Остуди мой пыл.

             В ателье прохладно. Несмотря на то, что место забито бесконечными рядами из метров разной ткани, исправно работающие кондиционеры помогали сохранять в помещении приемлемую температуру. Хотя, если сюда зайдут, например, гибриды овец или, скажем, кроликов, то им покажется, что здесь холодно. Даже морозно. Что уж там, многие представители более хищных и крупных видов часто жаловались на низкие температуры, когда приходили сюда. Впрочем, самого Чана это никак не волновало, ему работать в таких условиях было комфортнее всего. Жару он не выносил, хоть и родился в солнечной Австралии, но там влажно и часто шли дожди, так что жить было легче. В Корее же…преимущественно душно, дышать почти нечем, а влажность только усугубляла это. Поэтому, можно было сказать, что ателье выступало одним из немногих островков безопасности, которые он имел. Альфа снежный барс. Не часто можно встретить представителей именно этого вида, особенно в удушливой Южной Корее, но, стоит отметить, что он тут тоже не совсем добровольно. Вернее, его тут удерживает работа и намного большие возможности, чем в маленькой родной стране. Оглядываясь назад, он иногда думает, что хотел бы вернуться домой и посвятить свою жизнь простому садоводству, но альфам в этом мире нужно держать планку. Если ты несостоявшийся взрослый амбал, который даже капитал сколотить не смог к своим тридцати, то чего ты стоишь? Пользы от тебя ни обществу, ни собственной семье никакой. Хотя, если подумать, Чан никогда не стремился к огромному достатку. У него просто была мечта, которая стала целью, а после уже, посредством титанического труда, цель была достигнута и он стал молодым модным дизайнером, сотрудничать с которым хотели многие крупные бренды, чье влияние распространилось на весь мир. Это было приятно, ничего не сказать. Получать за свои труды такую отдачу…что ж, не так уж и плохо, на самом деле.        Ножницы делали идеально ровные надрезы, мел расчерчивал пунктиром лоскуты ткани. Пятнистый хвост небрежно покачивался за спиной, пока Чан тихо напевал что-то себе под нос. Кажется, это была какая-то песня, которую он никак не мог вспомнить, но точно слышал, будучи шальным подростком. Даже, может быть, был фанатом. Пусть он и позволял себе такую небольшую слабость, но взгляд был сосредоточенным, а руки не смели промахиваться мимо выведенных линий, каждая из которых была совершенной. Таков был Чан по своей природе — перфекционист, отражавший это и в своих работах. Каждый стежок, каждый шов, каждый лоскут ткани были выверены до миллиметра, продуманы так, что ни одному человеку и в голову не пришло бы. Его многие за это называли гением, хотя он больше предпочитал прилагательные «аккуратный» или «внимательный». Слишком уж громкие слова в свою сторону он не ценил. Какой толк, если они в полной мере не могут отразить сути? Он не гений, он просто творец, который продолжает совершенствоваться каждый день, не забывая при этом об определенном стиле, его стиле, закладываемом в безупречные наряды.        Чересчур громкий стук в дверь раздражителем капает в уши, заставляя их дернуться. Чан хмурит брови, вздергивая подборок и отбрасывая ножницы в сторону. Отряхнув руки от мела, он обошел свой длинный лакированный стол, кинув взгляд на настенные часы. Четыре часа дня. Он никого не ждал, никого не приглашал, поэтому его недовольство стремительно росло. Было несколько вещей, которые он ненавидел больше всего, и одна из таких, это когда его отвлекали от работы, в которую он всегда был с головой погружен.  — Войдите.  Дверь с легким скрипом открывается, пропуская внутрь просторного помещения мужчину, на вид которому было лет двадцать шесть. Чан хмурит брови, присматриваясь к черным ушам и такому же покачивающемуся хвосту. Пантера. Инстинктивно поведя носом, рецепторы отреагировали на тонкий, слегка сладковатый и терпкий, запах жасмина, который был достаточно нежным для обычно резковатого цветочного аромата. Для привыкшего к более душным запахам приходивших в ателье, Чан был приятно удивлен, но не более. Молодой омега перед ним поклонился в знак приветствия, побудив альфу рефлекторно сделать тоже самое, хотя он и не горел особым желанием здороваться с кем-то, кто так…непредсказуемо завалился на его территорию.  — Господин Бан, — голос звучит почти лениво, с теплым подтоном, но весьма уверенно. — Я Ли Минхо.  Ах. Точно, вот оно что. Да, сегодня он действительно назначал встречу с этой моделью, только вот она была на двенадцать дня. Всего лишь легкая непунктуальность, в самом деле! Он ведь не отменил для этого большинство из своих планов, верно? Нет. Каждый его день был расписан по минутам, и он сделал большое одолжение, впихнув модель в свой плотный график, но в ответ не получил даже извинений хотя бы от менеджера. Раздражение буквально начало сочиться наружу вместе с феромоном, который пах отвратительно горько, точно растертый в ступе ландыш, что Чану не принадлежал. Но омега даже ухом не дернул, засовывая руки в карманы идеально выглаженных брюк.  — Удивительно, вы пришли. — Чан больше из привычки скользит взглядом по идеально острым чертам лица, чем из настоящего любопытства, но про себя все же отмечает, что мужчина перед ним действительно хорош собой. По корейским стандартам он, кажется, тянул на все девяносто восемь процентов, пусть Бана это и нисколько не интересовало сейчас.  — Разумеется. Ваш ассистент звонил трижды. — Минхо улыбнулся почти вежливо. Ключевое слово здесь «почти». — Планировал не прийти, но не хотелось, чтобы вы думали, что модели Гуччи безответственны.  — Я не думаю, — Чану так до скрипа зубов хотелось добавить, что это потому, что он это уже в полной мере на своей шкуре сегодня прочувствовал, но он прикусывает собственный язык, указывая на подиум. — Раз уж вы здесь, то, пожалуйста, встаньте сюда. Мне нужно уточнить мерки.        