Свет гирлянды

Эхо прошлого тянет нестерпимо больно, заставляя сердце сжиматься. Горло перехватывает от одного взгляда на разрушенные улицы Хоукинса, заметенные снегом. В этом году снега выпало вдвое больше обычного, и белоснежная пелена скрывает дороги, деревья и соседние дома, словно город стирает себя с лица Земли. Стоя у окна, Уилл неуверенно улыбается. Дом Уиллеров полон искусственного спокойствия. Нэнси с Джонатаном обнимаются на диване, миссис Уиллер и мама Уилла моют посуду, пока мистер Уиллер читает новый выпуск газеты, где на каждой странице уверяют, что первое Рождество после разлома — слишком холодное, что Хоукинс пережил трагедию, какую впору сравнить если не с мировыми войнами, то с войной во Вьетнаме и что в будущем всех жителей и жительниц Хоукинса ждет лучшее, потому что хуже уже некуда. Холли отпросилась к Дереку и убежала сразу после ужина, а Майк… Уилл оборачивается. На елке нервно мигают золотистые огоньки, подсвечивая круглые разноцветные шары и игрушки в виде звездочек, пряничных человечков, шишек, оленей, снеговиков и Санта Клаусов. Елка Уиллеров ассоциируется с домом сильнее, чем та, что его семья наряжала много лет подряд. Наверное, потому что его собственная елка слишком похожа на Изнанку, где свет означает не тепло, а опасность. На часах половина одиннадцатого. Из проигрывателя доносится голос Фрэнка Синатры, и Уилл непроизвольно обращает внимание на коллекцию пластинок, аккуратно стоящую на специальной подставке из темного дерева. Несколько пластинок стоят на полу, оперевшись на деревянную ножку. Голос Фрэнка Синатры сменяется Полом МакКартни, поющим знаменитую песню «Wonderful Christmastime», и Уилла окутывает мягкая, почти удушающая нега. Он обхватывает себя рукой, цепляясь пальцами за рукав вязанного свитера, и наблюдает за крутящейся черной пластинкой, из которой доносятся слова: The spirits up we’re here tonight and that’s enough Simply having a wonderful Christmastime. Simply having a wonderful Christmastime. The party’s on the feelin’s here That only comes this time of year Simply having a wonderful Christmastime. Это Рождество, пожалуй, действительно чудесное, впервые за долгое время, впервые с момента, как они узнали, что сказки про чудищ из параллельного мира могут быть правдой. Губы Уилла растягиваются в неубедительной и грустной улыбке. В груди щемит так, будто внутри шуршат сухие листья. Черная пластинка расплывается перед глазами, и память вспыхивает отрывками: сиреневое небо над Хоукинсом, длинный холодный коридор, пыль в легких, крик Майка, рука, вытягивающая его из липкого мрака, прощание и переезд из Хоукинса, жизнь в Леноре, возвращение… Уилл помнит слишком хорошо, хотя предпочел бы многое забыть, будь такая возможность. Но возможности нет. — Мы спать! — кричит Нэнси, заставляя Уилла вздрогнуть и обернуться. Они с Джонанатом держатся за руки, Нэнси счастливо улыбается и машет рукой сначала Уиллу, потом Майку. Джонатан кивает и желает спокойной ночи, глядя Уиллу в глаза. Они поспешно поднимаются на второй этаж. Слышится короткий скрип, хлопает дверь. Тишина стекает по стенам. И Уилл точно знает, что спать они не будут долго. Как и он. Потому что сна ни в одном глазу, а светлая радость смешивается с тоской по счастливому наивному детству, где чудовища прятались только под кроватями, а не в людях, где не существовало ни сверхспособностей, ни любви к лучшему другу, очевидно невзаимной. — Пожалуй, мы тоже спать, — говорит миссис Уиллер, выходя с кухни. Ее раны затянулись, но порой она касается шрамов, морщится и тяжело вздыхает, будто под затянувшейся кожей демогоргоны медленно разъедают ее изнутри, причиняя несильную, но тянущую боль. Шрамами обзавелись все, и у каждого — свои. Уилл дергает ворот свитера, чувствуя, как тяжелеет дыхание и в груди разрастается тревога, похожая на вездесущие