Чужая форма

Санкт-Петербург, Калининский район, 2010 год

Ведомственный психолог переспрашивала вроде бы нейтральным, но очень заинтересованным тоном: — Вас привлекали в сексуальном плане ваши коллеги по работе? Потому что на этот вопрос в анкете Семёнов ответил положительно. Павел чувствовал подвох, но ему так неохота было тратить своё и без того нерезиновое время на эту чушь, что ответил с самым честным выражением лица, не задумываясь ни на секунду: — Конечно! Я очень люблю женщин в форме. — Нет, подождите. Тут ничего не сказано про женщин. — А коллега не может быть женщиной? Психологиня, получившая власть причинять мелкие неприятности, очень старалась вывести Семёнова из себя, чтобы тут же обвинить в несдержанности и агрессивности, просто била совершенно не туда. Павел всегда умел троллить с абсолютно непроницаемым выражением лица, поэтому спокойно выдал ответ про коллег. Он соврал. Они его не привлекали. Ни женщины, ни мужчины, ни в форме, ни без. А тот, кто привлекал, не мог быть коллегой, разве только по опасному бизнесу. Форма была бы последней вещью, что бы он надел. И он был всё ещё самым молодым смотрящим по району в Питере. Не то чтобы в этом вранье была и крупица правды, скорее, внутренняя уловка, чтобы хоть как-то легализовать свои чувства в собственных глазах — смутная, нелепая попытка хоть в анкете назвать ту силу, что тянула его к одному-единственному человеку. Силу, не имевшую имени. Психолог говорила: «Вы держите всё в себе, майор. Это плохо кончится». Павел Семёнов промолчал, как обычно. Искусство молчать на разные лады было освоено им на отлично, он мог молчать хоть многозначительно, хоть угрожающе, хоть изображая вдумчивое внимание. Вот теперь изобразил вежливое согласие, даже головой покивал. Если бы он не держал всё в себе, если бы поделился с кем-то, возможно, в Питере стало бы на два человека меньше. Затея с тестированием была обычной штабной блажью, но обязательной для всех. Павел, успешно отмолчавшись, освободился даже раньше, чем рассчитывал, но возвращаться в Управу не стал. Дела есть всегда, и были, и будут, но сегодня подождут. Апрельский Питер — это не весна, а предвкушение весны, сырое и обманчивое. В нём пахло гнилью и новой травой. Воздух, в котором всегда что-то обещалось. Павел вышел от психолога с ощущением, что его пытались вывернуть наизнанку. Он чувствовал себя неуютно — все темное, что он годами прятал в закрытых уголках души, пытались вытянуть на свет. Слова о «выгорании», «границах» и «профессиональной деформации» гудели в ушах навязчивым шумом, похожим на гул транспорта на Кондратьевском, с трамвайным стуком. Но от шума проспекта хотя бы можно было отгородиться в салоне машины. Он тряхнул головой, словно это помогло бы избавиться от гула в голове, и поехал домой, в свою крепость. Крепость, как выяснилось, была занята. В прихожей пахло мокрой одеждой и… водкой. Первым порывом было выругаться, слишком уж разобранным он себя чувствовал, но… Павел не удивился, найдя на своем диване Фомина. Тот сидел, сгорбившись, с посиневшими от холода губами, мокрый, как брошенный щенок. Плед, в который он пытался завернуться, был ему чертовски короток, и длинные голые ноги торчали наружу, так что вид у него был комичный и трогательный одновременно. Мокрая прядка, и в сухую погоду непослушная, свисала на лоб, и с неё капала вода. На столе стояла початая бутылка водки из холодильника — пытался согреться изнутри. — Фома, ты какого чёрта тут делаешь? — он проглотил слова «в таком виде», но выразительный взгляд и поднятая бровь красноречиво требовали ответа. — Дверь, значит, открыта была, — голос знакомый, чуть хрипловатый, ленивый. — Упал, — просто сказал он. — В Неву нынче не суйся, холодная, зараза. — Упал? — Ну, почти, — он усмехнулся. — Гнался один урод, не