I will guide thy steps

Колени вместе, чинно-благородно, Иван восседает, утопая в кружеве, одетый в тёмно-синий сюртук, в тугие прусские штаны и ботинки, забрызганные красноватой грязью. Лицо у него — сама добродетель, все равно что девица, слушающая во все ушки. Её кавалер — солдат, бравый вояка, травит байки о своих походах, а она слушает, приоткрыв хорошенький ротик, щёчки розовые, и глазки горят. Ах, она так сильно, безнадежно влюблена! — Расскажи ещё, — он требует, — о том, как ты пролил его кровь в Македонии! В чашу Геракла льётся вино — “кровь Творца нашего!”, темное, сладкое. Бургундское, несомненно. Геракл осушает чашу в два жадных глотка. Глаза у Ивана смеются. Жажда все ещё мучает Геракла невыносимо. — Македония, — хрипит он. — Я дорого заплатил за Македонию. Коротким жестом Иван приглашает его к столу с картами — низкому, грубому, сколоченному из досок, что скрипят под весом Геракла, когда он склоняется, опираясь на ладони. Его золотые браслеты поблескивают в свете масляной лампы. Тонкая тога — подарок Садыка — соскальзывает с его плеча. Иван разжигает трубку. — Македония, — говорит он, закуривая. — Кипр. Крит. Хиос. Добрая забава. Бери перо. Имена — если они имеют ценность. Места. Направления. О чём он говорит. Что ему снится. Что он кричит, когда ты перед ним на коленях. У тебя своя работа. У меня — своя. Губы у Геракла давно пересохли. Вина ему больше не предлагают. Он берет перо. Хиос — там всё ещё османы. Османы и кровь. Вывел ли Садык войска? Геракл не видел. Не видел он и как они вошли — это Садык ему сказал, когда расчесывал Гераклу волосы своим инкрустированным гребнем. Он попытался унять его боль поцелуем, но лишь разбудил её. — И… Ибрагим-паша, — говорит он. — Он… он командует бедуинами. — Не новость. Где? У Геракла голова кругом идёт. Он — над картой, сгорбился, поник. Жемчужины его островов — рассыпаны неласковой рукой турка — малые рыбки в голодной пасти Блистательной Порты… — Я не знаю. Он мне ничего не говорит. Иван глаза закатывает, балуется: — Неужто ты так в постели плох? …Чудовищные очертания Российской Империи, тенью своей накрывшей их обоих. Лицом к лицу, лямка хитона в мокрой ладони, Геракл силой воли усмиряет дрожащие колени. — Орёл приходит к нему во снах, — говорит он. Его голос слаб, но не дрожит. — Золотой орёл, летящий на юг. По кивку Ивана адъютант накидывает на плечи Геракла плащ из овчины. Удобно. Как по нему сшит. Пахнет теплом и зверем. — Орёл этот, — Иван говорит, скучающе, — что же с ним? Только летит? — Да — покамест. Геракл отпускает лямку — его хитон соскальзывает, обнажает его, чистого и красивого, золото и жар, и следы сильных пальцев. — Он все ждёт, — шепчет он. Он отпускает стол, он все ближе. — Я не знаю, почему. Я не слышу его голоса. Он плывет в небесах, и недвижны его сильные крылья. Иван смотрит, не отрывая взгляда, как Геракл, одетый в одно лишь руно, гибким львом подходит ближе. Сын Аполлона, его земли жирны, а урожаи обильны. Он сладок и нежен — и Садык пообещал Пелопоннес его убийцам. — Он боится перебить свои крылья, упав, — шепчет Геракл, его ладонь скользит, едва касаясь, по нежной щеке Ивана. — Он привык к холоду, но я — теплое гнездо, которого он так жарко желает. Он между бёдер Ивана. Ему только “следуй за мной” сандалий не хватает — и точно одалиска, коей Садык его так любовно зовёт. — А выдержит ли оно? — спрашивает Иван. Его ладонь, ледяная и мертвая, ложится на талию Геракла, тянет его вниз. — Гнездо — выдержит ли оно орлиную тяжесть? Это не лёгкая ноша. Геракл не глуп — он прекрасно знает, что делать. Он опускается на колени, соблазнительный и податливый, а когда Иван подталкивает его носком ботинка — ложится на ледяную землю. Кудри его рассыпаются темным солнцем. Овчина сбилась в ком под его лопатками. Иван поднимается в полный рост — и перекидывает через Геракла ногу, опускаясь ему на бёдра. — В одиночку — в чём резон рваться вниз? — говорит он, расстегивая камзол. На груди его блестит рубиновая подвеска — Геракл хорошо знает, что за мастера гранили этот камень! — И голос его зазвучит, когда настанет время. Неужто ты веришь, что он ждёт, пока ему позволят агнцы? Он распускает шарф, обнажая изорванное горло. От него сильно пахнет розовой водой и лошадиным потом. — Прибежал, не чуя ног, — продолжает он, борясь с пуговицами на штанах. Узко, он тянет их вниз, хмурясь. — Ждёшь… чего же ты ждёшь? Твои дары скудны, а просишь ты так много. Он силой переплетает их пальцы в нежной ласке. Изо рта у него несёт крепким табаком. Садык хотя бы дует апельсиновую корку, перед тем, как его целовать. — Тебе… тебе нелегко угодить, Ваня, — выпаливает Геракл, стоит их губам разомкнуться. — Я тебе всё дал, что имел — а ты говоришь, будто это ничто! Кровь мою, плоть мою, дыхание — брат мой во Христе, что ещё мне дать? Я… — его вновь целуют, напористо и жарко, — …я задыхаюсь в Османской хватке, возлюбленный мой орёл. Дай же… дай же и мне расправить крылья… Иван дарит ему улыбку — нежную и смешную. — Не многого я прошу, — и голос его, тоже, нежен, пока сама плоть Геракла ласкает его обнаженную кожу. — Твою верность. Твои земли. Твое тело. Это не всё, что у тебя есть. Его тело поддается, и Геракл соскальзывает в его мертвенный холод, легко, словно нож — в мягкий сыр. — Не перечь, — ласково говорит Иван. — Поддайся мне, жертвенный агнец. Он отрывается от губ Геракла, от груди Геракла, показывая гладкое змеиное брюшко своего живота, и двигается, танцует, погребая Геракла в себе и под собой. Геракл в этом хорош. Хорошо научен — хоть и против воли. Он знает и сладость мальчишеских бедер, и опасную, страшную страсть бытия взятым, будто женщина. Но никогда ранее — никогда ранее не было ему дозволено обладать. В равной степени изумительно и чудовищно. Иван греховно мягок. Несколько влажен. Мягче и нежнее, чем ладонь. Геракл заходится дрожью. Иван — дарит ему любящую, сладкую улыбку. К счастью или несчастью, Геракл не одарен острым умом или безупречной логикой его детей. Простое создание, любитель простых удовольствий, он стонет под сокрушительным весом Российской Империи, и все же знает, знает без сомнений, что же сейчас происходит. Он знает, что Иван, возлюбленный, любящий, добрый Иван, ненавидит его — нет! — ненавидит всех их, благословенных плодородными землями, обильными дождями и милостивым солнцем, теплыми морями, что не замерзают зимой, фруктами, истекающими медовым соком под губами и пальцами. Он ненавидит их со всей страстью своего бесплодного чрева. Он возвышается над Гераклом торжествующей громадой. Он мягок, туг и греховен. Он изучает пальцами руки Геракла, его плечи, его золотые браслеты, его шею и лицо. Он сжимает пальцами горло Геракла, заставляя его запрокинуть голову. — Теперь я понимаю, — шепчет он. — Ты бесценен.

