Død

      «Крещена в день смерти» — так сказала какая-то совсем уже старая слепая бабушка, что сидела на лавочке возле церкви. В тот день мать остригла Дженни волосы под ёжика и каждую неделю — по воскресеньям — водила в церковь, чтобы пастор повторял одну и ту же молитву «от сглаза».       Со временем, когда мир перестал быть искажён мнением со стороны — Дженни осознала, что жить ей правда не долго. И дело не в политике, не в росте цен на еду и жильё, не в проблеме трудоустройства — дело в желании жить. Его просто нет.       И самое приятное и верное решение — уйти в день, когда ты пришёл. Символично? И ещё и показательно для всех, кто верил, что молитвой можно отчистить от сглаза. И то, и то — слова.       «По вере вашей будет вам дано» — самая любимая цитата матери Ким из священного писания. И почему-то в сглаз они поверили так же, как поверили в то, что молитва и сбривание волос девочке семи лет — точно поможет.       Нет никакого сглаза.       Нет никакого Бога.       Нет никакого слова, которое бы имело вес больший, чем вереница, составленная из букв.       «У вас кризис» — говорит уже в который раз психолог, часы с которым всё дороже, а толку ноль.       Дженни, если честно, просто хочет спать. Именно. Спать. Она хочет закрыть глаза и путешествовать по миру, что может создать её мозг. Прыгать из одной вселенной в другую. Влюбляться. Расставаться. Желать. Получать. Получать больше.       Но пока что Ким только теряет. Себя, время, деньги и доверие родителей.       И именно поэтому, ночью, когда город только начинает пульсировать своей второй жизнью, Ким выходит на крышу жилого комплекса. Её квартира, что удобно, на последнем этаже, а голова пуста, хоть и должна быть занята работой, учёбой, да чем угодно, но не крышей и скетчбуком.       Первый набросок вышел корявым, но душевным. Дженни вложила в него то, что было на душе — сняла первый защитный слой.       Фонарик на телефоне почему-то тусклый, но даже так, рисовать уютно. Милая стрекоза с глазами-сетками. У неё чёрное продолговатое брюшко и тонкие веточки-лапы. Это второй слой, чуть ближе к чувствам, что там, дальше.       Бабочка — её судьба в её крыльях. Она рождена летать. Обломки тонкого цвета того материала лежат подле лап стрекозы. Бабочка никогда не сможет взлететь.       В углу вдруг вырисовалась лилия. Алая. Точнее, пока что белая, но Ким обязательно докрасит её, когда вернётся в квартиру — с собой она взяла только уголь, чтобы делать наброски — не более.       — Почему не сейчас?       Низ живота свело от страха. Резко. Так резко, что Дженни дёрнулась в сторону, как от удара, и только сейчас осознала насколько сосредоточенной она была. За это время к ней успела подойти какая-то девушка и нагло встать за спиной. Совершенно незаметно. Совершенно бесшумно. Совершенно-       — Невежливо вести себя подобным образом, — скетчбук прижался к груди, а глаза упёрлись в чужие.       — Так почему ты не хочешь раскрасить красную лилию сейчас?       И этот вопрос не должен был быть серьёзным, Дженни была уверена, что подобное могут задавать только в шутку. Но откуда эта девушка могла знать про цвет?       Мурашки пробежалась по телу. От холода, безусловно.       — У меня нет материалов для этого, — Ким скорее шептала, чем вообще звучала. Её глаза боялись упустить девушку из виду хоть на секунду.       — Есть, хочешь я дам тебе немного?       И Ким не успела даже рот открыть, как в носу резко зашумело запахом железа. Кровь. У неё пошла кровь.       Глаза девушки, что продолжала стоять и улыбаться, не моргали. Они были огромными. Голубые, как иней на траве утром. Но что-то в этом было фальшивое.       Тем не менее, Дженни резко стёрла капли крови, что успели уже достигнуть подбородка и потянула заляпанные пальцы к лепесткам лилии. Плотная бумага быстро впитала кровь. Ким боялась поднимать взгляд обратно, но тело вдруг перестало отвечать ей. Шею будто обвили рукой и заставили сесть прямо. Глаза девушки были всё такими же безжизненно-холодными, но её улыбка — она выдавала какое-то странное удовлетворение.       — Твоя кровь сладкая. Не так ли? Попробуй, дорогая.       И Дженни, будто под давлением, подняла ладонь, вновь стёрла новые капли и тут же направила в рот. Что-то было не так. Что-то точно было не так.       — Умница, — рука девушки опустилась на макушку. Она вела себя с Дженни как с котёнком или щенком. Это было неприятно, но даже воспротивиться не выходило — что-то уверенно блокировало любую её попытку действовать самой.       — Моё имя — Лалиса Манобан. И отныне ты моя новая любимая зверушка.       Рука девушки опустилась на щёку Ким. Кровь резко перестала стекать, словно капилляр слишком быстро зарос и стал вновь функционировать как раньше. Дженни не помнила, когда именно оказалась на ногах, но чётко помнила последний свой вдох, прежде чем её губы накрыли чужие. Холодные. Синие под остатками помады. И ужасно властные.       Лалиса растворилась как мираж. Её глаза остались странным напоминанием об этой ночи, а дыхание на губах и язык, собирающий кровь-нектар отовсюду, куда она попала, остался смущающей мечтой под одеялом.       Так думала Дженни, но у Лисы на эту невинную душу были иные планы.       Линзы жгли оболочку глаз, но не вызывали видимого раздражения. Для вампиров привычно тратить некоторое время на ношение этого «маскарада». Всё ради поиска новой жертвы. Новой куклы и игрушки.       Кровь Дженни была тёплой, такой, какую обычно не найти веками.       Глаза Дженни выглядели в точности, как её. Первой и последней возлюбленной Манобан — Рубин Великой — императрицы государства, что существовало несколько веков назад.       А голос — ангельское пение у алтаря новобрачных.       Вся она — копия той, которой было отдано когда-то сердце Лисы.       И неужели? Неужели свершилось?       В следующий раз Манобан нагрянула в квартиру. Её глаза всё ещё были скрыты линзами, но смысла от этого не было. Дженни уже ощущала, что Лиса не совсем человек. Давно не человек, если точнее.       — Зачем ты пришла?       — Хочу твою кровь, — честно ответила Лиса и тут же приблизилась вплотную.       Спустя пару минут одних лишь поцелуев Дженни уже была вдавлена в стену кухни. Руки вампира гуляли по девичьему живому телу, сжимали грудь, сдавливали талию, считали рёбра до синяков и скулежа в губы.       — Прими от меня подарок, — губы нашли место, где шея пульсировала сильнее всего.       А после Ким обвисла в руках вечно холодной Лалисы. То была смерть. Ровно в полночь. Ровно за шесть часов до рассвета. Точно тогда, когда начался двадцатый день рождения Дженни. Обречена вечно скитаться со своей возлюбленной, но больше никогда не услышать биение собственного сердца.