заметил доску. Паша выдохнул. Гнев испарился, сменившись щемящей нежностью и облегчением. Тот, кого он больше всего боялся потерять, сидел тут, на его диване, живой, хоть и мокрый. — Дурак, — беззлобно сказал Паша, снимая куртку. — Вечно ты влипаешь. Двигайся, дай хоть полотенце тебе нормальное достать. Лёша покорно передвинулся. Паша посмотрел на него — и в груди что-то дрогнуло. Тот, кого он когда-то вытащил из тюрьмы и из бездны, сидел сейчас у него на кухне, как мальчишка, потерявшийся в своём же городе. — Вещи в стирке, — хрипло пояснил Лёша, не глядя в глаза. — Промок до нитки, как цуцик. Не к матери же в таком виде идти. Есть что надеть? Павел кивнул, без слов понимая, что за этим стоит. Очередная разборка, бегство, необходимость исчезнуть. Их странный, извращенный симбиоз продолжался. Майор милиции, прикрывающий смотрящего. Ангел-хранитель, чьи крылья были испачканы грязью улиц и молчаливыми сделками. Когда-то он дал мальчишке шанс не вернуться за решетку, а тот, в ответ, выстроил на районе такой порядок, о котором обычные оперативники могли только мечтать. И платил за покровительство кровью — иногда чужой, иногда, как сейчас, собственной, выстиранной до бледности. — И долго ты тут планируешь просидеть в мокрых трусах? Простудишься ведь, — вздохнул Паша, в глубине души радуясь, что Лёша добрался сюда, к нему. В самое безопасное место на районе. — Трусы тоже в стирке, — серьёзно сообщил Алексей, но уголок его рта дрогнул. Паша на миг задержал дыхание. С недавних пор, как они чудом переспали, шутки Лёши становились всё откровеннее, будто нарочно подначивали. А Паша в душе всё ещё поверить не мог, думал: «Ну зачем я ему? Лёша молодой — 26 недавно исполнилось, красивый… бандит. И я, потрёпанный опер в возрасте!» Оперу, точнее, начальнику Службы криминальной милиции ОВД «Калининский» осенью должно было стукнуть целых 35. Но вместо нормального кризиса среднего возраста его царапало распределение ролей в их странном тандеме. Порой Паше казалось, что он старше лет на 15, не меньше. И опыта настолько же больше. В обычной жизни это он доносил мудрость и знание, не давая Лёше вляпаться куда не надо. Но почему-то наедине и особенно в постели руль он отдавал Лёше. А тот рулил без тени сомнения и рефлексий. Даже в самый первый раз Паше хватило смелости только прижать Лёшу к стене и впиться губами. Паша до сих пор помнит распахнутые от удивления большие глаза. И хищный блеск в тех глазах секундой позже, и горячечный шёпот: «Паш, можно? Ну можно?» Всё остальное после Пашиного поцелуя Лёша сделал сам. Паша стянул с сушилки большое полотенце, вручил гостю, и полез на полку со своим бельём. Нового, нераспечатанного не было, достал чистые постиранные трусы и кинул на диван. — Давно пора тебе держать тут запас вещей, вон полка свободная, — ворчал он. Вещи Фомы то прибывали, то убывали в его шкафу, просто сейчас оказалось, что их запас кончился. Так что он просто вытащил свою толстовку и свои же спортивные штаны. Пашины вещи ему были в пору только в плечах, а в целом на более субтильном теле Фомы сидели комично, короткие рукава и штанины только подчеркивали его незащищенность. Они немного согревали, но на улицу в таком виде Фома носа не высунет, к гадалке не ходи. Парень обладал хорошим вкусом, так что не собирался ронять авторитет и выглядеть как клоун. Павел поколебался, потом полез на антресоль и достал сверток. — Держи. Соседское. Небось, не носил такого. Сосед Паши по даче, бывший омоновец, женился и после рождения двойни ушёл в «бизнес» — нанялся в охрану к какому-то то ли авторитету, то ли бизнесмену, чтобы денег на семью хватало. И свой камуфляжный синий «камыш» с капитанскими погонами отдал Паше, хочешь — на рыбалку ходи, хочешь — заместо пижамы используй. Сосед был повыше ростом, и