Угроза: чувства или жизнь

Открытое на форточку окно пропускало легкий прохладный порыв уличного ветра, разбавляя тяжелую атмосферу на кухне. Душенька сидел за кухонным столом, закрывая рукой челюсть и смотря в одну точку, перебирая все произошедшее за утро. Длинные ухоженные пальцы изредка протирали глаза от быстро накатывающейся сухости, растирая их до слегка покрасневших белков, пачкая подушечки пальцев в собственных еле сдерживаемых слезах. Он все так же был спокоен: лицо не кривилось, не показывало беспокойство и напряжение, тело было расслабленно. По крайней мере так можно было сказать про внешний вид. Самого парня убивала тревога, разрезая тонким лезвием скальпеля гортань, запрещая что-либо сказать. Но что говорить? Ему точно нечего. С Клешом они были знакомы через Обсидиана. Во всем их общении были лишь приветствия и прощания, без лишних разговоров. Но даже в небольших диалогах было недалекая дружба. Несмотря на полную антононимичность друг к другу все же у них было нечто общее — беспокойство за друзей. И каждый выражал это одинаково. Душенька много раз подмечал, что его поддержка схожа с Клешом. У них разное чувство юмора. Оно полностью отличается. Душенька не шутит в тяжелых ситуациях, он предлагал варианты решения, пока Клеш всегда находил место для аморального каламбура. Но оба хотели разрушить мерзкое ощущение беспомощности в округе. Один помогал найти окружающуим оптимизм, другой наладить контакт между друг другом. Заяц хорошо помнил, что хотят его друзья: записывал себе в заметки, искал на маркетплейсах и дарил желаемые подарки в нужный момент. Клеш делал тоже самое, просто в своей манере. Сначала подшутит так, что станет тошнотворно, а в качестве извинений "нехотя" впихнет под бок презент со словами: "Харэ дуться". В такие моменты его картавость, как бы он не хотел выразить свой тон язвительно, всегда смягчала ситуацию, даже во многом делала ее более драматичной и забавной. Разные подходы и разные люди, но одно связующее. Любовь к друзьям. Душенька мельком поглядывает на Обсидиана, стоящего напротив. Тот все так же облокачивается бедрами о кухонную столешницу, не поворачивая голову к удивленному Альфедову. Парень знал, что ему хуже. Но он хорошо держался. Прикусанная изнутри нижняя губа, частые моргания, пытающиеся сдержать слезы, бесшумные постукивания пальцем о деревянную поверхность столешницы и прикрытые глаза. Заяц знал, что в голове парня свыше десятков вопросов, начиная со смерти Клеша, заканчивая Ямакаси. Ямакаси. Их компания, принявшая название похожее на японскую мафию. Красиво звучащее слово, принявшее на себя участь вечных проделок нескольких ребят, двое из которых гуляют по зимнему лесу с ментом без возможности связаться, а еще один не выходит на связь уже больше месяца. И остался лишь Клеш с кем можно было хоть как-то завязать контакт. Он был тем человеком, что даже не имея рук всегда ответит на звонок сразу, а сообщение прочитает спустя пару секунд после отправки. И пусть Обсидиан так же не был близок с ним, все-таки не чужие друг другу люди. Он будет скучать по шуткам Клеша, которые никогда не подходили под ситуацию, но с которых всегда было смешно до коликов. (А): Что.. Э-э.. Сжечь!? Робкий непонимающий голос блондина резко сменился на резкий выкрик. Душенька лишь содрогнувшись выдохнул, услышав повторение одного злосчастного слова. В любом случае подобный тон от Альфедова было гораздо приятнее слышать, нежели от писклявого и в то же время, чуть ли не убивающего барабанные перепонки, голоса ключа. Однажды даже проводился некий эксперимент, на который подговорил Душеньку Клайд. Всего-то надо было заставить ключа настолько громко защебетать, чтобы стакан хотя бы потрескался. Получилось или нет уже не важно — Душенька тогда лишился своего любимого бокала. Даже позорные воспоминания не могут навеять на душу нечто схожее с отдышкой. (О): Ну-.. Да. Типо... Сжечь? Обсидиан старался держать голос ровным и спокойным, будто выстраивал вокруг слов невидимый щит. Однако за этой попыткой скрыть эмоции проступали горечь и бессилие, которые не