Минхо не спеша прошел на небольшой подиум; каждый шаг был мягким, словно он ходил не ногами, а большими смольными лапами с такими же черными подушечками. Почти бесшумно. Обойдя хищную кошку по периметру, Чан не мог не вдохнуть немного глубже естественный запах. Хоть что-то в новоприбывшей модели было приятным, если уж он будет честен с собой. Взгляд скользнул чуть выше, за ворот синей джинсовой куртки, натыкаясь на кожаный ремешок. Забавно. По Ли так и не скажешь, что на первом месте у него целомудрие и защита собственных желез от чужих укусов. Чан не лукист, правда, он ненавидел делать выводы только по внешнему виду, но просто модный представитель Гуччи ему совсем не понравился. Не поймите неправильно — такое ведь бывает у всех, верно? Особенно когда первое впечатление тебе уже испортили непунктуальностью и излишней уверенностью в себе. Чану не хотелось углубляться во все и думать, что это могло бы быть совпадением, защитной реакцией или просто тем, что ему показалось; он здесь не для того, чтобы играть в сыщика или, уж тем более, психолога. Он пришел работать над своими идеями, которые у него после, как гениального ума, непременно попытаются купить. Ни больше, ни меньше.        Остановившись позади омеги, Чан приложил сантиметр к плечам, снимая мерки и записывая их в лежащий на стойке рядом блокнот. Такие миниатюрные. Если присмотреться поближе, то грозная пантера на самом деле была не такой уж большой. Да, нетипичной по размерам, как для омеги, но и не огромной. Чан бы назвал это привлекательным в любой другой ситуации. Сейчас же он просто опустил этот момент, обходя Минхо и останавливаясь напротив безразличного лица. Протянув измерительную ленту вокруг талии, он стянул её, чувствуя, как омега абсолютно невыносимо дергается. Ну, что же это? Он делает это специально или Чан, из-за собственной неудовлетворенности, начинает надумывать?  — Не двигайтесь. — почти рыкнул, вовремя сдержав глупый инстинкт. Что с ним сегодня? Ещё десять минут назад у него был прекрасный день, несмотря на различного рода форс-мажоры, но что теперь? Теперь он еле сдерживает свое рычание, которое так и просится вырваться из груди.        Было предположение, что такого рода поведение связано с обычным инстинктом — большая кошка плохо реагирует на другую большую кошку на своей территории. Чан уже сталкивался с подобным, только тогда это была группа доберманов, пришедших к нему выкупить эксклюзивную коллекцию костюмов-троек. Тогда сдерживать себя пришлось на протяжении трех часов, так что, он думает, что ничего удивительного в собственном поведении сейчас не было. Да, природа иногда бывает той ещё сукой, нападая в самый неподходящий момент, но, с другой стороны, он не выбирал это сам, так что, в какой-то степени, это простительно. Пусть и непрофессионально, если он правда позволит себе расслабиться и делать, что телу вздумается.  — Вы всегда такой серьезный, господин Бан? — Минхо заглядывает в чуть блеснувшие радужки глаз, еле заметно приподнимая уголки пухлых губ. — Когда работаю, — он вздернул подбородок, вопросительно выгибая бровь. — Какие-то проблемы, господин Ли?  Омега коротко хмыкает, пожимая покатыми плечами.  — Нет, просто забавно. Вы так сосредоточены на самоконтроле, — голосок сладкий, тянется так долго, почти мурчит, только барсу это не нравится. Он уши жмет к голове, сводя брови к широкой переносице. — Это видно даже в вашей одежде. Она слишком идеальная, слишком лишенная недостающих изъянов.  Чан чувствует, как собственные челюсти опасно сильно сжимаются, почти начиная хрустеть острыми клыками.  — Я удивлен, что моя компания дала согласие на моё участие в роли ведущей модели именно вашей коллекции.   Ха. Да что он вообще о себе думает? Как только наглости хватает, чтобы говорить влиятельному в мире моды дизайнеру, сотрудничающему со многими брендами, такое прямо в лицо? У Чана в голове не укладывается, как этот омега вообще попал в модельный бизнес, ещё и стал передовой моделью Гуччи с таким невыносимым темпераментом. Он, конечно, слышал, что за высокие показатели внешних данных готовы и зад вылизать, если понадобится, но это уж было слишком. Ему ещё никто не портил настроение настолько быстро и эффективно, высказывая свое абсолютно неприемлемое мнение. Можно было уличить его в непереносимости критики, но в этой ситуации это было просто неприменимым к нему термином. Что модель может понимать в работе дизайнера, положившего свою юность на то, чтобы сейчас добиться подобных высот? Её дело молчать и правильно представлять искусство на сцене, а не клацать зубастой пастью, высказывая недовольство. Терпения у Чана всегда было предостаточно, но, видимо, не сегодня.  — Моё свободное время для вас закончилось, вы итак опоздали. — Чан отбрасывает ленту на стойку, расправляя и без того широкие плечи. Ругает себя за проявление характера, но и просто молча стоять и улыбаться он не намерен был тоже. — Приходите в другой раз.  Чан почти может видеть, как в чужих темных глазах загораются огоньки. Собственное недовольство растет в геометрической прогрессии, пока омега лишь молча направляется к выходу из ателье. Дьявол. — Жду не дождусь возможности поработать с вами, господин Бан.  Чан улавливает наглую ухмылку и шмыгнувший за хлопнувшую дверь черный хвост. Пятерня сама тянется к волосам, зачесывая их назад. С грохотом усевшись на чуть покатившийся назад стул, он тяжело вздохнул, расстегивая верхние пуговицы атласной рубашки.  — И почему действительно привлекательные модели вечно такие до жути противные? Откинувшись на спинку скрипнувшей мебели, он прикрыл уставшие за долгий рабочий день глаза, постукивая хвостом по кафельному полу.  — Показ через два месяца, это не так много. Ты справишься, Чан. Он самый идеальный вариант для премьеры новой коллекции. Не может же быть хуже, чем сейчас, верно? 

