Право на неприкосновенность

Перчатки. Стефан снова скосил глаза в сторону, чтобы удостовериться. Коричневые кожаные перчатки переливались мелким узором под светом лампы. Стефан поднял взгляд, чтобы удостовериться на все сто — перчатки принадлежали Максу. Кожаные, явно дорогие. Ровные швы по бокам, ремешок на запястье, купленные явно не просто так, а для чего-то. А для чего человеку носить перчатки? От холода, — но ни холода, ни тепла звёздный сын не чувствовал. От прикосновений? Возможно. Стефан мазнул взглядом по тонким скулам Макса и отвернулся. Его тело — его дело и всё такое, Стефа волновать не должно. Что-то, правда, продолжало скребстись на подсознании, когтями по стеклу. Но у Стефана на подсознании вообще постоянно что-то то скреблось, то рыдало, то кричало, так что ничего сложного в положении хера на положение дел не нашлось. Никого новый имидж Макса не смущал: он говорил, что ему холодно, потом говорил, что ему так нравится, а потом придумал ещё тысячу и одну отговорку, но в присутствии людей перчаток не снимал. Пару раз пришёл в обычных зимних, со смешным рисунком новогодней ёлки на тыльной стороне ладони; кистей всё равно не показывал, что, в принципе, никого не волновало. Уже через месяц все, казалось, привыкли и вопросов не задавали. Только Стефана не отпускало. Стефану эти перчатки глаза мозолили до того, что хотелось к чертям собачьим всю Максову коллекцию похерить. Он не мог даже самому себе объяснить, что конкретно его раздражало — ну носит и носит, звезды с ним, что такого? Но что-то было. Феррари морщился и старался не обращать внимания. Дело тела Макса занимало непозволительно много места в его голове. Стефан даже пытался ходить на задания с Максом реже — не из-за неприязни, просто постоянно отвлекался на мелькающие на периферии зрения пятна перчаток и промахивался по сплитам. Честно говоря, они оба из-за этих перчаток становились какими-то инвалидами, судя по всему, умственными: у Макса в особо напряжённые моменты пальцы начинали соскальзывать, стрелы — лететь куда угодно, но не в цель, а Стеф, на него отвлекаясь, был не лучше — повезло, если пуля не вернулась к ним бумерангом. Что-то с перчатками было не так, короче. Или с Максом в перчатках. Второй вариант нравился Стефану меньше: не хотелось признавать, что внешний вид Луцема его хоть сколько-то волновал. Стеф, конечно, старался не думать, но не думать у него по жизни получалось плохо, а алкоголь не всегда помогал, так что довольно быстро он догадался, почему всё-таки Макс так упорно прятал руки. Если защищался не от холода, тогда от прикосновений — от прикосновений к чужим душам. Можно понять, на самом деле: наверняка Луцем успел всякого наглядеться, пока гулял по воспоминаниям. Убийства, страхи, гавайская пицца и что похуже, любой такими темпами начнёт расставлять китайские стены ради собственного душевного равновесия. От осознания возможных причин перчатки не стали меньше раздражать. Да и на задания с Максом приходилось выходить — если не по своей воле, так по приказу начальства. Начальство, если не было Паскалем, с охами-вздохами и разочарованным видом ставило их на лёгкие миссии, осознавая бесполезность стрелкового дуэта. Так и в этот раз — пара сплитов в лесу возле какой-то глухой белорусской деревушки, казалось бы, дело на пять минут, вошли и вышли. Стефан громко и с матами повторил эту мысль, когда около десятка голодных чудовищ неслись прямо на них, а стрела Макса всё никак не попадала в голову. Хоть чью-нибудь. — Стрелок ворошиловский, еб твою мать! Феррари призвал щит и подскочил к Максу ровно в ту секунду, когда одна из особо крупных тварей кинулась прямо на него с уже раскрытой пастью. Луцем дышал быстро и прерывисто, глаза расширились то ли от ужаса, то ли от удивления, а пальцы скользили по рукояти. Поверхность кожаных перчаток тупо каталась по отполированному дереву, не давая настроить прицел. И почему он, блять, не догадался нацепить перчатки для стрельбы?! Удерживать щит становилось всё труднее, отстреливаться пулями в таком положении было невозможно, а сплиты продолжали стремительно приближаться, клацая острыми когтями по земле. Пальцы Макса вздрогнули, стрела упала на землю. Стефан сматерился