The Skinner

† † †

      Я бродил за гранью понятия «человечность» так долго, что замёрзли даже рёбра. Холодный воздух свистел меж пролётов автострады, воевал с рваным полиэтиленом, служившим кому-то стеной «дома». Заставлял его хлопать и звенеть о торчащие металлические прутья, выкорчеванные из разбитой конструкции, назначение которой теперь уже было и не определить. Ветер добавлял в серую безысходность яркие краски — обёртки, рекламные листовки, пакеты из супермаркетов с узнаваемыми логотипами и обрывки каких-то вещей. Всё это оживало, кружилось в танце, перемешиваясь с грязью и прибитой дождём пылью. Замерев, я наблюдал за этой мёртвой жизнью неотрывно и в полном одиночестве. Непогода выгнала из-под моста всех обитателей, затопив выбоины, разрушив укрытия, и сделала это место непригодным для ночёвки. Жаль… я надеялся посмотреть на измождённые лица местных обитателей, заглянуть в их пустые глаза. Именно в этом месте цвели беззаконие и голод, превращающие людей в низшую форму жизни. Именно они — лишённые защиты, изуродованные социумом, выброшенные на окраину и забытые — обнажённая истина человеческой природы.              Я искал вдохновения в том, что в сердцах других вызвало бы отвращение и заставило брезгливо отвернуться. Красоту не внешнюю, а скрытую, спрятанную так глубоко, что невозможно её узреть, не вспоров кожу и не раздвинув рёбра.              Ветер взвыл с новой силой, и я поёжился, пряча веснушки в высокий ворот дутой куртки, а озябшие пальцы — в дырявые карманы. Накатившая печаль смешалась с мелкой моросью разорванных туч, осела каплями на лице. Сегодня здесь ловить было нечего, и я развернулся, делая первые шаги к дрожащему вдалеке свету тусклых фонарей. Вздохнул разочарованно и подумал, что только зря влез в эти жуткие лохмотья, да и в маске дышалось с трудом. Но по-другому нельзя было. Белые зубы, ухоженная кожа и чистые волосы выдавали во мне чужака.              Остановившись на краю чёткой тени, отделявшей этот скрытый мир от внешнего, я напоследок оглянулся, пытаясь запомнить апокалиптичность пейзажа. В который раз недоумение прокралось в мои мысли — люди умудрялись выживать даже тут, в сливе всех отходов огромного и сверкающего мегаполиса. Удивительные в своём умении приспосабливаться, словно вирусы, продолжающие жить и множиться даже во враждебной среде. Я говорил с ними, слышал миллион душещипательных историй, не вызывающих в моём сердце и толики сочувствия, лишь любопытство. Об исковерканных судьбах, зависимостях, обманах и предательствах. О любви, которая способна зарождаться даже в вони отходов и разбитых надежд.              Нагромождение покинутого барахла отбрасывало тени, рисовало собственные картины, пропитанные историей разрушенных судеб. Между некоторыми колоннами всё ещё держались остатки баррикад. Распятый полиэтилен, замызганные покрывала и рваные полотенца призваны были создать подобие извращённого уюта, внушить иллюзию безопасности. Защитить от непогоды тех, кто искал себе убежище. Но стихия победила, заявив права на это небольшое «поселение». Беспристрастным завоевателем разрушала всё на своём пути.       В этом месте всё казалось сломанным, изувеченным. Покинутая тележка из супермаркета — калека, лишённая двух колёс, утратила полезность даже для отребья. Сложенные друг на друга картонки — пропитанная грязью и сточными водами постель. Каркас палатки, похожий на оголившийся скелет сгнившего тела, поддаваясь ветру, понемногу катился прочь. Тоже хотел сбежать отсюда? Искусство... Тут побывали и «художники». Принесли с собой яркие цвета, пропитали ими и своей бездарностью серые бетонные конструкции. Граффити цвели и множились разной степенью уродливости.       Я тратил своё время впустую, не решаясь уйти, искал понимание великого замысла в этой бессмысленности. Созерцал изнанку мира, стараясь придать ей хотя бы какую-то значимость, ценность. Без толку, но...       Если бы я не остановился, не задумался о тщетности бытия, то так бы и не заметил его. Поначалу мне показалось, что это большой мусорный пакет, брошенный кем-то у колонны моста. Забытый, ненужный. Чёрная ткань куртки пропиталась влагой и блестела в точности, как полиэтилен. Но даже в столь тусклом свете мне удалось рассмотреть человеческие очертания. Тихо и опасливо я вжикнул молнией куртки и запустил руку в теплоту её нутра. Нащупал рукоятку пистолета и выверенным движением расстегнул наплечную кобуру. На всякий случай…              — Эй, — окликнул тело, которое всё ещё не мог идентифицировать никак иначе.              Никто не отозвался, и я подумал, что уже сам свихнулся, что фантазия играет со мной злую шутку, очеловечивая материальное, но бездушное. Несколько шагов сократили расстояние, и зрение, привыкшее к темноте, наконец-то смогло порадовать меня более чётким изображением.              