лианы Векны. Словно что-то прорастает сквозь кости. Пройдет немало времени, прежде чем он оправится от случившегося. Прежде чем все оправятся. Когда мистер и миссис Уиллер уходят в спальню, Уилл остается один. Он осматривается в поисках Майка, но гостиная пустует, и к тревоге присоединяется тягучая вязкая тоска. Она, как болото, медленно топит в трясине, не давая ни единого шанса выбраться и оставляя долгое ожидание мучительной смерти. Спину и плечи окутывает напряжение, по шее проходится волна дрожи. Уилл не понимает, что сильнее: тревога или тоска, но точно знает, что и то, и то — отвратительно душащие чувства, отнимающие долгожданные минуты спокойствия. — Странно праздновать что-то нормальное после всего случившегося, да? — раздается хриплый голос Майка за спиной, заставляя Уилла обернуться. Майк стоит у елки с небольшой коробочкой в руках. на нем смешной вязанный свитер с оленем, а на голове — ободок с оленьими рогами, который на него нацепила Холли со словами: «Только попробуй снять! И тогда Холли Отважная обрушит на тебя весь гнев рождественских оленей!». Майк не посмел ей возражать. И Уилл бы тоже не посмел, но его она просто обняла и пожелала счастливого Рождества, прежде чем уйти к Дереку. — Да, — на выдохе отвечает Уилл и глупо спрашивает: — Так ты олень? Майк замирает, на бледном лице проскальзывает волнение с искрами смущения, и он мотает головой, нервно поправляя отросшие волосы. Нелепые бантики на рогах тихо дрожат, нервничая вместе с Майком. Уилл не подразумевает ничего оскорбительного и ни на что не намекает, говоря «олень», но через несколько секунд до него доходит двойной смысл слова. Он закусывает губу. к лицу приливает жар, и с губ уже готовы сорваться извинения, как Майк смеется, неловко перетаптываясь на месте. — Кажется, да, — смущенно отвечает Майк, потупившись. — Полный олень. Иначе и не скажешь. — У него вырывается короткий нервный смешок, но во взгляде плещется грусть. Уиллу кажется, что вместе с грустью на дне глаз застывают слезы, и ему самому хочется плакать от одной мысли, что глупые необдуманные слова так бездумно сорвались в самый неподходящий момент. Он импульсивно шагает к Майку и тут же щурится от яркого света гирлянд. Пластинка замолкает, но никто не решается подойти и перевернуть на другую сторону или поставить другую. Поочередно они косятся то на проигрыватель, то друг на друга. Уилл приближается к Майку, сфокусировавшись на оленьих рожках с колокольчиками и розовыми бантиками. На щеках Майка выступает румянец, он не двигается, беспокойно стискивая коробочку в красно-зеленой обертке и непропорционально большим бантом из желто-алой ленты. — Я не это имел в виду, — говорит Уилл. — Прости, что я был таким оленем столько лет, — одновременно с ним говорит Майк. И они замолкают. Тяжелая тишина, жующая воздух, захватывает в жесткие объятия и лишает воздуха. Уилл пристально смотрит на Майка. Майк рассматривает собственные ноги. Его губы дергаются, брови чуть съезжают к переносице, длинные ресницы трепещут. Уиллу отчаянно хочется прикоснуться к лицу Майка, погладить по щеке и убедить, что все в порядке, даже если на самом деле это притворство. Но вместо этого Уилл тянется к оленьим рожкам и задевает бубенчик. Раздается звонкий «дзинь», и Уилл вздрагивает от неожиданности, а у Майка вырывается еще один смешок, более расслабленный. Они смотрят друг другу в глаза. — Ты был лучшим оленем, — со слабой улыбкой произносит Уилл и снова легонько дергает бубенчик. — Занял бы первое место на конкурсе оленей? — подхватывает Майк, и напряжение отступает, а жесткие объятия молчания расцепляются. — Ты был бы вне конкуренции, — заявляет Уилл, и между ними вновь застывает звенящая тишина. Их взгляды держат друг друга, как держат руку перед прыжком — не ради смелости, а ради того, чтобы не упасть в одиночку. У каждого