°°°

— Бесценен, — шепчет Садык, и лицо юноши, задыхающегося под его тяжестью, искажается гримасой слабой улыбки. Всё горло, все плечи юноши испещрены кровавыми укусами. — Эфенди, умоляю, — всхлипывает он. Садык целует его щеки, веки, губы, его лебединую шею. Юноша светел. Лицо, волосы, глаза — беленький. Не особенно красив. Лицо, заплаканное и испуганное, искажено в гримасе боли. Садык сношает его, как животное. Поцелуи Садыка — благоговейны. Пахнет потом и маслом, пальцы Садыка оставляют на теле юноши багровые следы. Садык может убить на ходу беснующуюся лошадь — его руки мнут и рвут человеческую плоть. — Скажи мне быть медленнее, — требует он. — Э-эфенди… — Нет! Осман! Так, как должно! Пощёчина выбивает из юноши крик, но он старается выдать его за стон. Его живот, его искалеченное естество, дрожит. — Осман! Медленнее… медленнее! Прошу! Садык блаженно стонет, прикрыв орлиные глаза. Он не спешит теперь, двигается лениво и размеренно. Его ладонь обнимает раненую шею юноши. Руки юноши, охваченные золотыми браслетами, безвольно лежат над его головой. — Пой для меня, — просит Садык, словно сгорая в лихорадке. — Луна моя, любовь моя — пой, прошу! Зарывшись губами в волосы юноши, вдыхая запах его кожи: — Зови меня душегубом, зови… нелюдем, счастьем своим зови меня… Под их переплетенными телами растекается влага, и Садык замирает, приходя в себя. Юноша под ним бледен, как смерть. — Пошёл вон, — говорит Садык. Юноша, едва дыша, пытается приподняться. Садык стаскивает его с постели за руку. — Я сказал — пошел вон! Юноша, спотыкаясь, спешит прочь. Колени у него подгибаются. Бедра мокрые. Садык срывает испорченную простыню с кровати и набивает трубку — самым крепким табаком, что у него есть.