Malgré... / Вопреки...

***

                   

Но я готов целовать твои руки, терпеть эти муки,

Чтобы ночью рождались стихи…

Делить с тобою вечности скуки в минуты разлуки

И любить тебя всему вопреки…

             

***

             Вечер был таким же паршивым, как сотни прошедших исконно других — слишком длинным и до тошноты тихим.              Пустота квартиры, с трудом натянутое ожидание и вдребезги разбитое сердце хозяйки — уже обузданная обыденность.              Ольга сидела на подоконнике, подтянув колени, которые обхватила руками для того, чтобы удобнее прислонить голову и закуталась в идеально выглаженную рубашку Вадима — ту самую, что сейчас пахла кофе; от которой веяло отстранённостью и холодом; ничуть не владельцем и ничуть ни когда-то ими обоими… Только отсутствием и предательством.              За окном шёл дождь: мелкий, вязкий, почти беззвучный. Капли стекали по стеклу, с точностью, как и напоследок проявившиеся слёзы. Вдали от городской суеты; за светящимися окнами, за гулом шин, за чужими нерассказанными историями — ждала.              Ждала его.              Средь мельчайших деталей, идеально вписывающихся в интерьер донедавна любимые часы, висящие на стене, упрямо двигали стрелки вперёд, когда внутри холодного помещения всё стояло на месте.              

***

             

Приходи на меня посмотреть.

Приходи. Я живая. Мне больно.

Этих рук никому не согреть,

Эти губы сказали: «Довольно!»

Не боюсь на земле ничего,

В задыханьях тяжелых бледнея.

Только ночи страшны оттого,

Что глаза твои вижу во сне я.

      

