Свитер который теплее когда одет на Тасе

Следующий день начался с тревожного затишья. На первом уроке Артура в классе не было. Тася и Аделия переглядывались, и в их взглядах смешивался страх и тупая, недоверчивая надежда. Может, его что-то случилось? Может, его попал за хулиганство и увезли в отделение? Может, это конец? Но на перемене перед уроком истории он ввалился в класс. И все замерли. Нос был не просто сломан, он был перекошен, словно кто-то вдавил его набок. Два синих, почти черных фонаря под глазами. Верхняя губа вспухла и треснула, засохшая кровь темнела на ней. Он шел не своей обычной развалистой походкой, а мелкими, осторожными шагами, и его взгляд был тусклым, избегающим. Он сел на свое место, уронил сумку на пол и уставился в одну точку. Весь его напор, вся его хищная уверенность испарились, оставив лишь избитую, жалкую оболочку. По классу пронесся шепот. Тася слушала его, и внутри нее зарождалось странное, пьянящее чувство. Кто-то всыпал этому ублюдку. И, судя по всему, основательно. Она не знала, кто и за что, но в этот момент этому человеку она была готова поставить памятник. А-Ты видел его нос? — шепнула Аделя, ее глаза были размером с блюдца. Т-Видела, — так же тихо ответила Тася, и на ее губах появилась едва заметная, хищная улыбка. — Прекрасное зрелище. Ожидание после школы было пыткой другого рода. Они шли к старому спортзалу, не зная, чего ждать. Будет ли он мстить за свое унижение? Перестанет ли он требовать сигареты? Или, наоборот, станет еще более жестоким? Он уже ждал их там, но выглядел еще более убитым, чем в классе. Сидел на том же перевернутом ведре, но теперь не самодовольно, а сгорбившись, как старик. Он не поднял головы, когда они подошли. Т-Ты… ты что, вчера в милицию попал? — не выдержала Тася, ее голос был полон злорадства. Артур медленно поднял голову. Его заплывший глаз нахмурился. АР-А тебе какое дело? — прохрипел он. — Принесли? Тася молча протянула ему две сигареты, выкраденные утром из отцовского запаса. Он взял их, не глядя, и сунул в карман куртки. АР-Слушай, — сказал он, и в его голосе не было ни капли прежней власти. — Про услугу. Сегодняшняя услуга будет… пошлой. Очень пошлой. Аделя тихо вздохнула и вжала голову в плечи. Тася же напряглась, готовая к бою. Она была готова на все, лишь бы эта хуйня наконец кончилась. Даже на это. Артур посмотрел на их испуганные, напряженные лица. И вдруг его искореженное лицо дрогнуло. Он засмеялся. Но смех был не его — сухой, хриплый, безрадостный, закончившийся приступом кашля. АР-Ох, сука, не могу, — выдохнул он, вытирая уголок рта. — Вы бы видели свои мордашки. Он замолчал, а потом, с каким-то странным, усталым облегчением, покачал головой. АР-Да похуй все. Ничего мне от вас не нужно. Девочки застыли. Они не поняли. Т-Что? — переспросила Тася, подозревая подвох. АР-Я сказал, ничего не нужно, — повторил Артур, доставая телефон. Его пальцы, разбитые в синяках, неловко скользили по экрану. — Вчера вечером… ну, та история с магазином… она пошла не по плану. Очень не по плану. Меня достали. По полной. Люди серьезные. Он прокрутил галерею, нашел то самое фото. Их двоих, прижавшихся друг к другу на фоне ржавой стены. Их маленький, тайный мир. АР-Эти ваши игры… это все для детей, — он посмотрел на них, и в его глазах было что-то вроде презрения, но не к ним, а к самому себе. — У меня теперь проблемы реальные. А не шантажировать двух дур, воруя у папаш сигареты. Он ткнул пальцем в экран. На нем появилось сообщение: «Фото удалено». Потом еще раз. «Удалено из недавних». АР-Все. Чисто, — он убрал телефон в карман. — Идите нахуй. И не попадайтесь мне больше на глаза. Мне сейчас не до вас. Он встал и, пошатываясь, пошел прочь, не оглядываясь. Он просто ушел из их жизни, так же внезапно, как и появился в ней. Оставив после себя лишь разбитый нос и горькое послевкусие страха. Тася и Аделя стояли в оглушительной тишине. Угроза исчезла. Кукловод оборвал все нитки. Они были свободны. Но почему-то не было радости. Не было облегчения. Была только странная, пустая грязь. Они победили, но не они. Их спасло чье-то чужое, более жестокое насилие. А-Он… удалил, — прошептала Аделя, и это прозвучало как вопрос. Т-Удалил, — подтвердила Тася. Она обняла Аделю, но теперь в этом объятии не было стали, не было обещаний мести. Была только усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость тринадцатилетних девочек, которые слишком рано увидели, что на самом деле творится за фасадом школьных перемен и детских секретов. Война закончилась. Но они уже не были теми девочками, что целовались за старым спортзалом, думая, что главный ужас в мире — это их застукают. Теперь они знали. Мир был гораздо гаже. И они выжили в нем. Пока что.