Юноша сидел на земле, спиной оперевшись о бетонную колонну. Одна его нога была согнута в колене, стопа в потрескавшейся кроссовке неестественно вывернута. Другая нога выпрямлена — длинная и худая. Руки безвольно покоились на бёдрах, ладонями вверх, как будто, утратив силу, скатились с груди. Голова с приоткрытым ртом запрокинута назад. Длинные волосы сальными жгутами облепили лицо, и рассмотреть его полноценно не представлялось возможным. Я сразу подметил важное — прикинул немалый рост, полноту губ и длину пальцев.              Мне хотелось сфотографировать его вот так, в таком разбитом, сломанном состоянии — естественном для этого момента и сюрреалистичном для любого другого. Но я не брал с собой камеру, она слишком заметная и дорогая, могла бы навлечь на мою светлую голову беду. В этом месте лишали жизни за пару вон, а моя аппаратура стоила миллионы.              Я окликнул человека ещё раз, вновь не получив ответа. Подумал, что удача не на моей стороне, и парень уже не жилец. Какой мне толк от увядшего цветка? Но сделав ещё пару шагов и подойдя вплотную, заметил, как мелко и судорожно дрожит тело. От холода?              Я отпустил тёплую рукоять пистолета и нагло обхватил пальцами острый подбородок незнакомца. Без лишних церемоний развернул голову к себе, смахнул с лица волосы и замер в изумлении. Чужие глаза безвольно закатились под приоткрытые веки — обдолбанный вусмерть. Но во всём остальном юноша был прекрасен.              Ликование заполнило меня до краёв, горящим спиртом разливаясь по венам. Дрожащий в моих руках человек был произведением искусства, по невежеству выброшенным на свалку. Измождённое наркотиками и бедностью лицо, впалые глаза и мрачные синяки под ними. Обветренные, потрескавшиеся губы и подпорченные зубы — да, я приподнял большим пальцем его верхнюю губу, чтобы заглянуть в рот. Всё это отпугнуло бы любого эстета, заставило бы отшатнуться, брезгливо вытирая руку антисептической салфеткой. Но я вцепился в него, видя куда глубже холёных творческих натур, и уже не был готов отпускать. До ежегодной выставки оставалось всего два месяца, и в тот момент я был уверен, что наконец-то нашёл свой шедевр. Драгоценный камень, сверкающий на дне помойного ведра.              Какая же редкостная удача, словно сама судьба подтолкнула нас друг к другу. Обнаружить его одного, покинутого, забытого, никому не нужного, в месте, где из людей — лишь водители тарахтящих машин, проезжающих над нашими головами. Ни камер, ни свидетелей, ни копов…              Парень поёжился и наконец-то одарил меня мутным взглядом. Его глаза оказались чёрными — расширенные зрачки полностью скрывали под собой радужку. Я бы хотел увидеть в них своё отражение, но недостаток освещения препятствовал этому.              — Как тебя зовут? — чётко выговаривая, спросил я. Так, чтобы даже до его помутневшего сознания могла добраться суть вопроса.              Несчастный попытался приоткрыть рот, и мне пришлось отпустить его. Он вяло облизал губы, заставляя их блестеть вязкой слюной, и подвигал челюстью, пытаясь вернуть себе контроль над телом. Я ждал, вспарывая его внимательным взглядом, не торопил.              — Чего? — вывалилось из чужого рта, едва внятное, размазанное, как будто кто-то сплюнул сгусток слизи.              — Как тебя зовут? — повторил я. Громче, требовательнее.              — Хёнджин.              Я не был уверен, что правильно расслышал, но сейчас это и не имело особого значения. Мне хотелось достать мобильный, включить фонарик и посветить ему в лицо — убедиться, что я не ошибся и не потрачу свои силы впустую. Так я и сделал. Без лишнего смущения, нагло возвышаясь над ним, заставил зажмуриться от яркого света, пока сам изучал детали. Длинные сальные волосы слиплись и спутались. Чёрные, как беззвёздная ночь. Я мог бы сделать их шелковистыми, приятными на ощупь. Губы — пухлые, посиневшие — капризно сжались в гримасе недовольства. Их можно восстановить, напитать кровью, заставляя алеть и цвести, словно бутоны кроненбургских роз. Бледная кожа, если не учитывать синяки под глазами — чистое полотно. Ни видимых шрамов, ни увечий. Я способен смыть с него грязь, оздоровить, залечить — добавить розоватого тона и красок смущения на скулы. С этим можно работать и, определённо, стоит рискнуть.              — Вставай, — протягивая ему ладонь, скомандовал я.              Он попытался отмахнуться, отворачивая лицо от света, и оскалился.              — Коп? — выплюнул пренебрежительно.              — Добрый самаритянин, — стараясь добавить в голос деланной доброты и мягкости, пояснил я. — Накормлю и предоставлю ночлежку.              — Ну да… — саркастично хмыкнул незнакомец, — в жопу не даю.              