***

                    Хлопнула дверь.              Ольга вздрогнула.              Наконец-то эта каторга найдет свое нелогическое завершение…              Монотонный, раздражающий стук шагов в коридоре и изредка тяжёлые вдохи наполнили мертвое сейчас пространство.              Вадим вошёл, не глядя. Сняв пальто, машинально бросил ключи к остальным брелкам, сложенным у входа — выученный, в последнее время словно отточенный маневр, ничуть не удивил обоих.              — Ты ещё не спишь? — его голос был как никогда грубым и отстраненным — пустым и чужим, что сейчас было как никогда кстати.              Ольга не сразу повернула голову, ища при этом пустоту когда-то любимых голубых глаз. Перед ней уже давно стоял не тот Вадим — не ее любимый мужчина, надежда найти и вернуть которого с каждым днем всё интенсивнее угасала.              — Нет, — тихо произнесла женщина. — А ты… где был? Уже довольно поздно для того, чтобы работать.                    Даже на секунду не взглянув на возлюбленную, мужчина прошёл мимо, ничуть не торопясь, дабы растянуть абсурдность момента и собственных действий.              На секунду обоим показалось, что тот не услышал вопроса, но руки сами нашли любимую кружку, машинально поставив под кофеварку. Аппарат зашипел, наполняя её темной, приятно пахнущей жидкостью.              — Позволь не согласиться. Рабочие дела и только. Нужно было обсудить отчёты и издать несколько указов, — проговорил он, но каждое сказанное слово всё больше выводило Ольгу из себя.                    Женщина всмотрелась в его профиль, пытаясь найти хоть что-то от того родного и любимого, но сдерживать поток накопившихся мыслей и вопросов больше была не в силах.              — С Еленой..? — тихо, почти шёпотом произнесла Казанцева. — Я смирилась с тем, что ты любезно помогаешь ей в каждом искусно скинутом на тебя деле. Знаешь, всему должен быть предел… У тебя вообще-то семья есть. — Подметив отсутствие наличия последнего — проговорила слишком шепотом, буквально срываясь на смешок.              Сейчас, в этой тишине звенел даже шёпот, словно напоследок выкинутая пощечина.              Мужчина замер, рука застыла над кнопкой кофемашины на секунду:              — Да. С ней. А что в этом такого? Не могу же я беспардонно отказать…              Ольга вновь отвернулась к окну, слыша раскатистый грохот грома и наслаждаясь рассекающей тёмное, донедавна звездное небо молнией. Дождь продолжал идти, только усиливаясь, будто ничего не случилось.              — Нет, ничего. Просто ты сказал, что сегодня не поедешь… — отстраненно и глухо произнесла женщина.              — Планы изменились, — коротко ответил закипающий от раздражения мужчина, в голосе которого не наблюдалось ни капли сожаления. В то время как женщина выдохнула, корчась в кривой улыбке.              — Ладно… Хорошо, но, а меня можно было предупредить?.. Или я уже стала настолько пустым местом… — запнувшись от выпаленного, её голос дрогнул, но женщина быстро собралась, прикусив губу.              — Ты ищешь повод поссориться, я не понимаю? Заняться нечем? — Он обернулся. Усталость в его взгляде сейчас мелькала явно не от работы.              — Нет, — она спрыгнула с подоконника, босые ноги коснулись холодного пола, от чего Ольга быстро перескочила на ковер. — Я ищу хоть какое-то объяснение тому, почему мы живём рядом, а делаем вид, будто между нами внезапно появилась бетонная стена. — Ольга повернула голову, встретив его взгляд отражением в стекле.              — Тебе кажется, — сказал он тихо, будто защищаясь, но в голосе только и сквозило, нарастая, раздражение. — Ты напрасно себя накручиваешь и все наши попытки поговорить превращаешь то в разборки, то в обвинения, если не в комбо. Я прихожу домой, чтобы видеть радостную, счастливую и скучающую жену, как раньше, вместо чего слушаю твои истерики и отчитываюсь, словно мальчишка. Ты мне не доверяешь или к чему эти допросы?              Ольга чуть усмехнулась, но в уголках губ дрогнула боль.              Только были ли так званые «обвинения» действительно — беспочвенными..?              — А, значит по-твоему проблема только во мне. Ну, конечно, я — истеричка, а ты у нас такой весь белый и пушистый… Интересно. Я ведь просто хотела понять, почему ты перестал проводить дома хоть какое-нибудь время, кроме сна, если вообще ночуешь тут. Почему, если тебе плохо, ты молчишь и держишь в себе, а не идёшь, как раньше ко мне. Почему я узнаю все от коллег и не чувствую тебя…              — Прекрати развивать драму. Что за театр одного актера, Оль? Потому что мне тоже нужно пространство. Мне тоже нужно дышать! — выдохнул он, резко вставая. В его движениях было что-то незнакомое и грубое, нервное. — Не всё должно обсуждаться. Я могу хоть что-то оставить себе? Иногда просто по-человечески хочется тишины. Без твоего «почему», «откуда», «с кем», « зачем» и дальше по списку.              — Тишины… Раньше тебя это не смущало. Казалось, что ты добровольно мне все рассказываешь, а на выходе, значит, вытягивала силой по слову?., — ответила она, глядя прямо в его пустые глаза. — Извини, я больше не горю желанием продолжать этот разговор… — Он провёл ладонью по лицу.              — Какой?              — Любой…              — А ты не задумывалась о том, что, может, мы просто разные?..              — Разные, значит? — она тихо засмеялась, но смех тут же оборвался. — Мы всегда были разными, что и присуще людям, Вадим. Только раньше это не мешало любить, доверять и понимать.              — Любить… — он устало опустил плечи. — Любить — это не хвататься за горло и требовать объяснений. Ты не задумывалась о том, что я чувствую?              