в мыслях — буря из страхов и надежд. Все закончилось, но в сердцах по-прежнему бушует шторм-напоминание о том, через что им пришлось пройти. Лишенные детства дети плачут, забившись в потаенные уголки души и скрывшись от чужого внимания. Уилл опускает взгляд первым, не выдерживая ни напряжения, ни мысли, простой, но болезненной: все могло сложиться иначе. Или не могло. Гирлянда мигает. Резкая вспышка света бьёт по глазам, как импульс от дефибриллятора. Уилл непроизвольно зажмуривается. Между ребер колет, дышать становится тяжело, и зубы стискиваются против воли. Глаза жгут внезапные слезы. Когда-нибудь прошлое отступит и перестанет душить. Когда-нибудь. Но не сегодня. Робкое прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть, и Уилл распахивает глаза. Майк изучает его лицо, чуть нахмурив брови так, словно собирает паззл из чужой боли. Его ладонь осторожно скользит по ткани свитера. Признаться, что каждый раз при виде гирлянд или вспышек света, все внутри сжимается, дыхание перехватывает и он взрывается от желания бежать, у Уилла не хватает смелости. Он криво улыбается, улыбкой человека, который хотел бы иметь щит, но привык показывать только гордость, а потому отворачивается, сжимая губы. — Может, теперь гирлянда горит просто так? Не потому что огни сигнализируют об опасности, а потому что… — тихо говорит Майк. —…а потому что наступило Рождество?.. — Его губы растягиваются в едва заметной робкой улыбке, полной надежды, и он стискивает плечо Уилла, желая не просто поддержать и убедить, что все будет хорошо, а сделать нечто большее. То, чего он никогда не делал прежде. Уилл касается руки Майка, ощущая холодную гладкую кожу. Пальцы Майка замирают, но Уилл чувствует легкую дрожь и сам стискивает его ладонь. Он бы многое хотел сказать Майку, рассказать, как сильно любит его, убедить, что его вины в том, что Элевен мертва, нет, что это неудачное стечение обстоятельств, на которое никто из них повлиять не мог. В мыслях слова стоят в очереди, но ни одно не получает разрешение выйти наружу. — Счастливого Рождества, Уилл, — шепчет Майк, наклоняясь ближе. По спине проходит приятная дрожь: Майк рядом, слишком близко. Ресницы подрагивают, Уилл поворачивает голову чуть в бок, слегка отворачиваясь — не потому что не хочет, а потому что страшно желать то, о чем так долго грезил. Майк отстраняется. Одновременно на Уилла падает волна облегчения и невысказанная ярость на себя. Если бы Майк сделал нечто непоправимое из жалости, Уилл бы не справился. Но Майк не сделал ничего непоправимого, и тяжесть внутри сковывает грудь стальными тисками. Ребра обволакивает колючая проволока отчаяния. Уилл искоса смотрит на Майка, не понимая, на что он надеется и чего ждет. — Прости, — тихо говорит Майк. — Знаю, что у нас не все было гладко. И знаю, как это может выглядеть, но… — голос обрывается, он замолкает. Рука дрожит, и Уилл неверяще смотрит на пальцы, стискивающие его плечо. Он понимает и не понимает, чего хочет Майк. На языке вертится простой вопрос, произнести который — непередаваемо сложно. Ком подступает к горлу, поднимаясь медленно, как вода в затопленном подвале. Хочется плакать громко и навзрыд, как он плакал ребенком. Растерянность обездвиживает. С губ срывается тяжелый выдох. С опаской они вновь смотрят друг другу в глаза, и Уилл спрашивает, не успев осознать, к чему подталкивает Майка: — Но — что?.. Голос — тяжелый, хриплый, дрожащий. Уилл не знает, что будет делать, когда Майк ответит. Уилл знает, что разобьется, когда Майк ответит. Молчание парализует. Майк шагает вперед, оказываясь вплотную к Уиллу, и быстро ставит маленькую подарочную коробочку на гору пластинок. Уилл не успевает решить, отступить или остаться. Исходящий от Майка жар ощущается с первых мгновений. Или это Уилл сгорает изнутри?.. Майк наклоняется к лицу Уилла, кончики носа