Тяжело вздохнув, я едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Парень был упорот, но даже в таком состоянии не забывал главный закон улиц, въевшийся под кожу вместе с грязью и веществами, — ничего просто так не даётся. За всё надо платить. А у него, очевидно, нечего было взять… кроме тела и едва теплящейся жизни. Я поморщился от этой мысли, она кольнула меня своей уродливой искренностью.              — Вставай, — теряя терпение, я потянул за мокрый рукав его куртки, — я же пытаюсь тебе помочь.              — Съебись, — зло дёрнул он плечом, и это движение как будто пошло по его телу цепной волной.              Хёнджин задрожал куда заметнее, затрясся судорожно. Он подтянул к себе ноги, обнял их руками и попытался снова отключиться, уронив голову на колени. Я растерялся, не понимая, как уговорить невменяемого идиота самостоятельно подняться на ноги. Подумал даже применить силу, но моей бы точно не хватило, чтобы совладать с его размякшим телом. Он должен был пойти сам, по доброй воле, и тогда я решился на отчаянный шаг.              — Эй, — нырнув ладонью под его подбородок, заставил поднять голову, — давай бартер.              Густые ровные брови заломились, нагоняя на лицо хмурость, но взгляд как будто немного прояснился, зацепившись за маску на моём лице.              — Я художник, мне нужен натурщик для скульптуры. Я тебе дурь, а ты для меня позируешь. Потом можешь валить куда хочешь.              Похоже, предложение оказалось слишком длинным и сложным для понимания. Парень елозил по мне взглядом, пока на его лице отражался болезненный для такого состояния мыслительный процесс. Часики тикали, моё раздражение росло — его нужно было увезти отсюда до того, как нас кто-то увидит.              — Ну так? — поторопил я.              — А у тебя точно есть?.. — наконец-то выдавил он из себя хоть что-то связное.              — Есть! Лучшая в городе, но условие — не до отключки. Мне нужно, чтобы ты был хоть немного в сознании.              Хёнджин прошёлся языком по зубам и тяжело сглотнул, продолжая трястись. Он думал непозволительно долго, пока я скрежетал зубами от холода и напряжения. Мне не хотелось применять силу, не хотелось портить его красоту.              Его жалкая попытка подняться на ноги не увенчалась успехом, но кивок головы дал мне надежду, что мы всё же сумеем выбраться из этого вонючего чрева нищеты. Парень попытался перевернуться, хлюпнул в мутную лужу ладонь, чтобы найти опору, но ничего так и не вышло. Я понял, что даже если он встанет, то далеко мы не уйдём.              — Так, ладно, — остановил я его попытки и постарался усадить обратно, — я пригоню машину, а ты… жди.              Посмеявшись с мысленной просьбы «никуда не уходить», я нащупал в кармане ключи от тачки — ржавый старенький Хундай, максимально неприметный в гетто, ждал меня неподалёку, спрятанный между полуразрушенных складских помещений.              

† † †

      Пот стекал по вискам, пока я сжимал руль и пытался выровнять дыхание. Сопящее на заднем сидении тело я даже пристёгивать не стал, запихнул в тачку как попало, потому что только так и получалось. Чужие ноги оказались бесполезными отростками, не слушались разжиженного в голове мозга, и мне пришлось тащить Хёнджина на себе.              Из приоткрытого окна сквозило, но зато свежий воздух бил мне прямо в лицо, отгоняя от носа смрад, который я прихватил из-под моста вместе с моим будущим шедевром. Его вещи, да, наверное, даже кожа, пропитались запахом сгнивших надежд и разложившихся мечтаний. Ничего, отмою, переодену, починю внешне, а внутренне уже и нет смысла. Образ на холсте должен быть идеальным, живым.              Я не спешил, ехал осторожно, слушая дыхание пасажира и размышляя о том, как много придётся поработать над его состоянием. Удача была на моей стороне: неприметная машина терялась в редком дорожном потоке, серой облупившейся краской сливаясь с асфальтом. Город жил, бурлил, сверкая в окнах высоток неоновыми отблесками. А за его пределами, в аккуратных загородных домиках, свет теплился уютом и семейной идиллией. Мы оставались за порогом чужих жизней, вне поля зрения любопытных глаз. Хёнджин, забытый на обочине, одинокий и ненужный… Никто не будет его искать и тосковать по нему тоже. Судьба явно отвела парнишке короткий срок, раз в таком нежном возрасте оставила дрожать под мостом, в месте, которым этой ночью побрезговали даже бездомные и пропойцы.              Со мной будет иначе. Я создам из него нечто прекрасное, приковывающее к себе внимание, вызывающее в душе неподдельное восхищение. О нём будут вспоминать, им будут наслаждаться — пить глазами, пожирать взглядами. Он принесёт пользу мне, вдохновит других и увековечится в памяти самых искушённых эстетов, повидавших в этом мире уже абсолютно всё.              