удавалось полностью спрятать. Его интонация выдавала его настоящего — хотя он и пытался казаться уверенным и сдержанным, душевная рана оставляла свой след в каждом слове. Тяжелые паузы делали лишь хуже. (А): Блять, что? А-... А-а нахуя? (О): Тело сгниет. (А): Я-я, конечно, не могильщик, но на улице же мороз! (О): Ага. А еще мы в метели, в суровой, мать ее, зиме. Без возможности связаться ни с одной из существующих служб! Просто пиздато! Нервы сдавали первые, а речь это только наглядно показывала. Каждое слово было точно волк, терзающий за живое. Казалось каждая буква давалась непосильным трудом, а на счету были секунды до срыва. Но в случае Обсидиана это было бы не панической атакой или шоковым трансом, а метанием агрессии во все и вся. Альфедов хмурит брови, пытаясь осмыслить услышанное, но верится в сказанное с большим трудом. Его взгляд краем глаза падает на набухшую вену на тыльной стороне ладони Обсидиана. Даже с плохим зрением, размытыми глазами от слез и близорукостью можно было увидеть как та подергивается. Понимая, что продолжать расспросы бессмысленно и он только усугубит ситуацию, блондин больше ничего не спрашивает. У самого и так много вопросов к самому Клешу, а точнее к его страшному итогу. Рука дергается сама по себе, точно снова ощущая пробудившиеся мурашки по коже. Он не хочет ничего вспоминать. И так лицо упокоенного будет видеться не только в кошмарах, но и наяву, если, конечно, это не развивающееся шизоидное расстройство после подобной картины. Поверхность стакана касается металла раковины, издавая глухой стук. Альфедов сразу переводит взгляд обратно она посуду. Секби. Сейчас ему нужна помощь так же, как она нужна была Альфедову. Хотят сжечь труп? Наверняка сами скажут, в любом случае позовут. Да и все должны увидеть его. Хотя бы попрощаться. Бледная кожа касается затворок раковины, вода шумно строится в стакан, оставляя за собой водную пену от быстрого набега воды. Стекло сразу же холодеет, приятно лаская теплые подушечки пальцев. Он выключает раковину и молча выходит из кухни. В последок слышится лишь нервное "Круто" и всхлип "Блять".

***

(А): Ебать здесь душно. Альфедов вернулся в комнату с прохладным стаканом воды. Дверь за спиной тихо щелкнула, но, кажется, никто даже не слышал этого. До сих пор закрытое окно лишь шумело с бьющемся в него ветром. На его кровати все так же сидел Секби, облокачиваясь о стену и смотря на соседнюю кровать — пустующую и холодную, как ощущения в душе. Но взгляд парня был далеко в пустоте. Он выглядел ужасно. Смерть Клеша на нем отразилась сильнее, чем на ком-либо из всех. Вода в стакане слегка плескалась, пока парень шел к своей кровати. Он садится рядом, протягивая другу стакан. Секби не смотрит на него, но вяло берет из чужой руки посуду и аккуратно облокачивает его дно о собственное колено. Он не хочет пить. Он ничего не хочет. А если и хочет, все знают что. Тишина в комнате была почти осязаемой. Давящей и тяжелой, как зимнее небо. (А): Че, как ты? Пожалуй самый глупый вопрос который можно задать в такой момент. Как можно быть в порядке после такого? Секби не ответил, продолжая смотреть в никуда. Его взгляд, казалось, был прикован к призракам прошлого, к теням воспоминаний, которые теперь навсегда запятнали его душу. Альфедов вздохнул и положил руку на плечо Секби. Парень вздрогнул, будто спросонья, и медленно повернул голову. В зрачках плескалась мертвая тишь, как в заброшенном колодце, куда давно не заглядывало солнце. В этом взгляде не было ни искры жизни, ни проблеска надежды, лишь застывший отпечаток боли, выжженной на сетчатке. Казалось, что сквозь эти глаза можно увидеть бездну — не космическую, а ту, что разверзлась внутри, поглотив все светлое и оставив лишь пепел разочарования. В них не отражался мир, а лишь собственное, искаженное его восприятие. Застывшая гримаса непонимания тяготила веки. Будто Секби пытался разгадать некую непостижимую загадку, но тщетно. Вопрос, безответный и мучительный, навечно застыл в глубине его взгляда. Этот взгляд был словно крик — беззвучный, но оттого еще более