, что ногти больно впились в кожу, почти закричал Сяо Чжань, сжимая губы и отстраняясь от бутылки. Его тело извивалось змеей, скользило по крепким бедрам Ван Ибо, требуя и ища заполнения, трения, спасения.       — Сначала пей. Маленькими глотками. Это не обсуждается, — коротко выдохнул Ван Ибо, притягивая его к себе. Он приставил горлышко к сжатым губам и начал медленно, аккуратно вливать в непослушный рот живительные капли. Сяо Чжань сжимал губы, морщился и мотал головой, словно капризный, измученный ребенок, но Ван Ибо терпеливо продолжал свое занятие, его хватка не ослабевала ни на миг. Но вода лишь набиралась в рот, надувая щёки. Дальше она не проходила.       — Пей, — прорычал он низко, и в глазах его вспыхнул тот самый альфийский огонь, против которого не было противоядия. — Глотай. Даже через боль. Через тошноту. Иначе… — он наклонился так близко, что их дыхание смешалось. — Я не притронусь к тебе. Даже пальцем. Решай.       Это подействовало безоговорочно. Сяо Чжань замер на мгновение, но затем громко сглотнул. Вода упала в его воспаленное горло, заметно качнув аккуратный, маленький кадык.       Бутылка с глухим стуком покатилась по ковру, оставшись забытой. Мир сузился до тлеющего пространства между ними, до последнего сантиметра воздуха, который нужно было смять, немедленно соединившись.       Ладонями, шершавыми от вечных мозолей, от которых не спасали даже рулевые перчатки, Ван Ибо с силой раздвинул его пылающие бёдра, вновь обнажая пульсирующий, припухший, сияющий влагой вход. Его собственное тело рвалось вперёд, инстинкт требовал упасть лицом в эту нежность, слизать губами всю эту манящую сладость, ласкать, успокаивать, нежить, пока Сяо Чжань не заплачет от переизбытка чувств.       Не сейчас.       Сдерживая дрожь, он подавил в себе этот порыв. Сейчас его Чжань-гэ, его сильный, смелый, независимый Чжань-гэ нуждался не в ласке. Его необходимо было грубое давление, доказывающее, что для его альфы он — желанен. Манок. Жизненно необходим. Нужен, как воздух, как вода, как то, без чего невозможно существовать.       Если бы он только знал… Если бы только видел, как Ван Ибо сходит с ума от каждой его улыбки, как жаждет обладать им, с первобытной жадностью и в то же время с таким трепетом, будто держит в руках волшебную, сияющую птицу. И сколько бы лет не прошло — всё останется точно так же. И это было ошеломительно. Потрясающе. Прекрасно.       Сяо Чжань знал.       Знал, конечно — Ван Ибо никогда не скупился ни на слова, ни на доказательства, ни на трепетную, почти щенячью ласку. Но сейчас своё брала природа Сяо Чжаня — тёмная, иррациональная потребность быть подмятым, покорённым, растерзанным до самого нутра, чтобы потом позволить собрать себя заново — из осколков, каждый из которых Ван Ибо присвоил себе.       И его не нужно было просить. Он устроился сверху, всем своим весом пригвоздив Сяо Чжаня к вороху подушек, в беспорядке разбросанных на полу. Его взгляд, тёмный, бездонный впился в залитые слезами глаза — самые прекрасные, самые сумасшедшие, самые дорогие глаза во вселенной.       — Мой, — выдохнул он хрипло. Это было не слово — это был приговор.       Горячая, твердая головка с давлением прижалась к мокрому, отчаянно пульсирующему входу. Напряжение достигло пика, став почти осязаемым, таким же густым, как воздух, пропитанный ароматами двух зовущих друг друга тел.       Сяо Чжань тонко, по-детски всхлипнул и…       Ван Ибо вошёл.       