† † †

      Удивительно, но Хёнджин оказался разумным. Слишком умным для того, кого можно было спутать с мусорным пакетом. Его прекрасные карие глаза озарились ясностью, как только действие наркотика развеялось. Я дал ему кое-что полегче, чтобы не допустить ломки. Показал новое пристанище, выделив лучшую из «комнат». Большая и светлая, она превосходила в размерах некоторые сеульские квартиры-студии. Обставленная в цветах ясного неба, наполненная уютом и удобством. Двуспальная кровать с чистыми простынями и мягким матрасом. Диван, телевизор, панорамное окно, смотрящее во внешний мир. А напротив него — огромное зеркало, визуально увеличивающее пространство голубой комнаты, но позволяющее видеть сквозь себя. Я провёл множество часов и дней по другую его сторону. Наблюдал, изучал и даже восхищался.              Хёнджин сумел всколыхнуть во мне неожиданные чувства. Одним своим существованием подпитал мою жадность, посеял сомнения...       Он всё понимал…              Мы почти не говорили и не делили пространство друг с другом. Я выполнял его прихоти, в рамках разумного. Хорошо и вкусно кормил, снабжал качественными наркотиками. Позволял наслаждаться уютом, теплом, сытостью и защищённостью. Он смотрел мне в глаза через зеркало — в этом взгляде не было благодарности, так же, как и отчаянья. Скорее — смирение. Возможно, он был смертельно болен, а возможно — просто осознавал, что долго не протянет на улицах, поэтому брал что дают и даже не пытался схитрить, выпорхнуть из своей «безопасной» клетки.              Он много читал, искренне смеялся, играя в игры на приставке, которую я ему купил. Не имея связи с внешним миром, не протестовал и не пытался с кем-либо контактировать. Я увлёкся, наблюдая за ним, настолько сильно, что сам позабыл обо всём остальном. В другой комнате, в небольшой каморке в подвале, тем временем иссяк мой запасной вариант. Я вспомнил о нём лишь через неделю после того, как привёз Хёнджина, но было уже поздно — окоченевшее тело воняло тухлятиной, став бесполезным мусором.              Хёнджин выглядел счастливым. Питательный комплекс помог его телу оправиться, наполнил мышцы, освежил кожу. Я наслаждался, созерцая столь чудесные, многообещающие метаморфозы. Оставлял его наедине с собой, лишь чтобы предаться сну, а после вновь возвращался в небольшую наблюдательную комнату, чтобы смотреть, смотреть, смотреть. Я рисовал на его обнажённой коже узоры, мысленно создавая свой будущий шедевр. Подбирал место для каждого штриха и ухмылялся, вспоминая нашу первую встречу.              Хёнджин сказал, что не продаёт тело, но не отличался скромностью. Знал, что мой взгляд всегда направлен на него, но без смущения скидывал одежды, позволяя рассмотреть себя. Я наблюдал за всем: видел, как он спит, ест, принимает душ, гадит и даже ублажает себя. В его комнате не было отдельной ванной, всё вместе — всё на обозрении.              Прошёл месяц, прежде чем он задал вопрос, который должен был прозвучать в самый первый день.              — Что ты со мной сделаешь?              Поставив на стол поднос с завтраком, я обратил к нему взгляд. Хёнджин стоял у кровати, чистый, румяный после душа. Белый шёлковый халат придавал его облику ангельскую невинность. Я же видел на нём кровавые узоры.              — Искусство, — помешкав, ответил я и попытался унять разбушевавшееся воображение.              Дверь его светлой темницы была приоткрыта, но Хёнджин даже не взглянул в её сторону, словно выхода из этой ловушки изначально не существовало. Он сделал ко мне неуверенный шаг, а следом ещё один, прежде чем его медовый голос вновь разлился по пространству:              — Сколько у меня времени?              — Пара недель, — осмысленность вопроса заслуживала прозрачного ответа.              Хёнджин склонил голову набок. Его шелковистые волосы упали на плечо, заструились мазками тонкой кисти по девственно-чистому полотну. Взгляд, слишком ясный для того, кто почти всё время пребывал под кайфом, огладил пространство комнаты. Скользнул по незаправленной постели, книгам на небольшом столике, рядом стоящему пухлому креслу. По торшеру с искусно расшитым серебристыми нитями абажуром. Устремился вдаль, сквозь толстое стекло окна в реальный мир — за ним расцветала осень, крася листву на деревьях в оранжевый и нагоняя тучи. Мой дом стоял в глуши, далеко от дорог и людей, затерянный в одиночестве. В голубой комнате царила тишина и спокойствие, а там, за её пределами — резвился ветер, разнося опавшую листву и сырость, оставшуюся от ночного ливня.              — Так мало… — задумчиво выдохнул Хёнджин и прикрыл веки.              Я рассматривал его пристально, наслаждаясь редким моментом, когда между нами нет никаких преград. С каждым днём, окутанный моей неправильной заботой, он расцветал, словно куст нежной розы, что оставили в тени, но после солнце вновь приласкало пожухлые стебли, а тёплые дожди оросили почву. Я привёз в свой дом странное существо — прекрасное снаружи, но сгнившее изнутри.              Так я думал, когда запихивал его костлявое тело в машину. В этом был уверен, стоило лишь ему безвольной массой рухнуть на постель в голубой комнате. Я смотрел на него и боялся, что совершил ошибку, что ничего не получится. Он выглядел чужеродно в стерильном убранстве темницы, будучи первым, кто посетил её, и, возможно, последним, кто удостоился бы такой чести. Я готовил эту комнату для кого-то особенного и не хотел осквернять посредственностью. Тёмная сырость подвала всегда отрезвляла будущие экспонаты, вносила предельную ясность в их новую реальность. Но та комната была занята, а эту ещё не успели изгадить руганью и угрозами, мольбами и попытками вызвать жалость.              Хёнджин потянул за пояс халата. Его тело двигалось плавно, с чарующей грацией, не присущей конченым наркоманам. Он был парадоксально живым для того, кто чуть не замёрз насмерть под автомагистралью. Щёки налились румянцем, и я старался запомнить его таким, настоящим, величественным. Стройный, он держал спину прямо, подходил бесшумно. В карих глазах не было страха, ненависти или пренебрежения. Глубокие и тёмные, они казались густой смолой, в которую хотелось погрузиться, медленно и неизбежно.              Мы молчали, пока его плечи ласкал опадающий шёлк. Кожа бледная, чистая, лишённая отпечатков нелёгкой жизни, сохранившаяся для меня… манила. Я заворожённо поднял руку, провёл указательным пальцем под грудной мышцей, вдоль отчётливо проступающих рёбер. Именно там, где должен лечь первый росчерк моей «кисти». Я не ошибся, не обознался. Хёнджин станет венцом моей коллекции, возможно, даже закатом карьеры — сложно будет превзойти подобную красоту.              — Никто и никогда не смотрел на меня так, как ты, — его губы шевелились, исторгая горячий воздух. Он доносился до меня, задевал выбеленные пряди волос и струны души.              Когда мы встретились, его голос был скрипучим, словно сломанный механизм музыкальной шкатулки. Но стоило лишь починить его, смазать теплом и сытостью, как он обрёл милозвучность. Мягкий тембр, мурчащий на низких интонациях, напоминал о былой поломке лишь едва заметной шепелявостью.              — Позволь мне почувствовать…              Ни перед одной из своих скульптур я не вставал на колени, не преклонялся и не позволял им коснуться себя. Хёнджин оказался исключительным во всём — в своей непревзойденной красоте, в кристальном понимании положения, в котором пребывал, в гордом смирении. Выполнял все указания, без пререканий и вопросов. Он не капризничал, не пытался спастись, не лил слёзы ночами и не буянил. Принял неизбежное сразу же и лишь жаждал насладиться ускользающей жизнью. Это была исключительная реакция на заточение и последующую ожидающую его участь, встретившаяся мне впервые. Возможно, стоило спросить Хёнджина о былом, изучить его историю, чтобы понять, почему он не стремится на свободу, сознательно выбирая... меня. Но я поступил иначе.              Коснулся губами горячей плоти, не испытывая ни капли брезгливости. В моей сфере она была недопустимой роскошью. Я помнил, как Хёнджин пах месяц назад, провонял мне всю машину, пока мы добрались до дома. Но сейчас нежная кожа под моими поцелуями благоухала чистотой. Я трогал её руками, изучал, стараясь запомнить любую шероховатость, родинку, мелкий, незаметный глазу дефект. Но находил лишь идеальность и недоумевал, каким образом он сумел уберечь себя. Чужое тело казалось мне совсем свежей картиной, масляные мазки на которой ещё не затвердели. Они отвечали на прикосновения — дрожали под моими пальцами. Упругие и податливые.       Казалось, что Хёнджина два. Один так и остался валяться мусором в богом забытой дыре, медленно угасающим под действием наркотика. А второй, совокупность всех имевшихся положительных качеств, отделился от той гнилой туши и устремился за километры прочь, прямиком в эту постель. Как такое могло быть?       