Невидимые мальчики

ЗИК       Когда собираешь помидоры с куста, нужно проверять их на два признака: нет ли на них бурых участков, которые ощущаются как грубые шершавые заплатки на фоне блестящей красной кожицы, и не завелись ли в мякоти черви. Если находишь хоть что-то из этого — кидай в «плохое» ведро. Если хотя бы один такой помидор окажется в «хорошем» ведре, дядя Марио следующие десять минут будет проверять каждый твой помидор, пока снова не докажешь, что тебе можно доверять. А поскольку от него пахнет так, будто его газы, собравшиеся за все прожитые годы, скопились внутри его комбинезона, ошибаться лучше пореже.       К счастью, у меня это уже хорошо получается, даже в полутьме рассвета, когда небо серо-голубое. Я не просто смотрю на помидоры — я их чувствую. Если не брезгуешь время от времени сунуть пальцы в семейство личинок, дело терпимое. Один помидор вообще оказался сплошь из червей — мерзость. — Старик Винченцо сварил кофе, — кричит отец. — Перерыв.       Старик Винченцо выглядит так, будто его так  зовут уже полжизни. Он словно увеличенная копия тех жутких усохших голов, которые раньше делали племена в джунглях Амазонки. Даже его комбинезон кажется сшитым когда-то под человека покрупнее, а не под этого сморщенного коротышку, который всё утро просидел в шезлонге под шелковицей.       Когда мы впятером собираемся под деревом, он всё ещё в том же шезлонге, единственное различие - теперь рядом с ним стоит потрепанный белый пластиковый столик, на котором расположились дымящаяся стальная кофеварка и несколько коричневых чашек. Похоже, кофе сам материализовался рядом, пока он дремал.       Мы садимся вокруг столика тесным кружком: Старик Винченцо с морщинистыми руками; отец, который то и дело косится на песчаную дорогу; дядя Марио, чей комбинезон усеян томатной гнилью; дядя Джино с огромным пузом; и мой кузен Анджело — такой типичный южный итальянец, что я часто думаю о нём как о молодом Луиджи из Super Mario Bros (к тому же дядя Марио его отец, так что все совпадает).       Обжигающий кофе пахнет для меня домом. Мы пьём.       Сначала все молчат, потом начинаются тихие разговоры об урожае, логистике,  крикете. Потом кто-то спрашивает, есть ли у кого-нибудь забавные истории с утреннего сбора. Этим кем-нибудь внезапно оказываюсь я. Все смотрят на меня, как на stronzo . Я рассказываю, как нашёл помидор, полный червей. Кто-то бурчит: «Фу». И всё.       Будто я ничего и не говорил, Старик Винченцо достаёт красно-белую колоду карт и предлагает сыграть в брисколу . Это неаполитанские карты, к которым мы привыкли, хотя, по идее, должны играть сицилийской колодой. — Как насчёт отцы против дядей? — предлагает дядя Марио. — Ладно, — говорит дядя Джино с неожиданной живостью. — Вы с Анджело против меня и Сэма.       Отец начинает тасовать колоду. Что-то холодное и кислое скребёт в желудке. Вкус кофе вдруг становится горьким. — Пап, — шепчу я, — почему играет Анджело, а не я? Он ведь на два года младше. — Ну, была же договоренность между отцами и сыновьями, — бормочет отец. — Да, но логичнее же — отец с сыном против отца с сыном. Дядя Марио и Анджело против нас с тобой. — А что тогда будет делать дядя Джино, пока мы играем? — А я, по-твоему, что буду делать, пока вы играете? — спрашиваю слишком громко.       Все смотрят на меня. — Не будь нюней, Зик, — быстро говорит отец, раздавая карты, чтобы отвлечь внимание. — Всё, решено. Будь мужчиной.       «Будь мужчиной», — мысленно передразниваю я. Как, если ты сам обращаешься со мной как с ребёнком?       С ума можно сойти от этой брисколы. Здесь есть своя иерархия мужества, нигде не записанная, ни одним итальянцем вслух не произнесённая. Это карточная игра, в которую играют мужчины, пока дети во дворе, а жёны на кухне. Конечно, жёны и дети тоже играют — и неплохо, — но всё равно первые всегда мужчины. То, что Анджело играет, а я нет, хотя мне шестнадцать, а ему четырнадцать, — это что-то значит.       