Ольга шагнула ближе подходя к возлюбленному; глаза уже были блестящими, невооруженным взглядом можно было разглядеть дикую усталость. Сорванный, тихий, ровный, опасно спокойный голос сейчас только пугал.              — А равнодушие — это не свобода, знаешь ли… Это бегство.              Мужчина резко обернулся и перешел на крик:              — Значит, я бегу, да? Теперь я — трус? Приехали. Конечная. Я сойду, пожалуй.              — Нет, — покачала она головой. — Просто то, что с тобой происходит… Я тебя не узнаю. Ты — не мой. Я не знаю, как доходчивее объяснить, но с каждой минутой, уже даже не днём, ты все больше отдаляешься. Физически. Морально. Ментально. — Слезы проявились с новой силой, покалеченное сердце женщины уже буквально не выдерживало пытки быть нелюбимой и от этого обессиленной.              — Я устал, Оля. Не могу вот так проводить каждый вечер. Ты придумала проблему, стоя на ровном месте.              — А я устала молчать, — сказала она, и в голосе уже не прослеживалось ни упрёка, ни злости, ни отчаяния. Только пустота и бессилие.              Она подошла к столу, где стояли две их любимых парных чашки. Одна — с застывшим кофе, другая — пустая. Взяв свою, Казанцева посмотрела на неё, недолго задерживая взгляд на золотой окантовке, и отошла становясь спиной к мужчине за столешницу, пока тот молчал.              — Ну и чего ты замолчал? Скажи уже хоть что-нибудь, — она повернулась к нему. — Перевариваешь или правда глаза заколола?              — Что ты хочешь услышать? Ну, вот, что по твоему я должен на это был ответить? Что я всё исправлю? Что люблю, как раньше? — он шагнул к ней, когда в голосе витало лишь раздражение, усталость и внутренний, глубоко засевший страх — потерять. — Я не могу. Не получается. Я люблю тебя, малышка. Я правда очень сильно тебя люблю….              Услышав давно забытое обращение, Ольга сжала чашку сильнее.              — А я пыталась, Казанцев, — тихо сказала. — Каждый день боролась с собой за нас обоих… Идиотка…              Щелчок.              Треск.              Полюбившийся фарфор разлетелся о пол, обдав их осколками и оставшимся кофе.              — Вот, — выдохнула она. — Вот с точностью как у нас всё. Сначала трещит. Потом падает. А что в итоге? Так и остаются только осколки. Возьми и добей, пока есть возможность, я больше так не могу.              Вадим вздрогнул, с шоком глядя на последствия случившегося.              — Оля…              — Не подходи, — тихо отозвалась женщина. — Просто не нужно.              Она стояла, опершись о край стола, бледная и, от недавнего времени, непозволительно худощавая, сжимая поверхность дрожащими пальцами. Атмосфера в комнате стала невыносимо тяжелой, словно, вдобавок, в ней не хватало кислорода.              — Я банально устала… — прошептала она. — От попыток, от перерывов, от вранья, от ожидания того, что ты снова станешь тем, кем был. Что ты снова станешь моим… Он шагнул ближе, когда ноги женщины подкосились, и теряя равновесие, та практически осела на пол.              — Ольга! — мужчина испуганно подхватил возлюбленную, ни минуты не колеблясь, прижимая к себе.              — Не трогай… просто… дай минуту, — выдохнула она, оттолкнув и проходя мимо него.              — Ты меня пугаешь, — сказал Вадим, почти шёпотом.              — Я сама себя пугаю, — она слабо улыбнулась. — Самое страшное — я всё ещё люблю и буду любить. Я даже не могу винить в том, что с ними происходит тебя, ведь сама это допустила.              — Я… — начал он, но Ольга резко схватила вторую кружку со стола и бросила её в стену, от чего та разлетелась на сотни мелких осколков, а удар эхом разорвал комнату, отзываясь дрожью в груди.              Решив играть по правилам женщины, мужчина незамедлительно взял первую попавшуюся тарелку и метнул её прямиком на пол, недалеко от того места, где недавно сидела женщина. — Хватит! — закричал он. — Ты сейчас совершаешь большую ошибку. Ты хочешь разрушить то, что мы выстраивали годами, Ольга?!              — Да все разрушено уже давно! — крикнула та, хватая когда-то любимую, подаренную им вазу. — Ты продолжаешь жить, будто ничего не случилось, а я так не могу. Я чувствую себя тенью в этом доме. Ты даже представить не можешь, насколько мне было паршиво всё это время.              — Я не могу больше слушать этот бред! — закричал он, бросая в стену очередную, ни в чем неповинную чашку, осколки которой заскользили, рассыпавшись по кафелю. — На тебя так влияют мысли о том, что я провожу время, помогая Лене или, в принципе, то «как» и «где» я его провожу?              — Ты не понимаешь, что значит жить, говорить и находиться рядом с человеком, которого не узнаёшь?! — крикнула она, хватая посуду и швыряя туда же в стену.              — Ты права, ты сама себя накрутила и сейчас продолжаешь! — почти шепотом, но с явным рывком произнес мужчина. — Всё!              Супруги громили всё подряд: чашки, тарелки, миски, столовые приборы. Каждая новая фраза добавляла хаоса. Кофейные пятна растекались, когда осколки царапали плитку, а воздух становился невыносимым от переизбытка адреналина и боли.              — Посмотри на это! — кричала она, раскидывая руки, осколки звенели под ногами. — Вот, что мы создали молчанием!              Каждый удар был тем самым воплем души, каждый треск отражал накопленную боль.              Беспощадно уничтожалось все, что попадалось под руку; все, что летело друг в друга, в стены, в пол. Звон, треск, падение эхом наполняли комнату, смешиваясь с криками, прерывистым дыханием и удвоенным биением сердца.              — Я пытался! — кричал он, бросая чашку, которая тотчас разлетелась о стену. — Я не знаю, как быть с тобой!              