пронзительный. Крик отчаяния, затерянный в лабиринте боли и безысходности. В нем читалась мольба о помощи, о понимании, но адресат его оставался неизвестным. В этом убитом взгляде сквозил трагизм — осознание собственной беспомощности перед лицом жестокой реальности. Он напоминал о хрупкости человеческого существования, о том, как легко можно сломаться под гнетом обстоятельств, оставаясь лишь пустой оболочкой с мертвыми глазами. И Альфедов впервые видел его таким. Тот вечно давящий лыбу парень, способный наладить дружескую атмосферу даже между заклятыми врагами — растворился в воздухе. На его лице не читаются те самые вечные пошлые шутки, хитрые слова и веселые комментарии. На вопрос о личном самочувствии тот и вовсе промолчал. Непривычно. В ответ ничего. Нет того самого ответа "Пизже только в Голливуде" или "Да выживаемо". Сейчас выживает лишь его сознание, не давая упасть в обморок. Он просто молчит. Тот, кому рот не заткнешь даже настоящим заклинанием. Тот, чей оптимизм — оружие планеты. Хотя какой планеты, возможно всего космоса в целом. Оптимист, опускающий руки — первый признак конца света. Секби громко выдыхает последний воздух из легких. Альфедов не гонится за ответом на вопрос. Он не умеет поддерживать и сам это прекрасно знает. Некоторые моменты всегда ценятся молчанием и этот один из них. Ящер отталкивается от стены, наклоняя голову вперед. Чужие пряди челки закрывают лицо: не видно убитых глаз, лишь подбородок. Альфедов был светлее по тону кожи, но сейчас казалось, что у Секби эпидермис был не то, что телесного цвета — вовсе белого, точно снег. (С-и): Мы.. С ним кенты со школы. Секби первым разрезал тишину. Голос тихий, едва различимый от шепота. Слова точно насильно вырывают из глотки. Тишина, нарушенная его голосом, вновь сгустилась, стала почти осязаемой. Она давила, наваливалась, заставляя каждого чувствовать себя крошечным и беззащитным перед лицом чего-то необъяснимого. В этой тишине слышалось лишь собственное дыхание, казавшееся невыносимо громким. Секби снова заговорил, на этот раз чуть громче, но все еще с опаской. Его вдохи, словно хрупкие стеклышки, разлетались в пустоте, не находя отклика. (С): Джаст тоже наш был. Но он особо не общался, все время на домашнем тусил. В школе появлялся как Бог человечеству. (А): Типо как фантом? (С): Типо как предвестник контрольной. Хах.. Сука, Клеш даже в пенале носил крест, когда Джаст появлялся в классе. Ящер наклоняет голову в сторону, будто видит на одеяле, куда смотрит десятки минут, эту сцену. Альфедов усмехается, Секби тоже не сдерживает улыбки. Видимо Клеш был тем еще шутом в классе. Легкая, только что пришедшая улыбка так же плавно пропадает со лица. (С-и): Джаст.. Общался больше с Хаосом. (А): С-с кем? Блондин хочет сам себе выстрелить в висок. И так вся ситуация до жути шаткая, а его вопросы лишь делают все сложнее. Секби и так бы рассказал, зная, что Альфедов не знаком с этим человеком. Сейчас же лишь один вопрос звучал как пытка. Как допрос. Взгляд ловит напрягшиеся плечи. Капля стекает по скуле, бегая по границам челюсти и падая на его плед. Пот ли это или слезы? Да хоть кровь.. Нет. Ее вполне себе хватает. Сухие губы дрожат, их облизывает язык, но те сразу аномально снова сохнут. Он хватается за стакан обеими руками, пытаясь скрыть дрожащие костяшки пальцев. (С-и): Брат.. Мх. Клеша. Между слов проскакивает жалостливый всхлип. Секби еще сильнее напрягается, растирая наводящиеся слезы с глаз по всему лицу, отчего кожа вокруг покраснела еще больше. Альфедов удивленно смотрит на друга, плавно переводит взгляд на пол, словно ища там ответ или хотя бы какую-то опору в этой внезапно наступившей тишине. Каково это — потерять младшего брата? Будто вырвали часть тебя, оставив зияющую рану, кровоточащую воспоминаниями. Каково это — сказать человеку, что его близкий родственник и твой лучший друг — зверски убит? "Да-а.. На том свете решил погулять. Не боись, в следующей жизни он обязательно вернется", "Ты же любишь расчлененку? Ну вот, кароче. Как бы... Есть две новости. Одна хорошая, другая мертвая", "Ну-у-у... Э-.. Скажем