Я знаю,где-то глубоко внутри отец всё ещё зол на меня из-за той интернет-истории.       Гомосексуальность. Для него это невыразимо, поэтому он никогда со мной об этом не заговорит. Я так и не узнаю, что он думает на самом деле. Мне надо просто сходить к священнику в понедельник вечером перед  репетицией свадебной церемонии, исповедаться и продолжить жизнь нормального сицилийского парня.       Мужчины семьи играют в брисколу, пьют чёрный кофе, смеются, ругаются, отпускают пошлые шутки — раньше я бы хохотал, но сегодня больше всего хочу перевернуть стол и выплеснуть кипяток им на колени.       Допиваю кофе — на дне он зернистый, как песок, — встаю из-за стола, поглядывая на телефон. Экран чёрный, но это делает мой уход менее демонстративным. Хотя, конечно, я именно что ухожу со злости. В жилах будто течет электрический ток. Не знаю, откуда он взялся и что с ним делать, но сидеть больше невыносимо.       Брожу под шелковицей, где пахнет влажной мульчей. Солнце только-только поднимается над хребтом Морасби, листья на просвет зелёные, будто светящиеся. Красота.       Рядом трещит ветка. Старик Винченцо словно телепортировался ко мне. Его дряблые руки нагибают ветку шелковицы. Он кладёт ягоду в рот. — И ты давай, — бормочет он.       Я роюсь среди листьев, нахожу гроздь спелых ягод. Тёмно-фиолетовые, как свернувшаяся кровь. Отрываю сразу несколько и ем. Они сладкие, сочные.       Из-за стола раздаётся победный вопль: дядя Марио и Анджело выиграли. Мне всё равно. Я ненавижу Анджело не меньше, чем отца. — Чёрт возьми, Зик! — зовёт отец, вставая, когда все собираются вернуться к сбору. — Что ты делаешь? Посмотри на свои руки!       И правда — ладони ярко-фиолетовые. Проклятые шелковицы. — Ну и что? — говорю, пожимая плечами. — Помою. — А это займёт время, — стонет отец. — Честное слово, сын, иногда ты всё ещё как маленький.       Дядя Джино поднимает своё ведро и надевает кепку с логотипом рыболовного бренда. — Похоже, Робби сегодня не появится, Сэм.       Отец хмурится и  снова глядит в сторону песчаной дороги. — Я же сказал ему поставить будильник. — Он не поставил, — говорю я автоматически. — Они с Натали вчера напились.       В отличие от меня. Я сразу лёг спать и проснулся в три, как хотел отец.       Дядя Джино поднимает брови и уходит к своей грядке.       Отец бросает на меня сердитый взгляд. — Никто не любит стукачей, Зик.       Робби так и не соизволил появиться у Старика Винченцо.       Мы уезжаем ближе к полудню, когда начинает припекать, и везём ящики с помидорами на пикапе дяди Джино к дому дяди Марио, в Вури, где уже собралась остальная родня.       Когда наконец Робби и Натали появляются на дорожке, половина семьи уже сидит на пластиковых стульях вокруг старой ржавой ванны, наполненной хлоркой и коричневыми бутылками.       Робби идёт, уверенно шагая, в джинсовых шортах, майке Mad Hueys и зеркальных очках, позвякивая ключами. Натали несёт белую картонную коробку. — Робби! — почти хором восклицает семья.       Наверное, есть какой-то неписаный закон: если ты красив и популярен, у всех при виде тебя улучшается настроение.       Робби улыбается всем присутствующим, как рок-звезда поклонникам. — Простите, семья… вчера слегка перебрали, — говорит он, почесывая шею. — Последняя тусовка перед свадьбой, можно сказать.       Никто не упрекает его за опоздание. Даже отец. Все будто тают рядом с Робби: тётушки целуют его в щёки и обнимают, маленькие кузины, которые до этого возились с куклами в грязи, бегут к нему, чтобы он посадил их на плечи.       И он, конечно, сажает — ведь он «золотой кузен». — Мы принесли выпечку, когда будет перерыв, — мило улыбается Натали, ставя белую коробку на стол в сарае. — Ух ты, так вот это и есть «мытьё бутылок»? Кто-нибудь покажет, как это делается?       