на долю секунды соприкасаются, но этого хватает, чтобы Уилл забыл, как дышать. — Но можно я… — начинает Майк и снова замолкает. — Позволь мне… — выдыхает он в губы Уилла, но не договаривает. Напряжение достигает предела, и Уилл почти слышит, как воздух хрустит. Тело не слушается, вынуждая Уилла вздрогнуть. В груди все болит, кажется, что сердце остановится или того хуже — выпрыгнет из груди. Он нервно произносит: — Давай уже. Секунда промедления растворяется во вспыхнувшем желании. Смущение ласково обнимает, но не препятствует. Майк удивленно смотрит на губы Уилла, проходит секунда, вторая. Время растягивается, обращаясь вечностью. Майк нервно облизывает губу и жадно целует Уилла. Мир рушится. Мир растворяется. Мир исчезает. Уилл не дышит. Уилл умирает. Майк отстраняется и отдергивает руку, испуганно выпаливая: — Прости! Прости меня! Я не… я просто… Уилл касается губ в попытке поймать остаточный вкус и доказать себе, что это произошло на самом деле. Он слишком долго ждал этого. Но в груди обрывается последняя надежда, а он чувствует себя безнадежно влюбленным дураком. И все же тело тянется к Майку в поисках нежных прикосновений и жадных поцелуев. — Поцелуй меня снова, — неслышно просит Уилл, боясь посмотреть на Майка, а потому рассматривает ворот его забавного рождественского свитера. — Пожалуйста, — чуть громче добавляет он, не шевелясь. И мир снова, как кинопленка, щёлкает в проекторе, и восстанавливается. Второй поцелуй отдает горьким привкусом боли. Майк осторожен. Он боится раздавить Уилла. Но осторожность делает прикосновение болезненнее и слаще одновременно. Уилл стоит, позволяя Майку целовать и трогать его так, как тот хочет. Пальцы Майка скользят по шее Уилла, задерживаются на скуле, пытаясь запомнить контуры лица и запечатлеть в памяти. Уилл закрывает глаза, позволяя себе раствориться в прикосновениях, чувствуя, как каждый вдох сливается с теплом Майка. И кажется, что Майк может забрать хоть чуть-чуть боли из груди Уилла. Горячее медленное дыхание обжигает лицо, Уилл мечтательно прикрывает глаза, ловя себя на мысли, что даже если это в последний раз, что даже если Майк потом назовет это ошибкой и откажется от Уилла, это Рождество — лучшее за всю жизнь. Гирлянда мигает, переливаясь разными цветами. — Счастливого Рождества, Майк, — шепчет Уилл. Он ощущает дрожь в пальцах, в плечах, в груди. Внутри что-то сжимается, распадается, а потом медленно склеивается. Это смесь боли, надежды и желания, густой и щемящей. Майк отстраняется на долю секунды, и Уилл тянется к нему, цепляясь за свитер, будто это единственный якорь, держащий его в мире. Он невнятно шепчет: — Не уходи… Майк ловит его взгляд. Он снова целует Уилла, теперь длиннее, глубже, и каждая секунда стирает границы между страхом и желанием. Пальцы Майка скользят по плечам Уилла, застывая на шее, чуть касаясь подбородка. Уилл позволяет себе вздохнуть, тяжело и освобождающе, как если бы всё напряжение последних месяцев вдруг потеряло вес. Он открывает глаза, видит Майка рядом, и каждое мгновение становится крохотной победой над прошлым, над потерями, над болезненным взрослением. Уилл шепчет: — Счастливого Рождества, Майк. Майк улыбается, неуверенно, но искренне, мягко обнимает Уилла. Ладони на плече сжимаются чуть крепче нужного. Мир сжимается до размера комнаты и их тепла. Вихрь воспоминаний проскальзывает, но пространство между ними наполняется теплотой. Прошлое, хоть и больное, не способно разрушить хрупкую, но настоящую связь. Гирлянда мигает, отблески света скользят по лицам. В них — отражение доверия и нежности, за которые оба сражались дольше, чем помнят. Уилл разрешает себе абсолютную уязвимость, потому что только здесь, среди мигающих огоньков и тёплого света, он может быть самим собой. И это Рождество — действительно чудесное, даже среди болезненного эха прошлого.