***

             

Если мысли станут водопадами —

Разобьются, как наша любовь.

Станут ранами —

Мне не вылечить это и вновь.

Будут тайнами —

Твои слезы, что льются рекой.

Но мы никогда, никогда океаном —

Не станем с тобой.

Мы станем водопадами…

Если мысли станут водопадами…

             

***

                    Наконец, комната была завалена множественными осколками, стекающими повсюду кофейными пятнами, словно — армагеддон прошелся в помещении.              Не выдерживая более смотреть на разбитую вдребезги и обессиленную любимую, мужчина опешил от осознания содеянного и, немедля, подбежал к ней. Осторожно, боясь быть отвергнутым, не переживая за то, что она сорвётся. Он по-хозяйски, но нежно обнял её за плечи, сжимая, чтобы удержать, боясь лишиться единственного светлого и любимого. Понимая то, каким идиотом был и сколько боли доставил своей маленькой девочке.              — Всё, милая… всё, хорошо. Я такой дурак. Какой же я дурак, малышка., — тихо сказал он, прижимая крепче к себе. — Я никогда себе этого не прощу…              Опустошенно смотря куда-то вдаль, впервые за долгое время Ольга уткнулась лбом в широкую родную мужскую грудь, то сжимая его, то отбивая маленькими кулачками, не веря в происходящее и дрожа. Дыхание со временем стало выравниваться, всхлипы не прекращались, но глаза всё ещё блестели от слёз.              — Я не могу… Я так больше не могу, Казанцев, — шептала она, отчего слова растворялись в воздухе. — Я так сильно тебя люблю, но так больше не могу…              Мужчина провёл рукой по её карамельным шелковистым волосам, осторожно, словно боясь разрушить всё окончательно, после чего наклонился и вдохнул до боли родной и туманящий разум запах. Как можно было лишить себя… Как можно было лишить эту хрупкую, но невероятно сильную женщину самого до боли необходимого и близкого.        — Всё у нас теперь будет хорошо, — сказал он. — Просто дай мне быть рядом. Я исправлюсь. Мы все наверстаем, Казанцева. — после чего она вжалась холодными губами в шею мужа. — Тише… — шептал он, гладя её волосы. — Дыши, ягодка, потихоньку в такт со мной.              

***

             

Я не думаю, думаю о тебе —

Ночью, когда засыпаю, утром, когда просыпаюсь

Думаю, думаю о тебе —

Нет, я себе не признаюсь, что без тебя умираю.

Думаю, думаю о тебе —

Может, я правда тупой? Может, я правда тупая?

Думаю, думаю о тебе —

Нет, я себе не признаюсь, что без тебя.