Одним быстрым, уверенным движением. Поршнем прошил его насквозь, до самого дна, упираясь в горячую, дрожащую стенку. Возвращая свою территорию. Подтверждая своё право. Сяо Чжань задрожал и вздыбился под ним, голова откинулась назад, рот округлился в беззвучном крике. Но Ван Ибо вдавился ещё сильнее, обездвиживая, пригвождая к месту. Из горла Сяо Чжаня, натянутого как струна, вырвался тонкий, длинный стон. Его тело, изголодавшееся, подготовленное течкой, с готовностью вобрало в себя каменно-твердый, перевитый венами член. Мускулы судорожно сжались вокруг него, обнимая, удерживая, принимая. Ван Ибо резко выдохнул и замер на мгновение, чувствуя, как бархатистая, нежная плоть обволакивает его, затаскивает в свою волшебную бездну, пульсируя в такт бешеному движению крови. Подхватив его под ягодицы он начал мощно вбиваться. Каждый толчок заставлял Сяо Чжаня вздрагивать, выбивая из груди прерывистые, сдавленные стоны. Его ноги обвились вокруг поясницы Ван Ибо, пятки впились в напряженные ягодицы, удерживая, заставляя входить всё глубже и глубже.       По стенам вились их смешанные ароматы, влажный хлюпающий звук хлестал по ушам, пальцы впивались в кожу, губы жадно искали губы, сталкивались языки… Голова Сяо Чжаня металась по скомканным подушкам, в покрасневших глазах сияли слезы, а Ван Ибо вбивался в горячее, принимающее нутро, одержимо и властно, чувствуя, что тому все еще мало. Он чувствовал его каждой клеткой, каждой волосинкой на своей коже, и давал именно то, что его самый прекрасный на свете омега, только его омега, от него ждал.       — Ибо… — простонал Сяо Чжань, сквозь слезы.       И Ван Ибо перекинул его ноги выше, меняя позу и делая угол проникновения еще глубже. Сяо Чжань тонко стонал, то впиваясь пальцами в кожу Ван Ибо, то бессильно раскидывая в стороны ослабевшие руки. Его полутвердый темный член подрагивал на плоском животе, с маленькой розовой дырочки тянулась тонкая полупрозрачная ниточка секрета. Тонкие щиколотки катались по плечам Ван Ибо, и он жадно ловил ртом нежные пальцы, коротко проскальзывая языком между ними, заставляя Сяо Чжаня задыхаться от этой ласки.       Он чувствовал, как напряжённая головка при каждом движении прижимается к той самой точке, что пряталась внутри, судорожно сокращаясь. Сяо Чжань заходился в немом крике, а Ван Ибо ощущал, как от этой горячей пульсации его тело меняется, подчиняясь древнему зову. Член уже не мог свободно выскальзывать из горячих, гладких оков. В его основании набухал и тяжелел горячий, твёрдый узел — природный замок, созданный для того, чтобы скрепить их навеки. Ощущение было диким и властным — тяжелое, распирающее давление, обещающее невыносимое наслаждение. И полное обладание, от которого уносило в астрал.       Он наклонился ниже, расталкивая головой подушки, прижимая Сяо Чжаня к полу. Его дыхание обжигало влажное, нежное ухо.       — Чувствуешь? — хрипло выдохнул он, вкладывая в следующий толчок всю мощь своих бедер, всю альфа-силу. — Чувствуешь, баобэй, как он растет? Скоро… скоро он раскроется… Заполнит тебя до конца. И ты… будешь моим…       Слова сбито и хрипло слетали с горячих губ, обволакивая раскалённое сознание Сяо Чжаня жарким пленом. Он уже не тянул Ван Ибо на себя, ему уже не было мало. Глубоко запрокинув голову, обнажив шею в инстинктивном жесте покорности, он тонко и тихо стонал, отдаваясь сладкому растерзанию. Он дрожал, из его члена выплёскивалась белёсая жидкость, а Ван Ибо утопал во всё новых порциях горячей смазки, которая безостановочно сочилась сзади.       Чувствуя, что тот уже достиг пика, он низко зарычал и ускорился. Широкой амплитуды быть уже не могло, узел раздулся, позволяя лишь короткие, быстрые движения. Но они уверенно, целенаправленно били в ту самую точку на теле омеги, заставляя Сяо Чжаня кончать снова и снова, биться на члене Ван Ибо и вздрагивать, как от удара током. Узел налился окончательно, став твердым камнем, намертво запирая их друг в друге. Ван Ибо затрясло. Мир сузился до ослабевшего, насытившегося тела под ним, до влажного, сжимающего жара, до хриплых стонов, до густого древесного-сладкого меда, которым пели их тела.       И тогда его накрыло. Оглушающая волна выброса смыла всё. Глухой, возникающий под диафрагмой рык вырвался наружу, его тело вздрогнуло в финальном, неконтролируемом спазме. Узел, будто живой, пульсировал и сжимался внутри, выжимая из члена Ван Ибо всё до последней капли. Горячие толчки густого семени, казалось били непрерывно, заполняя Сяо Чжань до краев. Он не просто кончал — он изливал в него всю свою любовь, всю свою жажду, всю накопленную за дни разлуки тоску, каждый сдерживаемый инстинкт. И свою новую надежду.       