***

      Никогда не говори никогда. Чан всегда думал, что мама наказывала это просто так, чтобы заставить его быть немного более реалистом в детстве, но думая об этом сейчас, он понимает, что она была абсолютно права, без конца повторяя это. Настолько сильно вынести ему мозг не мог ещё никто. Каждая встреча, начиная от снятия мерок и заканчивая примеркой самих изделий, заканчивалась чуть ли не ссорой. У него возникало все большее желание послать модель куда подальше прямо вместе с кучей менеджеров, постоянно названивающих его ассистентам с расспросами, но он понимал, что он не маленький котёнок, а взрослый здоровый барс, который, к тому же, работает в очень серьезной индустрии, где нужно нести ответственность за свои действия. Поэтому, скрипя зубами, он все же предпочитал перебороть себя и продолжать работать, пусть и потом приходилось тратить пару часов на то, чтобы восстановить себе нервы. Он не мог с точностью сказать, делал ли омега это специально или это был его истинный характер, но как бы там ни было, это было абсолютно невыносимым. Работать приходилось, заставляя себя. У него такое впервые! Раньше каждая встреча с моделями приносила ему удовольствие, ведь это, как никак, помогало ему с дизайном, вдохновляя на что-то новое. Теперь же в ателье он шел с мыслью, что его ждет очередная встреча с, будь он проклят, Ли Минхо, самой несной омегой в этом мире, желающей, видимо, довести его до нервного срыва. В целом, ему осталось совсем не долго, прежде чем это действительно случится.        Очередная встреча прямо за день до показа не радовала. Чан добавлял последние штрихи, чувствуя себя, честно говоря, отвратительно. Приближающийся гон не давал ему спокойно существовать, особенно в одном помещении с омегой, которая его до жути раздражала. Переодически появлялось желание просто во что-нибудь как следует впиться клыками, но он успешно контролировал себя, пытаясь напомнить, что он в первую очередь взрослый мужчина, а уже во вторую альфа с инстинктами, которые решили, что ему в ближайшее время нужно будет много трахаться. Он вот желанием не горел, настроение было ни к черту, да и мандраж из-за завтрашней премьеры присутствовал, действуя на и без того искусанные нервы. Единственное, чего ему сейчас хотелось, это вернуться домой и завалиться в кровать, чтобы как следует отоспаться. В последние дни его начал преследовать недосып, забирающий все жизненные силы из тела. Как же сильно ему просто нужно было отдохнуть, кто бы знал. Трудоголиком быть, конечно, хорошо, но не на постоянной основе, потому что, видит Бог, он вот-вот потеряет остатки своего и без того не особо здорового рассудка.        Чужая бесконечная болтовня заставляет уши прижаться к голове, а из носа вырваться что-то похожее на фырканье. Удивляло то, что Минхо мог без остановки гудеть, словно у него был бесконечный запас тем и историй, про которые можно поговорить. Чан фанатом такого не был, особенно во время работы, потому что внимание отнималось только так, вечно смещаясь на болтливую пантеру, неуёмно пытавшуюся ему что-то донести. В мыслях пару раз проскальзывала мысль, что это тоже было намеренно; он бы даже не удивился, приняв это уже как данное, но думать об этом сейчас совсем не хотелось. Особенно когда неуёмный рот не смыкался ни на секунду.  — Вы можете хотя бы секунду помолчать? Вы меня отвлекаете. Выходит немного грубее, чем планировалось, но Чан особо не жалеет, поправляя черный пиджак с полосатой белоснежной подкладкой внутри. Разглаживает материал пальцами, избавляясь от надоедливых складок под мелодичный смех. Чан хватается длинными пальцами за концы пояса, поднимая короткий взгляд на Минхо. — Вы слишком притязательны, Кристофер.  — Неужели? Зато вы, как посмотрю, беспринципны в крайней степени. — Чан с резкостью затягивает на модели пояс, вырывая рваный вздох. — Не мешайте мне работать своей болтовней.  Минхо хмыкает, щуря свои хитрые темные глаза.  — Боюсь, что тогда я умру со скуки. Вам нужна мертвая модель на подиуме? — пантера небрежно болтает хвостом, пока уголки губ стремительно ползут вверх. — Не знал, что вы грешите подобными фетишами.  Ах, ну, что за прелесть? Бану ещё никто за все долгие годы работы не выносил мозги так сильно, как Ли Минхо. Что уж тут сказать — две больших кошки не сошлись характерами с первой же встречи.  — Не знал, что вы такой циник. Неужели в вас не найдется и капли стыда?  — О? Что не так? — Минхо близится к чужому гладко выбритому лицу, улавливая нотки терпкого одеколона. — Я вас смутил? Это всего лишь шутка, Кристофер.  — Я прошу вас вести себя серьезнее. Мы оба здесь по рабочим причинам, это не личная встреча.  — А если бы я хотел, чтобы это была личная встреча?  В помещении ателье повисает долгая неловкая тишина. Хотя, стоит отметить, что неловко было здесь только Чану. Минхо же чувствовал себя вполне комфортно, подергивая черными ушами и рассматривая чужое исказившееся выражение лица, что было преисполнено весьма противоречивыми эмоциями. Минхо, благодаря охотничьей наблюдательности, не упустил и каплю скользнувшего в острых чертах интереса. В прочем, не он один здесь анализировал. Когда одна кошка сталкивается с другой, они обе следят друг за другом, пытаясь уличить подвох или что-то более любопытное. В этот раз это явно было вторым вариантом.  — Вот как? — Чан надменно фыркает, поднимаясь широкими ладонями к атласным лентам идеально сшитой рубашки, чтобы с треском дернуть ее вперед вместе с кошачьим телом. Он шепотом рычащим поднимается к уху, обнажая бритвы клыков. — Пантеры все такие наглые или только ты?  Кадык предательски дрожит, а плечи слегка ведет вниз. Минхо забавно. Нашел точку давления? Нажал на нее. Или, скорее, проткнул острым когтем, вероломно врываясь внутрь. Кто бы мог подумать, что за такое на него и правда зарычат в ответ.  — А снежные барсы все такие сексуальные, когда злятся, или только ты?   Где-то внутри Чана упала последняя капля терпения. Минхо конкретно затрахал его за последние два месяца, постоянно испытывая его на прочность своими выходками. И все это ради чего? Ради того, чтобы он сейчас услышал от него вот это? Блядь, у него даже в голове не укладывалось все это. Он буквально назвал его сексуальным. Что с ним вообще не так? В своей жизни Чан встречал уйму людей, но такой экземпляр попался ему впервые и он не знает, стоит ли ему чувствовать себя оскорбленным или сорвавшим джекпот среди неудачников. Единственное, что он сейчас знал, это то, что Минхо ему хочется на части разорвать.        