Хёнджин, открыто принимавший моё поклонение, не имел ничего общего с тем грубым, обдолбанным невежей, что переступил порог голубой комнаты месяц назад. Его сочные уста более не осквернялись бранью. Тело быстро восстанавливалось, напитываясь силой, и крепло — в благодарность даря мне грацию и пластичность. Он двигался плавно, звучал чарующе, выглядел невинно, даже будучи распятым на простынях. Даже будучи под кайфом. Всегда, каждую минуту нахождения в этой клетке.              Он развёл ноги шире, тихо выдохнул, оказавшись в моём рту. Я сосал осторожно, медленно. Старался подарить ему нежность, рассказать прикосновениями, языком о том, насколько прекрасно его тело. Длинные пальцы робко путались в моих волосах, поглаживали кожу головы. Он не напирал, не требовал, послушно и благодарно принимая моё откровение.              Это было неправильно — я понимал уже тогда. Недопустимо. Но я собирался вскрыть саму суть Хёнджина, выставить на всеобщее обозрение — позволить любоваться им. А значит, я должен был познать её, исследовать самостоятельно. Так я убеждал себя, чувствуя, как пульсируют вены на его члене, и слушая приглушённые всхлипы. Верил в целесообразность своих действий, когда упругая плоть проникала в горло, выталкивая наружу солёные слёзы.              Я не испытывал низменного возбуждения, пока дарил ему ласку. Но моё сердце трепетало вместе с тем, что ещё билось в груди будущего шедевра. Оно сжималось, пронизанное благоговейным восхищением, словно познало божественное откровение.              Зубы впились в мягкую плоть бедра, пока рукой я доводил его до экстаза. Хёнджин вскрикнул, а я припал лицом к тёплой, бархатной коже. Не дышал, боясь разрушить волшебство. Горячая сперма пачкала моё плечо, просачиваясь сквозь тонкую ткань рубашки. А страх пробирался под кожу… Жадность расцветала в груди, пуская корни в кровеносную систему. Распирала изнутри, требуя присвоить драгоценную красоту себе, спрятать от остального мира. Я не имел права так поступать, но в тот миг слабость овладела мной. Всего на секунду.              

† † †

      Я потратил почти сутки, выстраивая композицию, свет. Заставляя тени подчёркивать каждый изгиб, выступающую косточку — позволяя прекрасному раскрыться в полной мере, явить себя моему взору. Я обязан был впитать увиденное, запечатлеть и перенести на холст с максимальной точностью. Не имея права на ошибку, готовился особенно тщательно. Одна попытка — одна картина.              Резчик создал великолепие согласно предоставленному эскизу. Мы сотрудничаем давно, и его талант сродни моему — не допускающий оплошностей. Массивный крест, изготовленный по снятым с натурщика меркам, вытесан из тёмного дерева и украшен витиеватыми узорами — широкими, подчёркивающими стройную фигуру висящего на нём человека. Крупные плетения джутового каната сжимали тонкую кожу рук, надёжно соединяя их с древесиной. Подставка под ослабшими ногами выглядела слегка нелепо — стопы, как будто перебитые, не способные держать тело, пришлось поправлять самостоятельно.              Религиозные мотивы не навевают на меня особого вдохновения, но впечатляют публику. Для Хёнджина я выбрал именно такой возвышенный, божественный сюжет. Иисус, распятый за наши грехи — образец чистоты, милосердия и жертвенности. Они так похожи. Хёнджин тоже принёс себя в жертву — искусству. Шёл на заклание с гордо поднятой головой. Держал меня за руку, пока я накачивал его убойным коктейлем разнообразных препаратов. Улыбался… благодарно. Как будто я уготовил ему спасение, а не погибель.              Отступив назад, я бегло проверил аппаратуру. Несколько видеокамер снимали экспозицию в сверхвысоком разрешении. Фотоаппараты тоже были готовы — три на штативах, два на столике рядом. Каждый дальнейший момент должен быть запечатлён, чтобы не осталось пробелов. Память, к сожалению, в этом плане подводила, упускала детали, размывала образы. Я ей не доверял. Техника куда надёжнее.              Мне хотелось, чтобы Хёнджин мог узреть себя моими глазами, так же восхититься и внутренне трепетать от собственного великолепия. Но его голова была безвольно опущена вниз, а дыхание было слабым и размеренным. В тот миг он парил где-то на грани реальности, пребывая в блаженном неведении. Боль должна ощутиться эфемерной, едва осязаемой. Впервые я уповал на это.              