Едва спазмы прекратили скручивать тело, он рухнул на Сяо Чжаня, прижимая его к полу всей своей расслабленной тяжестью, сытым, первобытным удовлетворением. Воздух свистел в его легких, а в ушах стоял оглушительный звон. Он был пуст. И полон. Одновременно.              Сяо Чжань вздрогнул, не понимая — сон это или явь. Ему было хорошо и тепло, и очень удобно. Тело, уставшее за эти сутки сжиматься и скручиваться, дрожа от желания, наконец обмякло на упругом матрасе. Он лежал на животе, одеяло грело плечи, обволакивало спину, но в районе поясницы вдруг возник небольшой холодок, коснувшийся горячих ягодиц легкой прохладой. Одеяло дернулось, взлетело вверх и накрыло его снова. И не только оно — на ягодицы легли горячие, сильные руки.       Они мягко раздвинули расслабленные половинки, и расщелину медленно, широко лизнул нежный, влажный язык. Сяо Чжань услышал тихий, но отчетливый выдох — выдох облегчения, тёплым облаком тронувший всё еще раскрытую, чувствительную дырку. Ягодицы сами собой дернулись вверх, требуя заполнения, но он почувствовал, как кожу тронуло упрямое движение отрицания, а вслед за ним её коснулось тепло хриплого шепота:       — Поспи, баобэй, поспи ещё немножко… Дай мне…       Ван Ибо не договорил. Его язык, нежный и настойчивый, проник внутрь, в припухшую, пульсирующую мягкость. Не открывая глаз, Сяо Чжань раскинул бёдра в стороны и тонко застонал, отдаваясь этой оглушающей, мягкой ласке. Он насаживался на вылизывающий его язык, раскрываясь бутоном. Его член и яички, словно в гнезде, покоились в горячей ладони Ван Ибо, а длинные пальцы мягко ласкали тонкую кожу.       От всего этого — от трепета, с которым Ван Ибо прикасался к нему, от мягкого, довольного порыкивания, доносившегося из-под одеяла, — от всего этого хотелось взлететь, стать облаком, раствориться. Течка ещё не отступила, но самый тяжелый, самый изматывающий пик Ван Ибо, благодаря его животному чутью, успел снять. И теперь Сяо Чжаня мягко покачивало на волнах невыносимого наслаждения, который дарили любимые руки, любимые губы. Любимый человек. И он тонул в этом сладком плену, струился тонким шёлком, пел, как уникальная скрипка, струн которой касались единственные, виртуозные руки.       А потом он сам оседлал Ван Ибо и качался на нём, задавая темп и интенсивность, глядя в глубокие, тёмные, как ночные озёра, глаза. Морщил нос, щекочась о мягкие кудряшки, наклонялся к любимому лицу и целовал, целовал, целовал, вылизывал шею, оставлял маки засосов на крупном яблоке кадыка и утопал в успокаивающем аромате сандала.       Ван Ибо любил его медленно и осторожно, теперь уже не отвоёвывая, а благоговейно отдавая себя. Сяо Чжань был его божеством, его смыслом, лучом света, ворвавшимся когда-то в его жизнь, изменив всю её структуру. Сильными руками он надежно поддерживал уставшее, но все ещё ненасытившееся, жаждущее ласки тело, становясь и убежищем, и опорой. Его пальцы собирали смазку сзади, а потом мягко и аккуратно скользили по промежности и касались красного, налитого кровью члена Сяо Чжаня, в котором уже не осталось влаги — вся она устремилась назад, раскрывая, увлажняя и делая мягким и податливым самое сокровенное, самое чувствительное место, обволакивающее его горячим, влажным теплом.       Сцепки на этот раз удалось избежать — в последний момент Ван Ибо подбросил его вверх и выскользнул, а из Сяо Чжаня полилась его густая, белая сперма, смешанная с османтусовой смазкой, уже теряющей свою липкую, отчаянную остроту.       ***       Спальня тонула в мягких сумерках, в огромных окнах отражались мягкие огни дизайнерских светильников, которые украшали дорогой люкс, расположенный почти под облаками. На Макао опускался вечер, небоскрёбы расцвечивались радугами огней, уходя в бесконечную даль, поглощаясь тьмой где-то на горизонте. Номер, вчера холодный и чужой, стал уютным, почти домашним. Никакого волшебства в этом не было — если рядом был Ван Ибо, если кожа Сяо Чжаня касалась его кожи, а большие, нежные ладони прижимали к себе, — это происходило всегда.       Усталые, опустошенные, наполненные, они лежали в обнимку, не в силах оторвать друг от друга глаз. Тяжелая, сладкая дымка течки начала рассеиваться, уступая место тихому, усталому, благодарному покою. Ван Ибо лежал на боку, бёдрами прижимая к себе длинные ноги Сяо Чжаня, по длинной, узкой спине которого медленно скользила широкая ладонь. Ван Ибо вырисовывал на его коже медленные, гипнотические круги, чувствуя, как под пальцами тихо угасают последние вспышки дрожи.       Сяо Чжань уткнулся носом в его плечо, издавая тихие, похныкивающие, уютные звуки, похожие на жалобы засыпающего щенка.       — Этот новый проект… — прошептал Сяо Чжань в теплую кожу Ван Ибо, все ещё пахнущую остро и терпко, ещё не остывшую от того огня, от того желания, которым он делился с Сяо Чжанем весь этот долгий, изматывающий, сумасшедше-приятный день. — Я так жутко нервничаю… Сколько бы я не спрашивал, мне никто ничего не говорит. Я… утвержден на роль, но свою подпись в контракте так и не поставил. Мне просто никто его не дал… Я уже почти выучил свою роль, но кто будет моим партнером до сих пор так и остается для меня тайной. Представь, я даже имя главного продюсера не знаю! Я звонил режиссеру Цзиню, но он сказал, что на роль ещё никто не утвержден. Вымотало. Надоело. Знаешь, мне уже эти съемки кажутся фантомом.       Сяо Чжань прислонился к шее Ван Ибо и вдохнул — медленно, глубоко, чувствуя, как в его кровь проникают выпущенные им успокаивающие феромоны.       — И как хорошо, что течка прошла раньше. Не придется страдать в первые дни съёмок. Хотя, кто знает, что будет с этой течкой. Она пришла вне графика… — Сяо Чжань недовольно выдохнул и уперся носом в широкое тёплое плечо. Ван Ибо был единственным, с кем он мог обсуждать свои проблемы, и сейчас, когда тот был рядом, держал в объятиях, смотрел так нежно, так понимающе, сдерживаться Сяо Чжань просто не мог. — Это ведь не сбой, а?       — Я уже записал тебя на онлайн-консультацию к доктору Ли, и на анализы тоже. Результаты он увидит сразу же, — мягко ответил Ван Ибо, легонько раздувая непослушные прядки, лезущие Сяо Чжаню в глаза. — Не волнуйся, даже если сбой… ты устал, гормональный фон сбит, это бывает. Всё восстановится, всё будет хорошо.       — Ты не понимаешь, — Сяо Чжань отпрянул, болезненно сморщился и помотал головой. — А если так теперь будет всегда? Нахлынет и…       — Не страшно, — Ван Ибо подтащил его к себе, возвращая, тёплой ладонью прошёлся по позвоночнику, мягко погладил округлые ягодицы.       — Не страшно? — вскинулся Сяо Чжань, вспыхивая глазами. В них заплясали злые чертенята и это было самым верным знаком, что течка подходит к концу, и животные феромоны, основанные на инстинктах, действовать на него перестают. Но Сяо Чжань ещё был слишком измотан, слишком ленив, слишком разнежен, слишком чувствителен и эмоционально нестабилен. Он очень хотел выговориться, хотел, чтобы Ван Ибо понял его и, наверное, пожалел. — Представь, это случится опять? Ты же не сможешь бросать всё и мчаться ко мне по первому зову, как сегодня…       Его голос дрогнул, выдавая весь накопленный ужас перед неподконтрольностью собственного тела, перед новым грузом ответственности, который Сяо Чжань опять взваливал на себя.       — Бо-ди, этот загадочный проект вымотал мне всю душу… А если ещё и течка… Я вряд ли смогу нормально работать. И тогда придется сдвигать график. Ведь задействовано столько людей… — Сяо Чжань всхлипнул и прошептал в плечо Ван Ибо, касаясь его губами, — а ты знаешь, как я этого не люблю.       — Знаю, — согласился Ван Ибо, целуя теплую, нежно пахнущую цветками османтуса, макушку. Его ладонь на секунду замерла, а затем снова продолжила вычерчивать круги на теплой, нежной коже. — Не придётся.       Его голос прозвучал ровно и четко, словно он объявлял прогноз погоды, что-то такое, что от него не зависит, что уже давно кем-то предрешено.       Сяо Чжань, расплавленным воском лежащий в его объятиях замер на секунду, мозг отказывался обрабатывать эту простую фразу. Она была странной. И какой-то сухой. Деловой… Непонятной… Он резко оттолкнулся от груди Ван Ибо и рывком уселся, натянув одеяло на голую грудь. Его глаза, ещё припухшие, ещё покрасневшие от страсти и слез, широко раскрылись.       — Что «знаешь»? — выдохнул он, и громко сглотнул. — Что «не придется»?       Ван Ибо качнулся и тяжело рухнул на спину, растянувшись во весь рост и закинув за голову затекшие руки. Да ещё и глаза закрыл, будто в изнеможении.       — Знаю, что ты не любишь подводить людей и сдвигать сьёмки. Тебе не придется их сдвигать, — сонно, лениво пробормотал он, а потом приоткрыл левый глаз — то ли хитро щурясь, то ли гримасничая, что было уж совсем неуместно. И очень смешно. Сяо Чжань тихонечко прыснул — у Ван Ибо никогда не получалось нормально подмигнуть. Да и вряд ли тот сейчас устраивал бы стрельбу глазами — как-то не очень подходящим был повод.       — Ибо!? — ничего не понимая Сяо Чжань дернулся и уселся на него, ощутимо колотя по груди маленькими, но удивительно крепкими кулаками.       — Гэ… — застонал Ван Ибо, слабо пытаясь прикрыться от ударов. — Чжань-гэ! Перестань лупить меня. Я… бегу к тебе изо всех сил, преодолевая немыслимые расстояния, а ты… ты … — его голос стал обрывистым, тяжелым, словно он с трудом вытаскивал слова из трясины накатывающего сна. — Пожалей меня, бао. Где-то в гостиной мой рюкзак. Там папка. Я так устал… Ты… неугомонный. Ты высосал из меня все соки. Дай мне поспать… хоть часик…       И его рука, поднятая чтобы защищаться, бессильно упала на одеяло. Дыхание тут же выровнялось, стало медленным и ровным. Спустя мгновение он погрузился в сон, настоящий, глубокий, беспробудный, оставив Сяо Чжаня сидеть верхом на себе с удивленно распахнутыми глазами и открытым ртом.       Сяо Чжань еще какое-то время посидел на нем, глядя на спящее лицо Ван Ибо, на тёмные круги усталости под глазами, на расслабленные, утомленные , любимые черты. Всё его раздражение растворилось, ему на смену пришла щемящая нежность и жгучее любопытство. Приподнявшись на одном колене, он перекинул через бёдра Ван Ибо вторую ногу, скользнул взглядом по его расслабленному члену, скатившемуся влево — даже в спокойном состоянии тот всегда поражал Сяо Чжаня своим размером, не удержавшись наклонился и оставил на светлой, чуть сморщенной коже мягкий, легкий поцелуй. Ноздри тут же тронул возбуждающий аромат тёплого сандала. Сяо Чжань потряс головой и откатившись на край кровати, быстро и резко встал, не давая своему ещё не до конца успокоенному телу снова упасть в эту неконтролируемую волшебную бездну. Одежду искать было лень, поэтому он просто закутался в одеяло, накинув его на плечи, как плащ. И босиком, почему-то крадучись, пошёл в гостиную.       Рюкзак Ван Ибо, брошенный второпях, лежал на полу, у массивного углового дивана. Сяо Чжань наклонился, расстегнул молнию и сердце отчего-то сбилось с ритма, будто что-то внутри уже знало: то, что, он найдет, изменит всё.       