костюм на Паше в плечах сидел как влитой, а в брюках оказался длинноват, поэтому лежал на антресоли, дожидаясь, пока о нём вспомнят. Дождался. Алексей прямо с пледом и полотенцем исчез в ванной, а вышел — другим. Грубая форма вдруг легла на него, как вторая кожа, подчеркнула широкие плечи, стройность талии, скрытую мощь. Он был опасен и до невозможности притягателен. Влажная прядь волос упала на лоб. В его глазах, обычно насмешливых или настороженных, вспыхнул тот самый огонь, что горит на темных улицах, заставляя одних опускать взгляд, а других — терять голову. Павел почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он, стоя в коридоре возле шкафа, оперся на него рукой. Гладкая полированная поверхность слегка охладила ладонь и вернула его в реальность. Все слова психолога о границах рассыпались в прах. Он, майор, тот, кто всегда контролировал, теперь был сломлен этой животной силой, исходившей от того, кого он когда-то спас. Это была не нежность, не страсть, а битва, сдача позиций, акт капитуляции. — Ну что? — Алексей ухмыльнулся, прошёл по комнате модельной походкой и обернулся возле дивана. — Иду в народ, наводить конституционный порядок? Павел не нашел шутку смешной. Он смотрел, как завороженный, чувствуя, как все барьеры у него рушатся под натиском чего-то древнего и неоспоримого. Кто бы мог подумать, что его так заведёт обычная форма… Или всё же конкретный человек в форме? Тот самый. Который привлекал его, похоже, в любом виде. — Паша… подойди ко мне, — Алексей смотрел серьёзно. Насмешка с его лица ушла, осталась лишь тихая решимость. Паша никогда ему не приказывал, Лёша не его подчинённый, и у них были совсем не те отношения. Паша только объяснял с высоты своего жизненного опыта, или советовал. Он служил в армии и в милиции, но нигде ему не нравилось подчиняться дуракам только потому, что они старше по чину и могут приказать. Но теперь ему почему-то до ужаса сладко хотелось подчиниться этому мальчишке. Он был готов выполнить всё, что тот прикажет негромким хриплым голосом. Может, потому что Лёша умный, гораздо умнее, чем он показывал посторонним, и никогда не прикажет ему ничего безрассудного, или такого, с чем бы Паша никогда не согласится. — Лёш… — только и выдохнул он и подошёл ближе. Тот протянул руку, и Паша сделал ещё шаг вперед. — Что, Паш? Их пальцы едва соприкоснулись, но по телу Паши пробежала дрожь. Это было не похоже на рукопожатие. Это было молчаливое разрешение. Приглашение. Слов, чтобы назвать это, у них не было. Никогда и не будет. Паша первый потянулся к его губам, вжимаясь в него всем телом, запрокидывая голову и закрывая глаза от слишком сильно нахлынувших ощущений. Алексей склонился к нему, накрывая его губы своими, сухими и горячими. Они оба разогнались с нуля сразу под сотню, жадно целуясь и вслепую шаря руками по телу. Алексей скользнул ладонью по Пашиному ремню. Он знал, где тот всегда носит наручники. И когда он вытащил их на свет, Пашины глаза опасно потемнели, он перевёл дыхание и непроизвольно облизал губы. В глазах Алексея читался не вызов, а вопрос: «Готов ли ты довериться мне до конца?» Паша замер на секунду, затем кивнул — почти незаметно. Его глаза говорили: «Да». Алексей, давно научившийся считывать по лицам, зубасто улыбнулся и умелым движением заломил Пашину руку назад, надевая наручник. Вторую руку Паша позволил сковать без сопротивления. Когда холод металла сомкнулся на его запястьях, это было не падение, а полет. Доверие, вывернутое наизнанку, ставшее абсолютным. Шепот Алексея у самого уха был горячим: «Я тебя не отпущу…». И Паша не хотел, чтобы его отпускали. В этой странной свободе от контроля рождалась новая, невероятная близость. Паша зажмурился, сдаваясь во власть охватившего его безумия, жившего в них обоих и не имевшего имени. Со