Мамины руки сжимают коричневую бутылку и вращают её так, что хлорная вода в ванне закручивается в воронку. Она поднимает бутылку к солнцу, смотрит на свет, не находит ни пятнышка и передаёт тёте Марисе, та несёт ополаскивать. — Вот так, — коротко говорит мама, вставая. — Мне нужен перерыв. Можешь занять моё место, Натали.       Натали снимает обручальное кольцо и кладёт в карман своих белых коротких шортов. — Привет, Зик, — улыбается. — Ничего себе, сколько бутылок. Вы их все покупали? — Нет, — отвечаю. — Это использованные пивные бутылки. — Мы выпили каждую, — с гордой ухмылкой вставляет дядя Джино.       Натали берёт ярко-жёлтую щётку и засовывает её в ближайшую бутылку. Делает это вяло, бестолково, но я молчу — пусть тётя Мариса сама обнаружит качество её работы.       Почему-то мысль об этом доставляет мне тихое удовольствие, хотя Натали я, в общем, не ненавижу. — Кстати, — говорит Натали. — Ты ведь в одном классе с Ришель Майерс, да, Зик?       В одном классе — да, но на разных планетах. — Ага. — Так вот, представляешь, она будет у нас на свадьбе! Она одна из моих подружек невесты.       Если бы рядом были Джереми и Педро, я бы уже отпустил кучу глупых шуточек — про то, какая Ришель горячая, как бы я хотел с ней переспать и всё такое. Но их нет, и мне лень притворяться «нормальным», особенно когда мама с отцом поблизости. Они бы просто саркастически улыбнулись. — Классно, — бормочу. — Она милая. Мы вместе на физре. — О, кстати о физре, — говорит Натали. — Ты ведь знаешь её парня, да? Кейда Хаммерсмита? Ну, вы зовёте его Хаммер.       У меня сжимается челюсть. — А с ним что? — Он тоже будет шафером у Робби! Вы, кстати, будете сидеть рядом.       Я прижимаю металлическое основание щётки к стеклянному дну бутылки так сильно, как только могу. Хочу, чтобы она лопнула. Не выходит. То ли стекло слишком крепкое, то ли я слишком слабый. — Ты как-то не радуешься, — замечает Натали. — Вы что, не друзья в школе?       Я стараюсь не вспоминать, как Хаммер забрал мою майку на физре и спросил, можно ли потренироваться на моих сиськах . — Не особо близкие, — медленно говорю. — Ничего страшного. — Ну, вам придётся ладить, даже если вы не лучшие друзья, — говорит Натали, лениво полоща бутылку. — Я уже наслушалась ссор по поводу свадьбы, так что дальше — только мир! Помни, репетиция в понедельник, так что будь паинькой! — Она наклоняет голову, глядя на ещё пыльную бутылку. — Думаю, эта чистая!       Я замолкаю и бездумно смотрю на плавающие в ванне бутылки. Почему-то новость о том, что Хаммер будет на свадьбе, бьет по мне сильнее, чем когда родители устроили мне разнос из-за моих интернет-привычек.       Я ненавижу Хаммера. В нём нет ни одной положительной черты: он так же красив, популярен и самодоволен, как Робби — наверное, поэтому они и дружат, — но он ещё и лучше всех играет в футбол, а значит, его эго ещё больше. Терпеть его на уроках физры и здоровья — уже тяжело, и ведь это  на расстоянии. А перспектива торчать с ним бок-о-бок несколько часов на свадьбе вызывает желание сказаться больным и не приходить вовсе.       Я отключаюсь и механически мою бутылку за бутылкой, по настоящему их не видя. Я словно превратился в один из тех роботизированных манипуляторов на фабрике — жужжащих, работающих, но не имеющих глаз.       Семья смеётся вокруг, то и дело заводя какие-то песни, а я будто в своём собственном пузыре, отдельно от всех.       Это вообще странное зрелище: кучка сицилийцев сидит вокруг ржавой ванны посреди фермы в австралийской глуши, окружённая металлической пылью и призрачными эвкалиптами. Когда мои бабушка с дедушкой покидали Сицилию и высаживались в Джералдтоне, знали ли они, что увезут с собой старую родину?       