ещё раз, намного громче. Луцем удивительно ловко выхватил ещё одну стрелу из колчана, но почти выронил и эту — древко с тихим скользящим звуком полетело вниз. Феррари мог бы гордиться своей скоростью: он успел вновь громко сматернуться и одновременно с этим поймать стрелу в полете. Дальше перед ним предстал выбор — наорать на Луцема и вручить ему чертову стрелу или убежать прочь, оставив недоумка на растерзание. — Долбоеб! — рыкнул Стеф. И сорвал с рук Макса перчатки. Звякнул ремешок, ровные швы треснули; дорогая кожа полетела вниз. Случайное соприкосновение с пальцами Макса пустило по телу Стефана разряд. Стеф замер и вдруг понял, что пальцев Луцема ни разу раньше не касался вот так. Вот так… Ну. Интимно. Макс оказался расторопнее — недолго думая, схватил стрелу, которую Феррари сжимал в руке, и выстрелил ближайшему сплиту в голову. Тот с отвратительным криком растворился чёрной жижей, пока Луцем продолжал отстреливать остальных — без перчаток это выходило у него намного быстрее. Стефан отошёл от электризующего прикосновения уже после истребления большинства сплитов, когда парочка из них успела отпрыгнуть подальше, к деревьям. Этих Феррари прикончил уже сам, с помощью пистолета. Потом обернулся на Макса, который глядел на него в упор с каким-то выражением глубокого осознания на лице. Стеф ничего глубокого осознать не успел и только плотно сжал губы. — Не носи эту дрянь больше, — буркнул он, развернувшись в сторону выхода из тёмного леса. Луцем молча последовал за ним, и в тот день они больше не заводили разговор. Макс, на удивление, носить перчатки действительно перестал. Сцеплял руки в замок, скрещивал на груди, прятал в карманах, но не скрывал. Стефа, правда, старался обходить стороной, разговаривал редко и только по необходимости, но Феррари не был против — сам делал то же самое. Потому что что-то изменилось. Что-то важное. Скрежет на подсознании пропал, остались только разряды током, из-за которых Стефан периодически вздрагивал. Что-то было по-другому, и Стеф не мог понять, нравилось ему это или нет. Мог только надеяться, что для Макса тоже что-то изменилось. Они тщательно избегали друг друга внушительно долгое время, около двух месяцев. Обменивались короткими взглядами, когда оставались одни, едва заметно кивали вместо приветствия, мычали что-то невразумительное, если их спрашивали о происходящем между ними. Так было спокойнее. И легче. Замолчать ведь всегда легче, чем поговорить. Но в их ситуации казалось, что даже поговорить будет неправильным вариантом. Поэтому, когда Макс вдруг нарисовался в дверях комнаты Стефана, тот не сказал ни слова. Ну, ещё потому что рот был занят сигаретой. Луцем тоже молчал. Молча прошелестел по заваленному вещами полу до балкона, сложил локти на перилах и направил задумчивый взгляд куда-то вниз. Стефан выдохнул дым и полез в карман за пачкой. Потом протянул сигарету Максу и слишком поздно осознал, что тот без перчаток. Пальцы столкнулись. Не разряд. Взрыв. Внутри Стефана точно что-то взорвалось, но снаружи были только тишина и хруст протянутой сигареты. Пальцы Макса вдруг оказались между Стефовых, впились ногтями под костяшки. Сигарета продолжила хрустеть и ломаться между крепко сцепленными ладонями. Его поглотил холод чужой руки. Сердце стекло по рёбрам в ладонь, души смешались друг с другом в объятиях. Столкнулись взгляды. Не осталось ничего, кроме прикосновений. И слов, казалось, не надо было. Всё было понятно через взгляды. Через то, как сцепились пальцы, будто не желая отпускать. Будто желая срастись душами, чтобы не осталось никаких преград — ни расстояний, ни стен, ни тканей. — Что же я, — вдруг пробормотал Макс, задыхаясь от бушующего в чужой душе ветра, — совсем не имею права на неприкосновенность? Стеф сглотнул и выронил сигарету, которую зажимал между губ. — В твоих перчатках стрелять — всё равно как по пизде ладошкой поводить, — выдохнул он, не отпуская чужую руку. — Я так однажды умер. Луцем хихикнул как-то неловко. Вздохнул совсем обречённо. Погладил большим пальцем чужие костяшки. Потом — склонился ближе и прикоснулся вновь. Теперь уже губами. Перехватило дыхание. Между двумя телами не осталось места для права на неприкосновенность.