так.. Мертвым зомбаком он не стал. Это уже прогресс! " Никакая шутка здесь не поможет, она будет неуместна. Сделает еще хуже. Еще больнее. Возможно убьет во второй раз. (А): Мне-.. Жаль. Слова повисли в воздухе, тяжелые и бессильные, словно свинец. Альфедов чувствовал, как они застревают в горле, комом боли, который не мог ни проглотить, ни выплюнуть. Как можно было выразить словами ту зияющую пустоту, которая образовалась после смерти Клеша? Как можно было залечить рану, которая кровоточила в душе Секби? В такой ситуации вообще существует способ поддержать так, чтобы было не так страшно и тяжело? Тишина между ними давила, наполненная невысказанными словами, мольбами и вопросами без ответов. Альфедов смотрел в никуда, стараясь не встречаться взглядом с Секби, чтобы не утонуть в его бездонной печали. Он знал, что любое сочувствующее слово прозвучит фальшиво, любая попытка утешения — кощунственно. Собственные слова ему показались наигранными, хотя и намека на это не было. Иногда, простое присутствие — лучшее, что можно предложить. Эта боль останется с Хаосом навсегда, как шрам на сердце, невидимый, но ощутимый. Секби, возможно, будет винить себя, а Блс устроит истерику с Клайдом на пару. Хотя, честно сказать, Альфедов даже предположить не может как отреагируют остальные на такие вести. (С-и): Бля-ять.. Как я ему это скажу.. Блондин почесывает шею, не находя себе места. Помочь он не может, как бы сердце этого не хотело. Предложить вариант, чтобы он рассказал все Хаосу? Ему самому надо рассказать это двум голубкам. И то наверняка тоже будет мяться, а за него все скажет Диамкей. Что-то подсказывает, что если они выберутся из этой глуши, то парень точно будет присутствовать на похоронах и словит повторную паническую атаку. А может и не только он. Глаза бегают по комнате в поисках варианта решения, рот то открывается в попытках что-то сказать, то беспомощно закрывается. (А): М-м-... (С-и): Т-так. Ладно. Длинные худые пальцы резко выливают стакан воды на каштановые волосы. В комнате повисла густая тишина. Выпученные темные глаза блондина смотрели на редкие капли, срываясь с кончиков волос Секби. Или смотрел на то, как ящер сходит с ума. Что там он говорил про подруг-медсестер? Как будто первым пациентом должен стать Секби. И без того белая кожа полностью побледнела, даже окаменела. Где-то послышался звук резко разбитого стекла. Они что в мультфильме чтобы так делать? Он поднимает один палец вверх, открывает рот в немом шоке. Мозг вяло работает и соображает, язык не может сплести ни одного слова из-за чего он молчит. Секби подскакивает с кровати. Поправляя мокрую челку назад. Плечевые участки одежды промокли, по лбу все так же стекают пара капель. На месте где он сидел образовался небольшой круг воды. Альфедов чрезмерно рад, что парень взял себя в руки, но пусть в руки возьмет и простынь с одеялом, дабы посушить их под феном. Ему, к слову, на этой постели еще спать, а на мокрых участках как-то будет не очень приятно соприкасаться с кожей. Но разве он этой ночью уснет? Уснет ли кто-нибудь вообще? (С-и): Все, харэ пизду чесать. (А): Че бля- (С-и): Мне нужно увидеть самого Клеша, а не сидеть нюни распускать как малолетка. (А): А- (С-и): Пойдешь? На секунду Альфедов тупит. Пойти? Снова лицезреть умопомрачительные кадры с разрывом мышц, кучей мяса, вырванных артерий и на минуту трупа? Он не мазохист. Снова увидев лишь очертания мерзлого тела его стошнит прям на него, если не на рядом стоящего Секби. Он виновато опускает глаза в пол, забывая про мокрую простыню. (А): Н-не.. (С-и): Окей... Спасибо. Секби плавными шагами идет к выходу из комнаты. Благодарит? За что? За обычную помощь? За то, что был рядом, за то, что дал выговориться? Нет. Альфедов знал за что. Секби надо самолично поговорить с душой Клеша если та еще есть, ведь сердце точно не рядом с телом. Он ему помог? Пожалуй, да. Все же парню стало легче. Щелчок двери и медленно удаляющиеся шаги эхом раздаются по коридору. Висящее около двери зеркало будто подсвечивает телефон на столе, точно как подсказка в игре.