Когда бутылки вымыты, ванну поливают из шланга, и туда отправляются помидоры. Два с половиной часа мы давим их и шлёпаем их сочные трупики в ящики по обе стороны ванны — на одном конце дядя Марио, на другом отец. Весь мир пахнет кислым томатом. — Осторожней, Зик, — говорит мама, морщась, стряхивая семечки с щеки. — Этот чуть не брызнул мне в глаз. Держи их под водой, когда давишь. — Сэм, иди посмотри, — зовёт дядя Джино.       Отец вытирает руки тряпкой. — Анджело, — обращается он к моему младшему кузену. — Тащи сюда свои мускулы. Продолжай давить помидоры, пока меня нет.       Анджело кивает серьёзно, как солдат, принявший приказ. — Пап, я могу! — кричу я ему вслед.       Отец замирает. Даже со спины я чувствую, как он морщится.       Он оборачивается: — Мне нужен кто-то с мускулами, чтобы давить помидоры — это тяжёлая работа, — говорит он. — Если мне вдруг понадобится твой большой ум, я первым к тебе обращусь, сынок.       Самое ужасное в его ответе — то, что он ведь пытается быть добрым.       Анджело ухмыляется, начиная давить помидоры ладонями. Кажется, он нарочно напрягает бицепсы. — Дам знать, если придётся вычислять гипотенузу, Зик, — усмехается он.       Ты бы и с линейкой не справился, тупица, думаю я.       Семейная игра в крикет во дворе — традиционное завершение первого дня приготовления соуса. В этом году солнце уже садится, когда мы начинаем. Правила подогнаны под наш участок: попадание в забор — четыре очка; за забор или на крышу сарая — шесть и «аут».       Мы с Робби бьём. Анджело подаёт теннисный мяч вдоль лужайки, и Робби со всего размаха его отбивает. — Шесть и аут! — ревёт отец. — Отличный удар, Робби!       Робби передаёт биту Анджело. Отец стоит на калитке и что-то шепчет ему — они оба смеются, будто делят личную шутку. Никогда в жизни я не чувствовал в себе столько ярости, как сейчас.       Дядя Марио бросает быстрый мяч, и Анджело сильно бьёт; мяч летит к дальнему краю участка, но не долетает до шестиочкового забора. Мы с Анджело бежим, успеваем сделать три очка, прежде чем дядя Джино возвращает мяч обратно. — Отличный удар, — говорит отец, стоя на калитке за мной. — Посмотрим, сможешь ли ты так, Зик.       В гипоталамусе загорается красная лампочка. — Думаешь, я не смогу? — кричу я. — Смогу, папа! Если дашь шанс — смогу! — Полегче, Гретель. Я просто сказал: посмотрим. — То есть не веришь, что я способен! — огрызаюсь я. Никогда раньше я так с ним не говорил. — Ты просто души не чаешь в Анджело, да?       Отец прочищает горло и говорит тихонько, только мне: — Ну, он ведь меня ещё ни в чём не разочаровал, правда?       Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу издать ни звука. Красный свет в моих синапсах застилает всё поле зрения, словно багровый целлофан на объективе камеры.             Руки дрожат, сжимая биту. Ощущение, будто кто-то воткнул ледяной кинжал между ребер. — Лови! — кричит дядя Марио, бросая мяч заметно мягче, чем для Анджело.       Ярость, бурлящая во мне, скапливается в моих руках, и я бью битой со всей злостью, на какую способен.       ХРЯСЬ!       Мяч попадает точно в биту — в меня — и взмывает над двором, перелетая за забор. — Шесть и аут! — кричит дядя Марио. — Чёрт! Отличная работа, Зик! — Круто, брат! — орёт Робби.       Я оборачиваюсь к отцу, мое лицо пылает.       Он поднимает бровь — взгляд, который я раньше ассоциировал только с матерью. — Это был последний мяч, — говорит он. — Иди, принеси.       Я швыряю биту и шагаю через двор, карабкаюсь по деревянному столбу, переваливаюсь через высокий забор.       Оба мяча нахожу за несколько секунд. Но когда собираюсь перепрыгнуть обратно, огонь внутри уже пожирает меня. Я сжимаю  теннисный мяч так, что большой палец прорывает его оболочку. Рву дальше, пока тот не превращается в резиновую апельсиновую кожуру.       Затем вонзаю палец во второй мяч м кромсаю, рву, уничтожаю этот чертов кусок дерьма, кидаю оба ошмётка через забор  и бегу.       Вдоль забора.       Прочь от криков на заднем дворе.       Мимо припаркованных машин.       Без всякой цели, кроме как бежать и больше не быть здесь.