Закрепив на поясе пульт от фотоаппаратов, я решился сделать шаг ближе. Любовно провёл пальцами по холодному металлу своей кисти — тонкое лезвие заточено до идеальной остроты. Созданное, чтобы порхать по телу, подчиняясь беспристрастной воле художника — филигранно вспарывать кожу, ровно, без засечек и трещинок.              Окутав рукоять теплотой своей ладони, я приблизился к холсту, у которого имелось «название». Я знал его, но не решался произнести вслух. Подушечки пальцев коснулись кожи над рёбрами, спустились ниже, к животу и ещё дальше. Задели небольшой член, соскользнув к яичкам. Хёнджин, нагой телом и душой, не вздрогнул, не отреагировал — значит, можно было творить.              Я вновь провёл пальцем в том месте, которого уже когда-то касался. Наметил невидимый мазок и без колебаний повторил движение лезвием. Продолговатая, тонкая и слегка изогнутая линия тут же потемнела, исторгая наружу рубиновые гроздья. Они перемешивались, соприкасаясь, врастали друг в друга и формировали крупные капли — по едва вздымающейся груди скатывались ниже. Тонкими и ровными линиями размечали полотно. Вторая линия начиналась с первой и на ней же заканчивалась. Снимать живую плоть я наловчился давно, но сейчас действовал с особой осторожностью — непозволительно портить будущий шедевр. Слишком прекрасный в моём воображении и ещё более чарующий в реальности.              Отделённый лоскут кожи с влажным звуком упал на пол, а я поспешил промокнуть открывшуюся моему взору мышцу медицинской салфеткой. Нужно было убрать сочащуюся кровь. Вспышки фотоаппаратов увековечивали первый «мазок». Не теряя драгоценного времени, я сделал ещё несколько кадров в макросъёмке, пытаясь запечатлеть структуру волокон. Хёнджин отвлёк меня, смазывая кадр слишком глубоким вдохом.              Растерявшись, я запрокинул голову, вглядываясь в его пухлые приоткрытые губы. В странном замешательстве протянул к ним руку, прикоснулся — мягкие, но упругие. По пальцам скользнуло дыхание, слабое, остывающее на выдохе. Оно разлилось по моей кисти мелкими мурашками, заставив её дрогнуть. Я отшатнулся, попятился назад, пытаясь сбросить с себя наваждение. Так не должно было случиться... Мои руки принадлежали одновременно хирургу и художнику, спасителю и творцу — являлись самым точным, непоколебимым инструментом.              Хёнджин застонал, повёл головой чуть в сторону. Наверное, запоздало мозг обработал сигналы тела, оповещая о боли. Встав за камерой напротив своего полотна, я проверил кадр. Убедившись в правильности композиции, решил, что, возможно, это мой шанс уловить необходимую эмоцию — если он на них ещё способен.              Я позвал Хёнджина по имени, ласково и тягуче, с восхищением. Он вздрогнул, попытался поднять голову, но тщетно. Одурманенное, расслабленное препаратами тело почти не подчинялось его воле. Держа дрожащий палец на кнопке затвора, я молился, чтобы Хёнджину хватило сил совладать с собственным телом. Позвал ещё раз, наблюдая за его попытками очнуться.              Он встретился мне слабым, измождённым и пустым. Но в тот миг распятый передо мной человек казался откровением. Продирался сквозь дурман, пытаясь вернуться в реальность, вновь встретиться со мной. И у него получилось. Он поднял голову резким, отчаянным рывком. Простонал, ударившись о твердь дерева позади и расслабился, вновь обмякнув.              — Хёнджин!              Я вложил в это имя всё своё восхищение, неотрывно впитывая чужую красоту. Хёнджин повёл челюстью, облизнул губы и попытался найти источник звука взглядом. Зацепился за меня, поморщился, и размытая мутность его глаз внезапно сменилась на острую ясность.              — Что ты чувствуешь, Хёнджин? — громко и чётко поинтересовался я.              Обычно они начинают рыдать. В последний раз просить милости, взывать к несуществующей в моей душе снисходительности. Но Хёнджин был исключительным, уникальным. Он блаженно улыбнулся, задрожал в подобии искреннего смеха, и своим медовым голосом ответил: «Твою любовь».              Рефлекс сработал сам по себе. Вспышки камер ослепили нас, разлучая на невыносимо долгие секунды. Я слышал, как мой шедевр воплощается в жизнь, но не мог пошевелиться, снять палец с кнопки, прекратить съёмку. Застыл, ошарашенный его откровением и незнакомым доселе ощущением сжимающегося в груди сердца.       