Чужая поясница с грохотом ударяется о столешницу, заставляя омегу прошипеть, инстинктивно прижав уши к голове. Он ухватился тонкими пальчиками за края, пытаясь вернуть равновесие подкосившимся ногам, пока массивный альфа возвысился над ним, склоняя голову на бок в непонимании. В воздухе начали концентрироваться его феромоны, ударяя Минхо прямо в нос. Настолько сильно, что он впервые смог разобрать запах — Чан пах шалфеем, глубоким и уничтожающим собой все. В запахе ощущались древесные нотки, от которых начинала кружиться голова. Феромоны волнами дразнили чувствительные рецепторы, вызывая легкое головокружение и пелену перед глазами. Черный хвост со вставшей дыбом шерстью прижался к бедру, пока внутренняя омега завизжала от опасности и чего-то ещё, чего-то, что Минхо не хотел называть. Чан пах приближающимся гоном, все его тело буквально сочилось едким желанием, а глаза превратились в два бездонных омута, смотреть в которые было до дрожи страшно. Но страх был другим. Не человеческим, а скорее животным. Чем дольше Минхо вдыхал окутавший его аромат, тем сильнее внутри становилось тепло, постепенно превращаясь в полыхающий лесной пожар.  — Как долго ты продолжишь это делать? Пока не завершится показ? — Минхо пытается что-то сказать, но Чан с грубостью, присущей дикому зверю, сжимает его щеки, зажав рот ладонью. — Мне надоели твои выходки. В чем смысл? Заставить меня сорваться?  Собственные клыки пронзают нижнюю пухлую губу. Минхо ломано выгибает брови, мыча что-то абсолютно невнятное в кожу, пока блюдца зрачков становятся шире.  — Хватит играть со мной.  Минхо силой отпихивает широкую ладонь от своего лица, впиваясь в запястья ногтями.  — Просишь кошку не играть? Ты сумасшедший. — Минхо шепчет одними губами, приближаясь к острой челюсти носом. — Твоя природа такая же, почему ты-? Барс вертит пантеру в своих лапах, вжимая мягким животом в стол. Больно давит на поясницу, заставляя выгнуться навстречу грузному телу, навалившемуся на неожиданно ставшее хрупким создание. Крупный нос вжимается в загривок, глубоко вдыхает жасмин, прорастающий плотно осевшим запахом в легких. По коже ползут мурашки, а зрачки заполняют почти всю радужку, вытесняя еле заметный шоколадный цвет. Пушистые уши жмутся к макушке, пятнистый хвост рассекает воздух, потряхивая серебристой шерстью.  — Хочешь, чтобы я начал играть тоже? Тебе не понравится. — Чан жмет омегу к себе, только чтобы оттолкнуть в сторону, агрессивно рыча. — Одной твоей смелости не достаточно. Просто уходи, если не хочешь быть съеденным.  Минхо тяжело дышит, чувствуя, как быстро бьющееся в груди сердце болезненно отдает прямо в грудную клетку. В животе так приятно сводит, что он незаметно для себя начинает мурчать, смотря на встрепенувшегося барса сквозь острые пучки ресниц. У Чана предгон. Он не просит, омега чувствует. Он угрожает, пытаясь предупредить, что ничего хорошего из этого не выйдет. Волновало ли Минхо? Нет. Из приоткрытых губ вырвался постыдный высокий звук.  — Съешь меня.  Так много отчаяния в голосе. Внутренний омега почувствовал альфу слишком явно. И это плохо, потому что Минхо почти прыгает на Чана, впиваясь в пухлые розоватые губы жадным поцелуем. Ненасытная глупая кошка, считающая себя сильнее. Но у барсов громадные лапы и мощные челюсти, поэтому альфа быстро забирает инициативу, подхватывая мяукнувшую пантеру под широкие бёдра. Со стола летят на пол нитки и другие швейные принадлежности, а на их место ложится легко гнущееся кошачье тело, по изгибам которого жадно ползут руки. Чан почти себя не контролирует, когда слизывает малину с чужих губ, когда языком ведет ниже, оставляя на шее влажные дорожки и клыками сталкиваясь с плотной кожей широкого ремешка. Он клацает вокруг него зубами, но не смеет срывать, лишь носом ведет ниже, прямо в широкий вырез рубашки, за которым виднеется часто вздымающаяся медовая кожа. Минхо запрокидывает голову назад, закатывая глаза и обвиваясь черным хвостом вокруг жилистого бедра. Несдержанный стон срывается с уст, заставляя альфу прохрипеть в ответ.  — Почему тебе нужно так вкусно пахнуть? Несносный омега, — барс слюнявит тонкую кожу, оставляет красные царапины клыков, пытаясь не прокусить. — Просто уходи, я прошу ещё раз, Минхо. Я не железный. — Я знаю. Я чувствую, ты- Ты пахнешь опасно, но я не хочу уходить. — Минхо сжимает чужую ладонь, тянет её прямо к дорогущей ткани пиджака, позволяя чужим ногтям зацепиться за нее. — Добавь своим работам то, чего так не хватало, ну же.  Бросает вызов, снова играет, даже если знает, что альфа в предгоне до жути угрожающий. Весь вьется лоскутными нитками, вынуждая сделать что-то, чего ранее Бан не делал никогда. Испортить, чтобы сделать что-то новое. По-настоящему единственное в своем роде. Но ради чего все это? Ради страсти, внезапно накатившей на них обоих — по разным причинам или нет уже не так важно, когда они настолько близко. — Глупая кошка.  Чан рвет ткань, оставляет характерные полосы, раскрывая белоснежную подкладку, что словно светилась изнутри. Минхо привстает на локтях, бегая глазами по строгому выражению лица. Губы трогает ухмылка, а язык мажет по нижней под методично-ускоренное дыхание. Минхо почти не верит в то, что всегда собранный Чан, никогда не слушающий весь тот бред, что омега ему твердил, сейчас так легко повелся, словно не понимая возможных последствий. Это, если честно, горячо. Признаться Минхо в этом будет не стыдно, если вдруг спросят. Особенно, если это будет сам Чан. — Ты правда сумасшедший. Показ уже завтра, а ты так просто- — Новая коллекция должна выглядеть свежо и ярко, ты говорил сам. — Чан подтягивает омегу к краю, ладонями упираясь в задрожавший стол. — Это твоя вина. Провоцировать зверя — разве это правильно?  — Нет. Но я ненавижу следовать правилам, даже твоим, — Минхо зарывается в копну темных волос пальцами, сжимая их у корней. — Это скучно. Твоим образам не хватает твоей агрессивности, которую я вижу сейчас. Это почти удивительно, как много смелости у прижатого к столу омеги, что в полной мере осознает преимущество в силе снежного альфы, что голодно рассматривал его тело. Возможно, в этом был свой особый шарм. А, быть может, Чану просто стоит признать, что знойная жара нравится ему тоже, даже если вызывает раздражение и плавит его обычно всегда сосредоточенный мозг. — А тебе не хватает сдержанности. Мы похожи.  — Похожи. — Минхо утвердительно кивает, собираясь потянуться за поцелуем. Почти касается пухлых губ, но громкий звонок телефона, как комично, сбивает с настроя, заставляя его недовольно прорычать. — Блядь. Извини, это, наверное, менеджер.  Он легко отпихивает от себя увесистое тело, спрыгивая со стола и отвечая на звонок, не забывая при этом попутно поправлять одежду и взъерошенные волосы. Он прочищает горло, вслушиваясь в безэмоциональный голос на другом конце трубки.  — Да, я понял. Мы уже заканчиваем с примеркой, я скоро буду. — сбросив с себя рваный пиджак, он передает его Чану, принимаясь расстегивать брюки. — Нет, не нужно присылать за мной машину. У меня больше нет времени разговаривать, бросаю трубку.  Он тяжело выдыхает, сбрасывая вызов и проводя теплой ладонью по лицу. Хвост недовольно дергается в стороны, а темные уши встают торчком, изредка реагируя на посторонние звуки. Чан недоволен тоже, но старается натянуть маску серьезности на лицо, внимательно следя за чужими движениями.  — Прости. Знаю, как это выглядит, но- — Просто иди. У меня ещё много работы перед показом.  Минхо коротко кивает, бросая взгляд в темные бездны через свое плечо. Ресницы чуть дрожат, а в зрачках виднеются маленькие блики звездочек.  — Я не разочарую тебя, просто доверься. Ты терпел меня эти два месяца не для- Ты знаешь.  Чан поджимает губы, поправляя съехавший на бок синий пиджак.  — Ты невыносим, но знаешь свое дело, так что…просто не сделай так, чтобы мне пришлось усомниться в своем выборе ещё больше. — Не обещаю. Но предлагаю смотреть внимательнее — даже уничтожающая жара может удивить прохладой.  Минхо кидает в лицо альфа брюки, быстро натягивая на задницу свои джинсы, прежде чем кошкой черной сбежать, оставив прохладное ателье пустеть. Чан просто смотрит ему вслед, глупо осознавая, что болезненный стояк упирается прямо в ширинку брюк; какое же блядство. Завел и просто смылся. Фантастика. — Прекрасно, перед гоном я окончательно поехал крышей.  Он припадает к столешнице, упираясь в нее руками. Посмотрев на экран загоревшегося от уведомления телефона, он выругался себе под нос, усаживаясь на жалобно скрипнувший под его весом стул. У него ещё так много работы, прежде чем все будет готово. Странное чувство разочарования от чужого ухода оседает где-то внутри, но он старательно игнорирует его, проверяя мелкие детали на костюмах. Завтрашний показ обещает быть уничтожительным. Но для кого больше — хороший вопрос.

***

      Сеул гудел, как растревоженный улей. Под стеклянным куполом выставочного центра воздух пах светом, потом и нервами. Температура была настолько раскаленной, что взмокшая шерсть пушилась и вставала дыбом, неприятно электризуясь. За кулисами царил хаос — ткани шуршали, визажисты переговаривались короткими командами, звуки каблуков били по полу, точно секундная стрелка, отсчитывающая последние мгновения до начала целого шоу. Чан стоял у края подиума, напротив чёрного занавеса, через который вот-вот выйдут модели, готовые представить разработанную им от и до коллекцию. Правда, он не сказал им, что внес значительные изменения в костюмы за несколько часов до того, как прибыл на мероприятие, но им и не обязательно это знать. Их дело грамотно представить эксклюзивный продукт, искусство, не более, поэтому Чан не волнуется. По крайней мере, старается себя в этом убедить. На нём — чёрный пиджак, идеально сидящий по фигуре, серебряные нити которого мягко ловили свет прожекторов, отражающихся от блестящего пола. В позе чувствовалась хищная сдержанность барса: шаги бесшумные, плечи напряжённые, а взгляд сосредоточенный, наполненный строгой уверенностью. По такому идеально выверенному фасаду было невозможно понять, как себя на самом деле чувствовал ведущий дизайнер, судорожно сжимающий тонкий планшет в руках. Обычно он никогда не нервничал. Только сегодня. Глаза поймали знакомую черную шерсть, заставляя резковато втянуть воздух ртом.  — Минхо, — позвал негромко, не поднимая голоса. Еле слышно, если говорить честно, но этого было достаточно, чтобы пантера обернулась, стреляя темными глазами.        В полумраке закулисья радужки, казалось, отливали янтарём, блеснувшим ослепительно ярко. На нём был костюм из новой коллекции: укороченный пиджак, асимметрично разорванный у плеча во время вчерашней встречи и брюки с легким глянцем, будто влажный мех под светом. Образ дерзкий, как и он сам. Чан никогда не признался бы, что после вчерашней выходки старался над ним особенно сильно, но и скрывать этого не было смысла, как и озвучивать вслух. Это просто было небольшим фактом — интересным или нет уже совсем другой вопрос.  — Да? — голос мягкий, чуть мурчащий. Такой, от которого невольно встает ком в горле, что невозможно сглотнуть с первого раза. — Ты знаешь, какой у тебя порядок выхода.  — Разумеется. — Минхо склонил голову, и уголки его губ приподнялись. — Вряд ли я смог бы забыть, ты напомнил уже трижды. Чан сжал пальцы крепче, чувствуя, как легкий электрический разряд прошелся вдоль позвоночника от растянутой по идеальному лицу улыбки.  — Следи за выражением лица, — Чан говорит почти строго, отводя нечитаемый взгляд в сторону. — Твоя роль не соблазнить, а показать. — А разве это не одно и то же? — мурлыкнул Минхо и шагнул ближе. Его голос был тихим, но густым, с тем самым тепло хрипящим тембром, что будто царапал изнутри.       Между ними оставалось меньше метра. Чан чувствовал запах — не парфюм, а раскрывшийся новыми нотками феромон: чуть горький, дымный. Природный запах пантеры, чье невыносимо красивое лицо сейчас было направлено куда-то вглубь самого Чана, желая ни то просто заглянуть, ни то рассмотреть как следует. Невольно вдохнув чужой запах поглубже, он проклинает себя за это, чувствуя, как внутренний альфа призывно заурчал, вжимаясь ушами в голову.  — Минхо. — прозвучало низко, почти как предупреждение.  — Что? Я просто спрашиваю. Взгляды неожиданно резко встретились, сталкиваясь друг с другом. Ни в одних из них не было покоя, даже в янтарно-горящих, что всегда отличались своей смелостью. Сейчас же…там было нечто другое. Страсть, быть может, было бы наиболее правильным словом, ощущавшимся на языке приторной сладостью. Минхо словно испытывал его — не словами, а просто присутствием. Молчанием. Лёгким наклоном головы. И вглядываясь дольше, в этом взгляде Чан видел слишком многое: самоуверенность, азарт, провокацию. И странно незнакомое до этого понимание. Будто кошка точно знала, как сильно ее слова действуют на истекающего слюной зверя. Это так опасно; хождение по тонкому льду, когда им этого нельзя.        Организатор махнул из-за кулис, привлекая внимание. Пора. Минхо повернулся, на ходу поправляя вороные волосы, что чуть пушились, придавая образу необходимой небрежности вместе со смазанным макияжем. Под светом прожекторов он выглядел не человеком — воплощением дикой грации, настоящей пантерой, что массивными лапами топтала себе дорогу к добыче, которой являлось внимание публики, ожидающей его выход. Чан смотрел, как он выходит на подиум — походка мягкая, плавная, но в каждом движении ощущалась сила, хищная и соблазнительная. И он, шло бы оно все к черту, на это успешно велся, ослабляя душащий галстук.        Ткань ловила свет прожекторов, направленных на вышедшую на сцену кошку, чьи уверенные покачивания пышными бедрами не могли не приковывать внимание. Рваные линии костюма подчеркивали форму тела. Минхо не шёл — он двигался, будто танцевал в собственном ритме, создавая импровизированный танец, что завлекал людей, заставляя неотрывно смотреть. Чан мог поклясться, что каждый гибрид в зале сейчас затаил дыхание, наблюдая за настоящей охотой, развернувшейся на весь зрительный зал. Музыка оглушительна била по ушам, но Минхо ей наслаждался, кружась вокруг себя и выписывая резкие движения, провоцируя восхищенные возгласы и жадно раздевающие его взгляды. Он наслаждался каждой секундой, доходя до самого края, чтобы сорвать с себя пиджак, демонстративно расстегивая пуговицы шелковой рубашки в расцветке «снежный барс», прежде чем послать воздушный поцелуй в восхищенную толпу, вильнув длинным лоснящимся хвостом.       Чан стоял в тени, руки в карманах, пока пальцы дрожали едва заметно, выдавая его накалившиеся до предела нервы. Он чувствовал, как жар поднимается изнутри — не в теле, а в воздухе, пропитанном запахами, звуками и образом. Его образом. Образом Минхо, что по-звериному красиво добавлял строго выверенному костюму красок, создавая что-то по-особенному прекрасное. Настоящее искусство. Сердце билось слишком часто. Это было опасно. Жар во всем теле начал туманить поплывший разум, заставляя когти проехаться по пиджаку. Эта невыносимая омега точно однажды убьет его, если не сделает этого прямо сейчас, красуясь на подиуме.        Когда Минхо провел языком по нижней губе, завершая грандиозный показ, он еле заметно хмыкнул, покидая сцену под аплодисменты, взорвавшие зал. Вернувшись за кулисы, он наконец смог отдышаться, сглатывая накопившуюся во рту слюну и поправив взмокшие волосы. На лице все еще сияла довольная ухмылка, прежде чем он перевел чуть прищуренный взгляд на Чана, стоявшего у стены в полумраке погасшего зала.  — Ну? — спросил с легким вызовом, подходя ближе и останавливаясь напротив голодного зверя. — Доволен? Чан не ответил, только поймал его за запястье, сжимая сильно, но недостаточно, чтоб причинить вред. Движение было молниеносным, но не грубым, даже каким-то в своем особенном понимании мягким. Минхо чуть дёрнул рукой, но не вырвался, заглядывая в лицо, пересеченное эмоциями.  — Осторожнее, Кристофер, — промурчал еле слышно, склоняя голову на бок в провокации. — Кто-то может увидеть. — Тебе бы это понравилось. Пантера улыбнулась шире, обнажая белоснежные острые клыки, коснувшиеся вишневой нижней губы.  — Может быть.  Жасмин стал сильнее, удушающим запахом западая в встревоженные рецепторы. От него закружилась голова — сладкий, дикий и бесконечно бросающий вызов. Чан чувствовал, как внутри нарастает что-то первобытное, что-то, что он всегда пытался внутри себя подавить — что-то глухое, настойчивое, почти как болезненное желание шагнуть ближе, вдохнуть глубже, чтобы задохнуться, утонув в море из растертого жасмина. Но он стоял, не позволяя себе делать лишних движений. Сдержанность, создававшаяся долгими годами — единственное, что удерживало его от срыва, пути назад после которого, он был уверен, уже не будет.  — Ты был... — Чан запнулся, голос чуть осип, становясь животным. Почти пугающим для любого, но не Минхо, что почти вздрогнул, ощущая заструившиеся вдоль плечей мурашки. — Диким. Ослепительным. Таким, которого и не хватало, чтобы завершить весь образ. Правильным.  Минхо рвано выдохнул, но шагнул ближе. Настолько, что между ними остался только воздух и пару жалких сантиметров, способных решить все, что между ними накопилось за долгие пару месяцев работы. — А ты нервным, — прошептал тихо, почти касаясь губами острой скулы. Чан не дернулся, но дыхание в очередной раз за сегодняшний раз сбилось, выдавая его с поличным. — Но не переживай. Я никому не скажу, что холодный дизайнер сегодня впервые дрожал за кулисами, точно замерзший котёнок.  Минхо почти готов отстраниться, когда Чан ловит его за талию, вжимаясь лицом в шею, вновь глупо сталкиваясь с кожаным ремешком, который сейчас до боли хотелось сорвать. Он глубоко вобрал сладкий запах, позволяя ему растекаться по телу. Его гон так близко, что плывет в глазах, но он трезво осознает, что ему хочется одного — чтобы глупая несносная кошка сейчас осталась с ним, позволяя согреться, потому что он сегодня впервые хочет тепла, а не морозного холода, продувающего пятнистую шерсть.  — Ты мне нужен. Не знаю, как тебе это удалось, но я замёрз. А рядом с тобой так тепло, что не хочу отпускать.  Чан хрипло урчит это в дрогнувшую кожу, улавливая вырвавшийся вздох.  — Останься, пожалуйста.  — Ты будешь жалеть об этом. — это звучит так надрывно, но Чан не слушает, сжимая омегу в своих руках до хруста костей.  — Я уже жалею. Поэтому и прошу. Дай мне пожалеть так, чтобы мой холод превратился в огонь.  Минхо качает головой, прикрывая потекшие глаза, пока слушает томный шепот на ухо. — Подари мне тепло, пантера.