***

(А): Ебанная глушь бля-ять.. Альфедов, словно угорелый, метался по комнате, вознеся телефон над головой так, будто тот превратился в продолжение нервных окончаний. Он то прижимал его к уху, словно вымаливая сигнал, то вытягивал руку в сторону окна, будто антенна, пытаясь поймать ускользающую связь. Но тщетно. Экран упрямо демонстрировал отсутствие сети, а полоски сигнала оставались предательски пустыми. Час или полтора — время потеряло всякую ценность в этом отчаянном поиске. Ранее темнеющее зимой небо лишь намекало на вечер. Каждый взгляд на экран, каждое безуспешное обновление страницы лишь подливало масла в огонь его раздражения. И без того мрачное настроение опускалось все ниже, превращаясь в вязкую, тягучую апатию. Сколько раз он перезаходил в каждый мессенджер? Ну... Диамкей как-то упоминал число с трехста тремя нулями, центильон вроде. Чтож, возможно он даже перескочил это число. Неотправленные сообщения Клайду висели мертвым грузом, так и не получив свои жалкие серые галочки, словно насмехаясь над попытками связаться с другом. Интернет, сговорившись с мирозданием, отказывался работать, обрекая Альфедова на информационную изоляцию. Звонки… О, это была отдельная пытка. Каждый сброшенный вызов, каждый обрыв связи без единого гудка был подобен отдельному кругу ада, в который его насильно ввергали. Тишина в трубке говорила громче любых слов, подпитывая его тревогу и беспокойство. Он снова и снова набирал номер, надеясь на чудо, но в ответ слышал лишь тоскливое молчание. С контактом Блса было все идентично. (А): Блять, серьезно!? Человечество эволюционировало, придумало связь, но сука, нам мешают е́лки!? (Д-т): Могу перечислить минимум десять причин, почему виновато не человечество. Альфедов подпрыгнул на месте как ужаленный, поднося телефон к груди, будто хватаясь за спасательный круг. Экран погас, парень случайно зажал кнопку выключения. Джаст незаметно приоткрыл дверь, и тихим, монотонным голосом звучал как судейский приговор. Каждое слово, просачиваясь в комнату, звучало как подтверждение худших опасений, будто он сам только что произнес нечто запретное, нелегальное. Джаст выглядел так, будто прожил не одну жизнь, а несколько и каждая оставила свой отпечаток на его изможденном лице. Как рассказывал Секби, погибший Клеш был ему тоже не чужим человеком. И теперь, в свете того, что Джаст общался с его братом чаще всех, именно ему предстоит сообщить эту страшную новость. Может так даже лучше. От Секби шутки про смерть звучат как пошлые. Как обыденные. По лицу парня было видно, как тяжелая ноша легла на его плечи, сгибая под своим весом. Он стоял, словно тень себя прежнего, полностью угасший, но все еще с едва заметным огоньком в глазах, готовый огрызнуться на любого. И, конечно, на Альфедова. Запавшие глаза и сухие потрескавшиеся губы говорили о пережитом стрессе, волосы были растормошены по всей голове в своей обычной манере. Но казалось, что даже пряди быле тускнее чем обычно. (А): Стучать не учили? (Д-т): Боюсь не услышать ответ. (А): О-у, как мило-о. Альфедов лишь цокает и закатывает глаза, иронично протягивая последнее слово. Зная Джаста — это было очередная шутка. Но голос собеседника был на подобное не похож. (Д-т): Придумал что нам делать? (А): Я думал — что ты думал, что я думать не умею. (Д-т): Без тафтологии. Без шуток. Что будем делать, Альфедов? (А): Я откуда знаю? Я до сих пор предлагаю рассказать все Модди. (Д-т): И что он сделает? (А): Спросит почему мы это не сказали