Под плитками аккумуляторов, спутанными проводами и какой-то мелочевкой лежала толстая папка из плотного, тёмно-серого картона. Она была до боли знакомой — точно такую же папку со сценарием нового фильма он уже несколько недель повсюду возил с собой. Ничего не понимая, Сяо Чжань осторожно вытащил её наружу и устроился на диване, закутавшись в одеяло и поджав под себя голые ноги. Какое-то время он просто смотрел на дорогой, рифленый картон, чувствуя, как отчего-то стали влажными пальцы. И слишком громким казалось дыхание и стук собственного сердца. Казалось, оно стучит так сильно, что может потревожить Ван Ибо, спящего за стенкой. Наконец, он потянул за шёлковые тесёмки и осторожно приподнял обложку. Внутри лежали листы бумаги, заполненные аккуратным деловым шрифтом. На титульном листе, сверху Сяо Чжань увидел рабочее название фильма, к сьемкам в котором он должен был приступить совсем скоро: «Зажечь огни на взлетной полосе». Ниже шли имена. Его взгляд медленно скользил по строчкам — и чем дольше он всматривался, тем труднее было уловить смысл складывающихся в имена иероглифов.       Режиссер: Цзин Чулин       Сценарий: Ли Юэ       Продюсеры: Чжань Вэй, Чжэн Сюэхун, Ван Ибо       Актеры (главные роли):       Капитан Вэнь Юй (военный хирург) — Сяо Чжань       Майор Чжоу Лэй (пилот-истребитель) — Ван Ибо       Он не дышал. Не моргал. Замер. Дрожащими пальцами перевернул страницу и увидел синопсис, набранный мелким шрифтом.       «На отдаленной заставе в горах пилот элитного подразделения Чжоу Лэй, занесённый сюда судьбой после ошибки, и военный врач Вэнь Юй, скрывающийся от собственного прошлого, вынуждены существовать бок о бок. Их встреча — это столкновение двух миров, двух вселенных, связанных одной на двоих судьбой, от которой каждый из них пытается скрыться. Но когда катастрофа приводит Чжоу Лэя на операционный стол к Вэнь Юю, их жизни переплетаются навсегда. Хирург, спасающий жизни, и пилот, постоянно бросающий вызов смерти, обнаруживают, что самое большое сражение — это битва за сердца друг друга. Чтобы отпустить ошибки прошлого, чтобы вновь стать счастливыми, им предстоит друг для друга зажечь огни на взлетной полосе…»       Зажечь огни на взлётной полосе…       Слова отдавались в нём гулким эхом, раскрывая весь масштаб той титанической работы, которую проделал Ван Ибо.       Не говоря ни слова, ничем не показывая тех трудностей, с которыми ему, несомненно пришлось столкнуться, он шаг за шагом готовил этот проект. Полгода они будут сниматься вместе, а значит будут рядом. Не придется больше расставаться, красть минуты для случайных, коротких, жадных встреч.       Но Сяо Чжань понимал и другое — сейчас Ван Ибо дарил ему второй шанс.       То, от чего Сяо Чжань семь лет назад отказался из-за собственной трусости, теперь можно было исправить. Как только они начнут сниматься вместе, вновь поднимется волна народной любви, и на её фоне, на фоне успеха, который наверняка будет у фильма, можно будет наконец раскрыть свою связь…       Он медленно перелистывал страницы, пока его взгляд не упал на последний лист — бланк основного актерского контракта. Все графы были заполнены, все подписи поставлены.       Все, кроме одной.       К корешку папки была пришпилена ручка, уже тёплая от его ладони, вцепившейся в плотный картон. Не колеблясь ни секунды, Сяо Чжань сорвал серебристый колпачок и размашисто, уверенно остро вывел свое имя. Оно встало ровно над подписью его мужа, закручивающейся узнаваемой, мягкой волной.       Он понимал, что подписывает не только контракт на главную роль в фильме.       Он подписывал их общую биографию, которая совсем скоро перестанет быть тайной.       Захлопнув папку, он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Чувство оглушительного, безмятежного спокойствия накрыло его с головой. Темнота отступала. Огни, зажжённые ещё семь лет назад, засияли с новой силой. Путь был свободен.       Он вернулся в спальню, тихо опустился на кровать, нырнул под жар одеяла и прижался животом к горячей спине Ван Ибо. Скользнув по коже обнял его, прижимаясь крепко-крепко, губами нежно коснулся острого позвонка, выступающего в основании шеи и вложил свои замёрзшие пальцы в его расслабленно-раскрытую ладонь. Тот что-то пробормотал во сне и сжал его руку.       — Мы готовы к взлету, — едва слышно прошептал Сяо Чжань.       На шумный, сияющий Макао опускалась ночь. Где-то там, за облаками, их уже ждала освещенная взлетная полоса. А пока они спали. Вместе.