***

      В квартире у Чана было жарко. Несмотря на то, что обычно тут стоял прохладный воздух, сейчас он был весь перебит тяжелым дыханием и феромонами, смешавшимися воедино. Горячие поцелуи пошло звучали в полумраке спальни, пока Чан уже какое-то время растягивал Минхо, податливо подставляющегося под его прикосновения. Кошачье тело выгибалось дугой на кровати каждый раз, когда подушечки пальцев попадали по нежной простате. Чан плохо знал, как обращаться с чужим телом, действовал интуитивно, позволяя своему внутреннему альфе контролировать и направлять, чтобы не причинить одурманенной феромонами омеге вред. У Минхо нет течки, но течет он много и сладко, пачкая сбившиеся под ним простыни, что черным шелком липли к взмокшей от повышенной температуры коже. Каждое прикосновение горело морозным огнем по коже, оставляя приятные следы, словно узоры на замерзшем стекле. Его губы, налившиеся ярким цветом, широко раскрывались, пропуская протяжные стоны, что заполняли всю спальню, отражаясь легким эхом от стен. Чан нависал сверху, расцеловывая лицо, спускаясь к шее, чтобы оставить влажные поцелуи, медленно перетекающие на грудь. В каждом прикосновении Минхо ощущал, как тяжело альфе себя сдерживать, пока внутри призывно стягивает мышцы, а большие пальцы, обтянутые презервативом, мелко дрожат, проникая в сладко пахнущее нутро, в которое так хотелось окунуться лицом. Чан рычал в мягкую грудь, прикусывая ореолы набухших сосков и со страстью, присущей голодному животному, вылизывая твердые бусины, что цветами поочередно распускались у него во рту. Каждый поцелуй становится все более открытым, перемещается ниже, оставаясь на животе горящими, еле ощутимыми следами, которые через несколько секунд начинают покалывать. Минхо в очередной раз прогибается в спине, ощущая, как Чан уткнулся большим носом в тазовую косточку, прихватывая кожу бритвами клыков.  — Я хочу оседлать тебя, — шепчет почти в бреду, заставляя укусить сильнее, до болезненного кольца из следов, оставшихся на медовом полотне. — Хочу быть сверху, альфа.  Чан рычит, но Минхо не чувствует угрозы, лишь что-то опасно подталкивающее его действовать смелее. Его дерзость, быть может, не доводила до добра, но это не останавливало его ни раньше, ни тем более сейчас, когда желанный альфа не пытался запретить ему что-либо, лишь тихо урчал в бедро, выгибая костяшки пальцев внутри, словно в трансе. Минхо, точно подключенный куда-то прямо к большому горячему сердцу, чувствовал тяжесть, растекавшуюся вместе с чужой кровью по крепкому телу. Она давила на плечи, прижимала к омеге ближе, стискивая тело, чтобы не навредить. Альф никогда не называли уязвимыми в самый жаркий период их существования, когда тело сгорает в желании поддаться зовущей природе, но это было не честно. Когда Чан так жалобно мурчал, прижимая пятнистые уши к голове, пытаясь сглотнуть слюну, наполнившую рот, как он мог не называться уязвимым? Его тело словно находилось в мучительной лихорадке, что агонией притворялась, вынуждая его становиться диким, агрессивным и плохо контролирующим даже свое дыхание, что то и дело сбивалось. Это невыносимо. Пусть он и не чувствовал физической боли, как это делали омеги в течку, но легче от этого не было. Так сильно сдерживать себя было просто невозможно, но он пытался, разрывая простыни под протяжное мяуканье Минхо.  — Я боюсь потерять контроль. Боюсь сделать тебе больно, — Чан хрипит, тяжело дышит, влажным лбом впечатываясь в дернувшийся живот. — Не хочу быть с тобой неправильным. Почему ты делаешь это со мной? Минхо.  Внизу все приятно стягивает, заставляя новую порцию белесой смазки столкнуться с пальцами. Омега отпихивает альфу от себя, толкает его на спину, усаживаясь на крепкие мышцы бедер. Чан твердый и большой внизу, Минхо касается его с осторожностью, поглаживая красную сочащуюся головку. Альфа громко рычит, почти пугает, но вовремя прикусывает свой язык, быстро ударяя хвостом по смятым простыням. Пантера гнется, точно пластилин, руками ластит нагретый член, выбивая из сильного хищника под ним что-то почти жалобное. Внутри все сгорает от ощущения того, как сильно в нём нуждаются. Собственный рассудок не в порядке, он почти не различает реальность и выдумку перед собой, продолжая делать то, что шепчет внутренний голос, желающий помочь, принести удовольствие тому, кто всегда казался недоступной глыбой льда. Но лед, каким бы плотным ни был, имеет свойство таять, оказываясь слишком близко к всепоглощающему пламени. И Минхо планирует его растопить, оставив лишь талую воду.        Руки сами находят презерватив. Кошке до безумия сильно хочется откинуть его в сторону, приняв в себя узел так глубоко, как только возможно, чтобы понести очаровательных котят от зверя, тяжело дышащего под ним, но он перебарывает себя, раскатывая тонкую резину по пульсирующей плоти, желающей быть зажатой мягкими стенками. Из уголка губ сочится слюна, а в глазах все плывет, пока он сглатывает колкий ком, своим хвостом находя чужой, переплетаясь в единую пушистую массу. Чан бездумно ведет шершавыми пальцами по обнаженным бедрам, вцепляется в них мертвой хваткой, смотря на ослепительно красивого омегу из под полуприкрытых век. Он шипит, когда Минхо привстает, направляя его внушительных размеров член в покрасневшее колечко мышц, что почти податливо начало принимать его, сжимая до охуенного хорошо.        Громогласный рёв пробивает до дрожи, когда Минхо резко скользит вниз, принимая толстый, увитый венами, член полностью, сексуально мяукнув чужое имя. Его черные уши прижимаются к темной макушке, шерсть на них слипается от влаги, пока с длинных ресниц срываются первые капли слез, оставаясь соленой влагой целовать пылающие щеки.        