раньше? (Д-т): Ага. А еще грамоту вручит, по голове погладит. (А): Ой, знаешь... Критикуешь — предлагай. Блондин складывает руки на груди, по-актерски отворачивая голову, будто обидчивый ребенок. Джаст под нос лишь усмехнулся капризам. (Д-т): Тебе не кажется, что мы в этой деревне одни? (А): А.. С чего такие выводы? (Д-т): Ты видел хоть одного человека, кроме нас? (А): Э-э.. Ну.. Тебя? (Д-т): Без шуток. (А): Ну-у... Как бы.. (Д-т): Вот и я тоже нет. Джаст вскидывает бровь, намекая на очевидный вывод. Альфедов тупит в пол, пытаясь вникнуть в разговор по уши. Других людей? Нет. Но он видел одного человека. И не только он, но Душенька вместе с Диамкеем. (А): Мы видели старика по пути к дому вроде.. (Д-т): Вроде? (А): Ну бля, типо.. Видели, да. (Д-т): Так, и? (А): Че "и"? (Д-т): Альфе-едов.. (А): Ну был он такой странный. Шел нараспашку, куртка тонкая, глаза узкие. (Д-т): И ему не было холодно? (А): Наверное? Он шел спокойно. Зато к нам приебался, мол мы пирожки красные от холода. (Д-т): Серьезно? А есть ну.. Какие-то более значимые детали? (А): Э-.. Вот дом нам подсказал, с Модди знаком. Они виделись и он ему шубу передал. (Д-т): Ясно-о... (А): Че те ясно, блять? Мне, например, нихуя не ясно! Джаст сопит носом, трет виски от попыток связать факты от Альфедова. Ничего не стыкуется между собой. Ничего не выводит дельного в раздумьях. Лишь лишнюю информацию придется держать в голове. (Д-т): Я могу притянуть за уши и сказать, что те красные, как ты говоришь, глаза у старика и были теми двумя фонарями.. (А): Это уже не за уши, а за член притянуто. (?): А. Я не вовремя? В комнату с тихим стуком проходит Модди. Дверь и так была открыта, Джаст не стал ее запирать после себя. Хорошо это или плохо? Скорее просто как факт, что тот родился в пещере и Альфедову казалось это уже не шуткой. На Модди тоже не было лица, как и у всех. Но тот, в отличии от каждого, был в своей манере тих и спокоен. Все же он самый старший в их коллективе и, по воле случая, придется взять на себя всю ответственность. А поверх всего это происходит еще и в его деревне. В его доме. На его глазах. (А): О, Модди. Тебе вон как раз ко-ое-кто хочет ко-ое-что сказать. (М): Так. (Д-т): Да. Я в ванне нашел это. Желтый свет в комнате по ощущениям слегка приугас, погружая все вокруг, словно желая скрыть происходящее от посторонних глаз. Рука Джаста, сжатая в кулак, хладно дрожала. Связки с мускулами напряглись, когда он медленно, словно вытягивая ладонь из самой преисподней, протянул руку к Модди. Мужчина подошел к недалеко стоящему парню и с интересом протянул руку, видя, что ему хотят что-то подкинуть. Он протянул ладонь в ответ. Кожа грубая и шершавая. На ней застыли следы времени, словно морщины на лице старого воина. Из сжатого кулака Джаста вырвалось нечто... Нечто острое, костяное, похожее на длинный, искривленный коготь. Оно упало на ладонь Модди, зловеще почему-то поблескивая в полумраке своим матовым покрывалом. Мгновение спустя на коже Джаста проступили алые капли крови от скинутого в чужие руки предметета. Пальцы Модди так же окрасились в бледный алый цвет. На лице Модди не дрогнул ни один мускул, будто замер. Лишь в глубине его темных глаз, на миг, промелькнула искра… то ли сожаления, то ли ужаса. Тишина вокруг стала оглушительной, нарушаемая лишь тихим стуком капель крови, падающих на пол. Воздух пропитался запахом железа и страха. И в этой жуткой тишине, казалось, затаилась сама смерть. Джаст дернул бровью, обдумывая, хорошей