             

***

                    Слёзы катились по щекам, впитываясь в подушку, смешиваясь с её сбивчивым дыханием. Она старалась дышать тише, чтобы не разбудить его — пусть хоть ему сейчас, хоть и фальшиво, но будет спокойно. Она слишком долго и старательно делала вид, что засыпает, но сон отнюдь не приходил. Вадим уже во всю спал, его дыхание стало ровным и глубоким. Ольга же осторожно придвинулась ближе, прижалась к нему так, будто пыталась запомнить каждый сантиметр этого тепла, запах его кожи, привычную тяжесть руки, лежащей на одеяле, когда-то собирающей её в охапку. Всё это было ей до боли знакомо, но в то же время — до невозможности чужим.              Любовь всё ещё жила в ней, пульсировала где-то глубоко, но жить вместе с ней, с этой любовью, приравнивалось к самоуничтожению в скором будущем. Иногда, если действительно любишь, приходится отпускать даже если от этого рвёт на части.              Когда утро наконец пробралось в комнату, серое и безжизненное, Ольга всё ещё лежала неподвижно. На подушке, рядом с её лицом, остались следы слёз — тонкие, почти невидимые дорожки, скопившиеся в одно внушительных размеров пятно. Вадим стоял у кровати, смотря на неё. Хотел что-то сказать, но не смог, лишь тихо вздохнул, оделся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.              Щёлчок замка прозвучал как финальный аккорд в этом произведении.              Ольга открыла глаза. Некоторое время она просто смотрела в потолок, не в силах пошевелиться. Всё внутри будто выгорело за ночь. Потом же она медленно села, провела ладонью по подушке — ткань ещё хранила влагу, чуть прохладную, но решив не зацикливаться, она вытерла опухшие за ночь щёки и поднялась.              У окна уже шумели прохожие. Внизу кто-то торопился на работу, смеялись дети, лаяла собака. Жизнь, чужая и безразличная, продолжалась. Ольга смотрела на всё это, словно сквозь стекло между мирами.              — Значит, вот оно какое, это паршивое чувство, — тихо произнесла она, — когда всё ещё любишь, но уже не можешь остаться. — После чего просто опустилась на пол, обхватила колени и закрыла глаза. Рыдать не хотелось — слёзы закончились, оставшись в ночи. Задержалось только тяжёлое, ровное дыхание.              Как будто внутри неё тихо догорала последняя искра надежды.              За окном снова начинался дождь. Теперь он звучал иначе. Это было прощание.              И в этом звуке было всё — их тишина, их любовь, и то, что не удалось спасти.              

***

      Я обманут моей унылой, Переменчивой, злой судьбой». Я ответила: «Милый, милый! И я тоже. Умру с тобой…» Это песня последней встречи. Я взглянула на тёмный дом. Только в спальне горели свечи Равнодушно-жёлтым огнём.

      

***

                    Когда Вадим вечером вернулся домой, в комнате уже не было её вещей.              Он стоял посреди помещения, не зная, куда деть руки. Тишина, что и раньше раздражала, теперь обрушилась невыносимой тяжестью.              Всё вокруг дышало ею — этой болью, этим отсутствием, этой необратимостью.              Он медленно прошёлся по комнате, прикасаясь к мебели, к мелочам, которые раньше казались банальными: открытому флакону её духов, крошечному кулону, подаренному им, брошенному рядом с зеркалом, старому билету из театра — их первого совместного похода.              Всё это будто сохраняло её дыхание, её смех, её голос.              Ничего. Только рубашка, в которой она сидела вчера, осталась скомканной лежать на подоконнике. Подобрав ткань, мужчина прижал вещь к лицу, вдохнув до боли родной запах — и впервые за долгое время понял, что теперь действительно один.              

***

             

Выбрось из головы всё, что я наговорил вчера…

Оба мы не правы, жизнь — это такая непростая игра.

Я не справляюсь с ней, или справляюсь далеко не всегда,

Хотя бы на несколько дней пусть наши споры уйдут без следа.

      

Прости меня за то, что я…

Так непростительно стал забывать —

Как восхитительно тебя целовать.

Прости меня за те цветы которые я не подарил,

Я просто ненадолго забыл в чьих руках моё сердце…