скованными за спиной руками поцелуи ощущались ярче, может, потому что Паша никак не мог влиять на то, что Лёша захочет с ним сделать. И это, как ни странно, было тем, чего Паша сейчас хотел. Алексей с сожалением оторвался от вспухших истерзанных Пашиных губ, развернул его спиной к себе, коленом грубовато растолкал его ноги пошире, придавая большую устойчивость, и перегнул через спинку дивана. Он не стал раздевать Пашу до конца, только расстегнул ремень и спустил джинсы с бельём вниз, а у себя просто расстегнул брюки. В ванной он не только переоделся в форму, но и прихватил с собой тюбик со смазкой, поселившийся там сразу же после Пашиного развода с женой. Паша ощущал себя непривычно. Он хотел Лёшу прямо сейчас, хотел сильно, на грани одержимости, даже при том, что раньше они никогда так не делали. Обычно они трахались в кровати перед сном в те нечастые ночи, когда Лёша оставался у него ночевать. Впрочем, их «раньше» и «обычно» были очень невелики, и Паша ещё не успел привыкнуть, что теперь они вместе ещё и в постели. Его прекрасный мальчик, которого он учил житейской мудрости и милицейским прихватам, пожирая голодными глазами, и которого поцеловал, будучи готовым сразу же получить в морду, не только ответил на его поцелуй, но и пошёл куда дальше, оказавшись смелей своего старшего друга. И сейчас хотел его не меньше. Алексей растягивал его немного грубовато, словно догадываясь, что именно это Паше сейчас нужно было. Он хотел остро чувствовать над собой власть этих сильных рук, не имея возможности ничего сделать с наручниками за спиной. И когда Алексей осторожно втиснулся, Паша постанывал не от боли, но от одного только ощущения, как его неотвратимо мелкими поступательными движениями заполнял совсем немаленький член. Алексей начал двигаться медленно, придерживая Пашу за корпус, потому что у того не было другой опоры, постепенно ускоряясь, совершенно не касаясь Пашиного члена. Паше хватало ощущений на грани дискомфорта, но ему именно этого и хотелось чувствовать, и он бесстыдно ловил кайф от того, что Лёша с ним делал — брал, присваивал. Паша мог только шумно дышать и стараться не подвывать в голос. Чувствуя приближения финала, Алексей вбивался быстрыми движениями, Паше удалось немного потереться о спинку дивана, и это не ускользнуло от внимания Алексея. Он собрал в горсть потяжелевшие Пашины яйца, перебирая их пальцами, последний раз вогнал свой член до упора и ладонью провёл по Пашиному стволу снизу вверх, скользя пальцами в смазке по выступающей вене, а потом накрывая головку. Паша застонал от выламывающего острого удовольствия, выплёскиваясь в его ладонь и сильно сжимаясь внутри, так что Лёша последовал за ним, от полноты ощущений прикусив ему кожу на трапециевидной мышце возле шеи, так что Паша зашипел от неожиданности. Но Лёша тут же виновато зализал укус. Алексей кое-как удержал их обоих от сползания прямо на пол, сумев расцепиться и сделать пару шагов, чтобы рухнуть вдвоём на диван. Он слепо целовал Пашу, всё ещё шумно дышавшего, прижимая к себе и поглаживая по спине и плечам. Скованные за спиной руки уже тянули неудобно, не давая Паше полностью раствориться в сытой полудрёме. Алексей почувствовал его дискомфорт и полез искать ключ от наручников в карманах джинсов, всё ещё болтавшихся на Пашиных ногах. Через некоторое время Паша окончательно пришёл в себя, стараясь не сильно пялиться в сторону Лёши в камуфляже — потому что это было слишком сильнодействующее средство, а ко второму такому разу он был пока не готов. — В общем, Лёш, остаёшься тут до завтра, пока твои шмотки не высохнут. А пока в моих походишь. Камуфляж отложим на потом. Лёша засмеялся тихо, ластясь к нему, как щенок-подросток, тычась лбом ему в руку, и этот смех тронул что-то в Паше, отозвался в висках и пальцах.