ли было это идеей. Он смотрит на Альфедова, что, в отличие от двоих, явно был точно не на своем месте. У блондина глаза потускнели. Хотя он уже видел изуродованный труп, почему его удивляет тогда подобие когтя? Нет. Скорее он ожидал увидеть уже все, но не что-то похожее клык зверя. Тем более в крови. Он сжимает свободную руку в кулак и подносит его ко рту, прикрывая подступающую кислую тошноту и отворачивается. (М): И... Что это? (Д-т): Я нашел это сейчас в ванне на втором этаже. У Альфедова сердце пропустило удар. По коже пробежался мерзкий холод, хотя в комнате было до жути душно, а теплые полы грели ноги. По виску скатилась капля пота. Где он это нашел? В доме? В том доме, где они сейчас? Одно дело улица, где можно найти труп. Конечно под вопросом ставится двор, огражденный высоким забором, но даже так есть варианты как зайти. Но дом? Мысли, как паутина, складываются в одну картину. Пугающую, жуткую и измораживающую. (Д-т): Похоже на то, чем.. Клеша... Изрезали. Альфедов, слегка отошедший от представления крови, кишков и мяса, снова кидает взгляд на распахнутую ладонь мужчины. Острый кончик точно штык, он был пропитан кровью, которую сложно вымыть водой. С другого толстого конца стекала кровь прям изнутри, будто в самой кости была небольшая трубка с самой кровью. Поверхность была гладкая, но одна из сторон была изрезана как у сноубордиста сапоги, где изродь проходит вовнутрь, позволяя стоять не скатываясь на морозном льду. (А): Подожди.. Это типо значит, что это уебище было здесь!? (Д-т): Как минимум оно было в доме. Но.. Только вот когда? (М): Так. Спокойно. Тише. (А): Сука, Модди, где можно взять связь!? (М): Ее нет во всей деревне, Альфедов. (А): И как нам нахуй быть-то блять!? (М): Успокойся, ее врубят когда-нибудь. Голос мужчина старательно стоял ровно, чтобы не ухудшить ситуацию своим волнением. Но и без того быстрый темп его речи еще больше участился, что его фразы сложно было понять. (А): А соседи? Соседи нахуй существуют? (Д-т): Альфедов.. Серь- (М): Во всей деревне лишь у пары человек свои генераторы. Но ни у кого связи нет. (А): Сука, вот нахуя жить в месте о котором даже Небеса не знают!? (М): Прекращай. Это же не конец света. (А): Модди, блять, если мы продолжим нихуя не делать мы скоро все будем с Клешом в обнимку стоять на том свете! (Д-т): Альфедов! Давай без этого. (А): "Без этого"!? Да я уверен ты мой труп первый сожжешь! (Д-т): Да тебя даже это не успокоит и не упокоит! (М): Да ребят, все! Модди кладет руки на плечи собеседников. Еще секунда и парни бы перешли со слов на драку и без того крови на одном квадратном метре хватает. Альфедов глубоко дышит, скаля зубы и выпучив глаза. У Джаста медленно, но глубоко вздымается грудь, он поджимает губы и морщит нос. У обоих сжаты кулаки. Дышать в комнате нечем. (М): Я пришел вас позвать ко всем как раз по этой теме. Погрызете глотки друг другу когда мы будем в безопасности, лады? В ответи оба молчат. Пара секунд перепалок раздражительных взглядов и Альфедов первый прекращает этот сыр-бор. Блондин раздраженно скидывает руку Модди, тяжелыми шагами выходя из собственной комнаты. Рука Модди на секунду застывает в воздухе. Второй рукой он хлопает по плечу Джаста, касаясь мокрыми от крови пальцами серого свитера, на котором остаются темноватые пятна. Твердый коготь неприятно прислоняется о одежду, будто острием ее разрезая. Мужчина разворачивается и выходит следом за Альфедовым. Джаст шикает сквозь зубы, нервно выходя последним.