Внутри Минхо хорошо. Чану хочется быть агрессивным, поддаться природе полностью, уступив место наглым инстинктам, что так и просились наружу, но он лишь позволил омеге задать темп, упираясь мягкими ладошками в каменный торс, под кожей которого перекатывались напряженные мышцы. Дрожащие бёдра поднимались вверх, только чтобы снова опуститься вниз, создавая такое необходимое между их телами трение. Снова. Вверх-вниз. Так до бесконечности много раз, что становится дурно. Минхо почти падает на альфу, что обхватывает его хрупкое пластилиновое тело своими огромными лапами, прижимая так близко, что становится нечем дышать. Он расцеловывает мокрое лицо, вылизывает раскрывшийся рот, двигая тазом, вторя чужой скорости. Омега плаксиво стонет, принимает полностью, чувствуя, как голова идет кругом, а взбиваемая внутри смазка превращается во что-то похожее, на сгущенное молоко. Гребаный презерватив не дает почувствовать Чана как следует, это злит, заставляя ноготками впиться в подушку под чужой головой. Черные волосы Чана с припорошенными концами волос по ней разметались, пока дикий взгляд был устремлен на Минхо, что расцарапывал его торс, выбитый из гранитного сланца.  — Пожалуйста, не сдерживайся. Я чувствую, как сильно тебе нужен. — шепчет еле слышно, расцеловывая широкую переносицу. — Дай мне все, что у тебя есть.  Чан не может не потерять свой рассудок, когда омега так отчаянно просит его. Движения за секунду сбиваются на невыносимый темп. Каждый толчок глубже и резче предыдущего, разбивает все фарфоровое нутро пантеры, что просит о большем, срываясь на плачущий тон, но не переставая, точно мантру, произносить его имя. Ещё и ещё. Ему нужно было больше, нужно было получить все, до последней снежинки, упавшей на землю. Он позволял сжимать себя до треска, натягивать так сильно, как только вздумается, выгибаясь в пояснице и острыми позвонками почти прорывая свою тонкую кожу. Горячая соль капает прямо Чану на щеки, пока он, точно сумасшедший, остервенело двигается внутри совсем растаявшего нутра, не желающего его отпускать. Минхо так сладко сжимался, подводя альфу к опасной грани, где вся его животная натура начала бесповоротно брать верх.  — Минхо, Минхо, Минхо- — Чан хрипит, жалобно тянет слоги не покидающего голову имени, пока разрывает омегу изнутри. — Я- А-ах, я скоро- Кончу-  Минхо почти не слышит его, обессилено сваливаясь на грудь и утыкаясь носом в щеку. Он понимает лишь инстинктивно, когда омега внутри него начинает сходить с ума. Пальцы перехватывают шею, сжимаются вокруг нее, выбивая из чужих легких весь воздух. Минхо придушивает по-опасному сладко, заставляя судорожно вбирать воздух ртом, пытаясь насытиться исчезнувшим из легких кислородом.  — Кончи. Кончи для меня, альфа.  Когда Чан почти перестает дышать, Минхо отпускает его, позволяя жадно поглощать их смешавшиеся воедино феромоны, пока глубоко засаженный член изливается внутрь презерватива, наполняя его до краев. Чан покидает податливое тело почти сразу, чувствуя, как болезненно набухает у основания узел, заставляя зажмурить глаза до белесых пятен, взрывающихся под веками. Он доводит Минхо рукой, позволяя излиться прямо на твердый пресс под мелодичное мяуканье, ложащееся на ухо почти шепотом. Кошка тянется к нему, мажется, дрожащими бедрами смыкаясь вокруг. Им обоим тяжелее, чем было до, но слишком хорошо, чтобы отстраниться, дабы вдохнуть хотя бы немного свежего воздуха.        Они какое-то время просто лениво обнимаются, прежде чем разваливаются на кинг-сайз кровати, переплетаясь лапами и хвостами. На теплой груди Чана хорошо, он мерно дышит, мажа языком по шерсти черных пушистых ушей, на что Минхо мурчит, тычась носом в плечо.  — Никогда бы не подумал, что снежные барсы могут быть такими горячими.  Чан закатывает глаза, беззлобно прикусывая чувствительную часть тела.  — Замолчи.  — Что тебе не нравится? Я назвал тебя горячим.  — Не меня, а снежных барсов.  Минхо заливисто смеется, поднимая свое лицо на бурчащего альфу.  — Хорошо, один снежный барс. — он растекается в широкой ухмылке, ластясь ближе. — Так лучше?  Чан утвердительно мычит, упираясь подбородком в приятно пахнущую макушку.  — Намного.  — Ревнивый.  — Нисколько. Лишь обозначаю границы.  Минхо забавно. Границы. Было ли у них право сейчас думать о них? Они не в отношениях, хотя явно чувствуют установившуюся между ними близость, подкрепленную страстью. Он фыркает, прикрывая глаза.  — Это намёк?  — Нет. Это предложение. — Чан ведет своими большими пальцами по нежной коже, разжигая новые дорожки огня на теле. — Ты абсолютно невыносимый, но так сильно нравишься, что я хочу сойти с ума, находясь рядом. Ближе, чем простой знакомый. Больше, чем дизайнер, потерявший свой рассудок в гон.  Минхо сглатывает вязкий ком, пытаясь ровно дышать, но получается плохо. Слишком, чтобы не выдать себя.  — Я хочу с тобой встречаться. Может, это то, что лишит меня нервов и сна, но…мне впервые нужно чье-то тепло.  — Ты идиот, — говорит с насмешливой интонацией, привставая на чуть дрожащих локтях. — Два месяца игры с тобой того стоили.  Чан сгребает большую черную кошку в свои лапы, придавливает большим весом, расцеловывая чувствительную шею под тихое хихиканье.  — Глупая омега, ты мог просто сказать «да». — Это скучно. Какой толк говорить тебе такое примитивное «да», когда можно сказать по-другому?  Минхо языком скользит по нижней губе, сверкая блеснувшим янтарем загоревшихся глаз.  — Остуди мой пыл.