***

Лето пришло и ушло, оставив после себя лишь пару фотографий с дачи. Камуфляж, без Лёши висевший обычной сине-серой тряпкой, Павел отвез в деревню и забросил в кладовку с прочим барахлом — сачки, сапоги, ведра. Думал, пригодится на рыбалке. Но до рыбалки не дошло. Всё лето потратилось на проверки, отчёты, и проверки УСБ на «связи с криминальными элементами». Ирония судьбы была горькой, как полынь. С одним конкретным элементом у него случались частые встречи на бегу и редкие посиделки вдвоём, у Паши на квартире. Алексей наводил порядок в районе, Паша прикрывал его и повышал раскрываемость отдела. И отчаянно скучал по ночам. Судя по тому, как Лёша набрасывался на него, едва им удавалось остаться наедине и в безопасности, их тяга друг к другу была вполне взаимной. — Что толку быть смотрящим, если даже потрахаться нормально некогда? — сетовал Лёша, конечно, в шутку, но смотрел на Пашу жадно всерьёз. Осенью позвонил уже не шутя. Звонок пробил тишину ночи. — Паш, мне… хреново. Голос хрипел, где-то фоном шумела дорога. — Адрес? — коротко. — Твоя дача. Я там. Не стреляй. И аптечку захвати… Паша только хмыкнул, его к тому моменту отстранили на время проверки по применению оружия, так что свободное время у него было, а табельного не было. Это, конечно, не значило, что он поехал безоружным. Был у него и запас медикаментов на непредвиденный случай, который, похоже, настал. Он не стал задавать вопросов по телефону, мало ли. Просто мчал по ночной дороге, и сердце сжималось от старого, знакомого страха — страха потерять его. До дачи он долетел через полтора часа. Нашёл Лёшу в доме — бледного, как полотно, с простреленным плечом и мутными от боли глазами. Пуля прошла навылет, оставив рваную рану на плече. Кровь успела свернуться, но вид был мерзкий. — Кто? — спросил Паша, садясь на корточки. — Паш… Свои. Подставили. Склад… я там не был, но они мента ранили… Меня хотели там же и оставить. Паша молча достал аптечку, спирт, бинты. Рука действовала автоматически, сердце — нет. Когда прижал вату к ране, Лёша выругался сквозь зубы. — Дурак, — сквозь зубы прошипел Павел, промывая рану. — Неужели не почуял, что тебя на мясо ведут? — Почуял… — Алексей резко дернулся от боли. — Поздно. — Потерпи, — тихо сказал Паша. — Да я терплю, — ответил тот глухо. — А ты не бойся, не первый раз кровь видишь. — Твою — не видел. — Спасибо, что приехал. — Кому ты еще нужен? — буркнул Павел, но его пальцы, перевязывающие плечо, были невероятно бережными. Хотя внутри всё клокотало от ярости. Кто-то посмел тронуть его Фому. Его темного протеже. Его крест. На секунду их взгляды встретились, и этого хватило. — Никому, — выдохнул Алексей, закрывая глаза. — Только тебе, Паш. Всё, что не было сказано весной, теперь стояло между ними открытым, как незажившая рана. Времени было мало, скоро должны перекрыть дороги. Павел достал из кладовки тот самый камуфляж. Ткань была грубой и холодной, но, прикоснувшись к телу Алексея, она словно ожила, напомнив обо всем — о том апреле, о власти, о сдаче и капитуляции. Теперь это была не эротическая униформа, а доспехи. Защита. — Надень. Если нас где-то тормозят — мы к друзьям на дачу едем, водка, баня, девки. На этот раз пригодился и омоновский берет, надёжно спрятавший совершенно неуставную Лёшину чёлку. — Серьёзно? — усмехнулся Алексей. — Опять в форме. Как в прошлый раз. — Серьёзно. Рот прополощи, — приказал Павел, протягивая флягу с коньяком — и нервную дрожь снять, и для легкого запаха перегара в качестве