*** Они стояли в тишине долгую минуту. Тишину нарушал только шелест листьев, срываемых ветром, и гул машин где-то вдалеке. Мир продолжал жить своей обычной жизнью, не замечая, что здесь, у ржавого спортзала, только что рухнула их маленькая, личная вселенная. Т-Пошли, — наконец хрипло сказала Тася. Она не взяла Аделю за руку. Просто развернулась и пошла. Аделя пошла за ней, семеня маленькими шагами. Они не говорили. Не было слов. Что можно сказать? «Слава богу»? Но бог тут был ни при чем. «Как жаль, что ему наподдали»? Тоже нет. Внутри Таси была пустота. Вся ее ярость, вся ее воля к борьбе, которая так крутилась внутри последние дни, обрушилась в никуда. Она готовилась к войне, а противник сдался без боя. Потому что на него нашел кто-то поопаснее. Их путь домой разошёлся у углового дома. Они остановились, неловко посмотрели друг на друга. А-Ну… все, — сказала Аделя, и ее голос прозвучал тонко, как стеклышко. Т-Ага, все, — кивнула Тася. — Завтра увидимся. Она развернулась и пошла к своему подъезду, не оглядываясь. Ей казалось, что если она сейчас посмотрит на Аделю, то снова заплачет. А плакать она не имела права. Она же была сильной. Только теперь она не знала, куда девать эту самую силу. Вечер Тася провела, лежа на кровати и уставившись в потолок. Мама заглядывала к ней, спрашивала, не болит ли голова, предлагала чай. Тася от всего отказывалась. В голове крутился один и тот же вопрос: «И что теперь?». Фото удалено. Угрозы нет. Они снова могут просто быть двумя девочками, которые учатся в седьмом классе. Но они уже не могли. Они знали теперь, как легко хрупкое счастье можно разменять на две сигареты в день. Они знали, как пахнет страх и как выглядит лицо человека, когда у него отнимают власть. Они видели разбитый нос Артура, и это зрелище, приносившее сначала злорадную радость, теперь вызывало только глухую, тяжелую тревогу. Мир оказался гораздо более жестоким местом, чем она думала. И в этом мире были какие-то «серьезные люди», которые могли прийти и побить тебя до полусмерти просто потому, что ты им не понравился. Она подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Обычная тринадцатилетняя девочка. Рыжий хвост, румянцы. Никакой стали в глазах. Только усталость. На следующий день в школе было по-прежнему странно. Артур сидел на своем месте, но он был похож на призрака. Он не разговаривал, не отвечал, когда к нему обращались учителя, и просто смотрел в окно. На переменах он не вставал с места. Он больше не был хищником. Он был просто жалким, избитым мальчишкой, который пытался стать кем-то большим и сильно просчитался. Когда Тася и Аделя проходили мимо него, он даже не поднял глаз. Он их не видел. Для них его больше не существовало. На большой перемене они вышли в коридор к окну. За окном бегали семиклассники, кричали, смеялись. Их мир. А-Тася, — тихо позвала Аделя. Т-А? А-А мы… мы теперь можем… снова? — Аделя запнулась, не зная, как сказать. Снова целоваться? Снова встречаться у спортзала? Тася посмотрела на нее. В глазах Адели стояли слезы, но они были другими. Не от страха, а от тоски. Тоски по тому, что они потеряли. Т-Я не знаю, Адель, — честно ответила Тася. — Этот спортзал… Он теперь, знаешь… грязный. А-Да, — кивнула Аделя, утирая щеку рукавом. — Я тоже так чувствую. Они помолчали. Т-А знаешь, что самое дурацкое? — вдруг сказала Тася, и в ее голосе проскользнула прежняя горечь. — Я готова была… я думала, он потребует от нас чего-то такого… блядь, я была готова на все, лишь бы он тебя не трогал. Я думала, я буду драться, убью его… А потом пришел кто-то другой и просто… все сделал. И я даже не знаю, кому сказать спасибо. А-Может, и не надо, — прошептала Аделя. — Может, это просто… случилось. Звонок вернул их в класс. Они сели на свои места. Урок тек медленно и уныло. Тася рисовала в тетради черные, колючие узоры. Она думала о том, что их первая поцелуй, их маленький секрет, теперь был запятнан. Не тем, что они были двумя девочками. А тем, что из-за этого кто-то пытался сломать