маскировки. Теперь, осенью Паша видел его снова в камуфляже, и в памяти невольно всплывал тот весенний день, так что позвоночник прошибало отголоском фантомного удовольствия. Сейчас Лёша был совсем слабым от боли, но он старался расправить плечи и выпрямить спину, и Пашу захлестнуло сложное чувство невысказанной нежности, с которым захотелось обнять упрямого мальчишку и никуда не отпускать, и одновременно волна холодной ярости на тех, кто попытался его у Паши отнять. Дорога в город была напряженной. Павел вел машину собранно, стараясь не набирать скорость, всё время поглядывая в зеркало заднего вида. Алексей, стиснув зубы, смотрел в окно. — Паш… Если чё… Я не хотел, чтобы ты подставлялся. — Молчи уже, — отрезал Павел. — Попытайся расслабиться и не дрожать. Можешь ещё хлебнуть. Пост. Фары выхватили из тьмы милицейскую машину на обочине и фигуры в бронежилетах. Сердце Павла на мгновение замерло. Раненый смотрящий в машине отстраненного майора — приговор для них обоих. Он опустил стекло, сразу показывая удостоверение, и на его лице расплылась усталая улыбка. — Мужики, вы чего тут? Опять усиление? А меня отстранили на проверку, прикинь! А то бы с вами торчал. А так завтра выходной, едем к друзьям нажраться. Баня стынет, водка греется! Вон, сосед уже готов, — он кивнул на Алексея в камуфляже, томно прислонившегося к стеклу. — А я еще ни в одном глазу. Отстаю, блин! Сержант заглянул в окно, усмехнулся: — Ну, езжайте, только за руль потом не садитесь. Он сыграл. Сыграл на их понимании, на братской жалости к отстраненному коллеге. Они поверили. Пропустили. Когда отъехали, Фомин глухо сказал: — Ты же знал, что нас могут пробить. — Знал. — И всё равно поехал. — А куда бы ты делся без меня? — Паша посмотрел на него в полутьме. Фомин усмехнулся — тихо, почти беззвучно. — Ангел-хранитель, значит. Старый доктор, которого Павел когда-то в лихих девяностых взял за горло, но не посадил, а сделал агентом, ну и таким вот подпольным лепилой для себя и друзей, зашивал рану молча и профессионально. В его глазах не было ни укора, ни удивления. Он видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. — Крепкий у тебя… друг, Павел Андреич, — только и заметил он, завязывая последний узел. — Да, — коротко бросил Павел, не глядя на Алексея. — Крепкий. Когда доктор ушел, Павел подошел к Алексею, который уже стоял на ногах, бледный, но собранный. Он поправил воротник камуфляжа на нем, жест был почти интимным, отеческим и влюбленным одновременно. — Держись, Лёш, — тихо сказал Павел, и в его голосе не было ни снисхождения, ни панибратства. — Ты еще смотрящим всего Питера станешь. Алексей посмотрел на него. Взгляд был усталым, но в нем жил огонь, который Павел когда-то в нем разжег. — А я помогу. Всё будет хорошо, Лёш, — тихо, но твёрдо сказал Павел, глядя на дорогу. — Я обещаю. Только сейчас давай, держись. Их руки снова встретились — короткое, сильное пожатие. Скрепа их странного, уродливого и единственно возможного союза. В нем было всё: «держись», «я с тобой», «живи». И то самое, что они так и не решались назвать по имени. Машина катилась по ночным улицам, и город принимал их обратно — двух своих, нашедших друг друга в большом муравейнике, — как будто ничего не случилось. Свет фар скользил по ветвям, по рукам, по лицам. Паша знал: завтра всё пойдёт снова — протоколы, слежка, игра на выживание. Но сейчас, этой ночью, в чужом камуфляже и с запахом коньяка в воздухе, рядом был живой человек, за которого стоило драться. И этого, пожалуй, было достаточно.