их. И этот шрам, наверное, останется с ними навсегда. После школы они шли домой вместе, как и раньше. Но держались на расстоянии. Словно между ними было невидимое стекло. А-Тася, — вдруг сказала Аделя, останавливаясь. — А ты… ты меня все еще любишь? Вопрос повис в воздухе. Самый главный и самый страшный. Тася посмотрела на нее. На ее испуганные, серьезные глаза. И поняла, что да. Да, любит. Но эта любовь уже не была легкой и беззаботной, как раньше. Теперь она была тяжелой. Как рана, которая начала заживать, но болит при каждом движении. Т-Да, — сказала она тихо, но твердо. — Люблю. Просто… нам нужно время. Аделя медленно кивнула. В ее глазах блеснула надежда. Они дошли до ее дома и остановились. А-Завтра позвонишь? — спросила Аделя. Т-Позвоню, — пообещала Тася. Аделя на мгновение подошла близко, почти коснулась ее щекой, но потом, словно обжегшись, отступила и скрылась в подъезде. Тася осталась одна. Она посмотрела на серое небо. Война закончилась. Они не победили, но и не проиграли. Их просто отпустили с поля боя, искалеченных, но живых. Они были вместе. И этого пока было достаточно. Прошла неделя. Неделя странной, липкой тишины. Артур продолжал ходить в школу, но он был тенью. Иногда на его месте была пустая парта — видимо, он пропускал, смотря на синяки в зеркале и не находя в себе сил выйти в люди. Класс привык к его новому состоянию. Шепотки сменились вежливым игнорированием. Он перестал быть интересен. Избитый хищник уже не хищник. Просто жалкая история. Тася и Аделя продолжали ходить в школу вместе, но между ними по-прежнему висело то самое невидимое стекло. Они разговаривали об уроках, о новых сериалах, о тупых шутках одноклассников. Они говорили обо всем, кроме главного. Их секрет, который когда-то был их сокровищем, теперь стал их общей раной, и они боялись ее трогать. В пятницу вечером Тася лежала на кровати и листала галерею в телефоне. Дошла до тех самых фотографий. Не той, что стер Артур, а других. Где они смеются, где Аделя строит смешную рожицу, где они едят мороженое и толкают друг друга локтями. Это было фото из другой жизни. Из жизни до двух сигарет в день и разбитого носа. До того, как они узнали, что такое по-настоящему страшно. Она набрала номер Адели. Девочка ответила почти сразу. — Алло? — Привет. Это я, — голос Таси был непривычно тихим. — Слушай… ты занята? — Нет. А что? — Пойдем в парк? Просто посидим. В парке было прохладно и сыро после вчерашнего дождя. Они нашли скамейку под старыми кленами, вдали от детских площадок и бегущих дорожек. Первые минуты они молчали, просто смотрели, как по дорожке проезжают коляски и пробегают собаки. — Я думала, я буду злиться на него вечно, — вдруг сказала Тася, нарушая молчание. — А я просто… устала. От всей этой злости. — Я боюсь, — так же тихо ответила Аделя, не глядя на нее. — Не его. Я боюсь… всего этого. Что мир такой… гадкий. И что он всегда таким будет. Тася посмотрела на ее профиль, на тонкие плечи, сжатые от напряжения. И впервые за эту неделю она почувствовала не усталость и не злость, а острое, щемящее чувство защиты. Не ярость, готовая к драке, а спокойная, взрослая необходимость быть рядом. Она протянула руку и взяла руку Адели. Пальцы девушки были холодными. Тася сжала их крепче, передавая ей свое тепло. Аделя вздрогнула, но не убрала руку. Она медленно повернула голову и посмотрела на Тасю. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. — Мы не будем больше там, — сказала Тася твердо. — У старого спортзала. Никогда. Аделя кивнула. — А где? — прошептала она. — Потом придумаем, — ответила Тася, и на ее губах впервые за долгое время появилась теплая, настоящая улыбка. — Может, здесь. Или… где-нибудь еще. Найдем свое новое место. Чистое. Они сидели так, держась за руки, пока не стемнело и не зажглись фонари. Они не целовались. В этом не было нужды. Поцелуй был их тайной в том, прежнем, наивном мире. Теперь их связь была глубже. Она была выкована в страхе, унижении и в тихой решимости выстоять. Они больше не были просто двумя влюбленными девочками. Они были двумя тринадцатилетними солдатами, пережившими свою первую, страшную войну. Мир не стал добрее. Но они стали друг для друга крепче. И когда они, наконец, встали со скамейки и пошли к выходу из парка, они снова шли рядом. И на этот раз между ними не было стекла. Была общая дорога. И это было только начало.