† † †

      — Поразительное мастерство! — с восхищением произнёс я, рассматривая массивное колье, собранное из тонких костяных завитков. Каждый вырезан вручную и уникален, непохож на любой другой. Но вместе они складывались в подвижное украшение, инкрустированное мелкими бриллиантами. Замудрённое, но не вычурное, продуманное, аккуратное.              — Феликс, я не прекращаю мечтать о прекрасной спутнице для тебя, чтобы ты мог порадовать её моими творениями, — томно вздохнул Чонин, поглаживая тонкими пальцами белоснежный браслет на своём запястье, — я бы хотел создать для тебя нечто необычайное, в благодарность за нашу дружбу.              Я смущённо улыбнулся, опуская взгляд к широкому выставочному стенду, стоящему между нами. В этом году Чонин поленился, кроме колье привёз всего три пары серёжек, несколько браслетов и перстней. Ещё в начале года ему удалось выкупить труп знаменитого айдола, разбившегося в автокатастрофе. Наверняка «отходы» он распродал втридорога остальным творцам или коллекционерам. А с костями сильно не заморачивался, настругал четыре столовых комплекта из вилки, ложки да ножа; банальных гребней, вульгарных перьевых ручек и кучу всякой мелочовки. Знаменитости стоят дорого, и спрос на них всегда есть. Чем уникальнее кость, тем выше ценник.              — Боюсь, друг мой, — мягко улыбнулся ему, — я бы разорился.              — Господи, Ликси, я сделал бы для тебя скидку, лишь бы порадовать.              Покачав головой, я отмахнулся. Чонин считал нас друзьями и был близок к истине. Я поддерживал связь с немногими в нашей сфере, по большей части с теми, кто мог быть полезен. Он казался исключением, горел своим делом слишком рьяно, пускал в свою мастерскую, позволяя наблюдать за работой. Я падок на прекрасное, но не способен работать с материалом, в котором уже угасла жизнь. Чонин был по иную сторону, творил из того, что держало тело, а не душу.              — Возможно, у тебя ещё будет шанс проявить себя, — наконец заговорил я, а в глазах напротив тут же вспыхнул азарт, — мне могут понадобиться кольца.              — Ох, — возбуждённо вздохнул он, — у меня в запасе ещё осталась бедренная кость вот этого парня, — Чонин указал на отдельную секцию, где на мягком бархате покоились «останки» того самого айдола.              — Нет, — покачал головой я, — я предоставлю материал сам.              Чонин не стал оспаривать моё желание, ведь воля клиента — закон. И деньги. Мы проговорили ещё пару минут, прежде чем его отвлекли, а я отправился исследовать выставку дальше.              Искусство — то, что вызывает в сердцах людей трепет, позволяет притронуться к чему-то за гранью осознанного, повседневного и привычного. К истинной красоте. Эта ежегодная выставка была особенной, для избранных ценителей. Она приоткрывала завесу между жизнью и смертью — демонстрировала природу человеческой сути без прикрас. Голую, неприкрытую. Уникальную.              Проходя мимо фуршетного стола, я проскользил взглядом по табличкам. Привычные канапе, брускетты и фруктовые тарелки стояли рядом с мясным ассорти — имелась даже информация о национальности и возрасте «блюда». Практика показывала, что любителей подобных изысков находилось немного, но организаторы всё же учитывали капризы гурманов.              Меня же больше интересовал не набитый желудок, а работы других творцов. Картины, скульптуры, изделия из кожи, кости и даже косметика, в состав которой входила та или иная человеческая производная. Некоторые из представленных работ имели вполне безобидное начало — донорство или паразитирование на уже почивших. Внутренние органы, волосы, кровь — всё можно было применить так или иначе. Но дороже всего ценились те работы, которые от и до принадлежали мастерам — лично добытый материал, собственноручно отнятая жизнь. И здесь я тоже был исключительным — мои картины впитывали души натурщиков, пока те всё ещё дышали.              Остановившись посреди зала, я поднял взгляд вверх. Над центральной лестницей было подвешено большое полотно. С него прекрасный юноша, распятый на кресте, взирал на присутствующих с всепрощением и любовью во взгляде. Приковывал внимание нежной улыбкой и распахнутой душой. Его нетронутый светлый лик контрастировал с темнотой мышечных волокон, оголённых в откровении — демонстрировал жизнь, сочащуюся благодатным соком. Святой, не иначе. Покровитель погрязших во мраке душ. Освежёванный ангел, оберегающий моё сердце.               Я улыбнулся Хёнджину и отвёл взгляд, чувствуя себя недостойным.              Ожидаемо, спустя несколько часов на аукционе за это полотно разгорелась ожесточённая борьба. Мне было без разницы, кто победит, кто будет любоваться моим творением изо дня в день. Я собрал достаточно лестных отзывов, искупался в сладких похвалах таланту, искреннем восхищении. Но главное, что красота Хёнджина продолжит жить, останется неизменной константой в этом быстротечном мире. Не увянет и не исчезнет вместе с бренным телом. Во всяком случае, часть её.              Заезжая в гараж, я уже чувствовал, как дрожат руки. Доселе подавляемый стыд вырвался наружу, как только я покинул мероприятие. Не стал задерживаться, отвлекаться на светские беседы. В течение месяца организаторы переведут мне крупную сумму — награду за мастерство. За фальшивку…              В доме горел свет, и пахло свежесваренным кофе. Я скинул обувь, помыл руки и избавился от раздражающей меня весь вечер бабочки. Пиджак потерялся где-то в коридоре, между кухней и голубой комнатой. Тихо приоткрыв дверь, я замер на пороге. Воздух, тяжёлый, пропитанный медикаментозной горечью, сразу же сдавил мои лёгкие.              Бледное тело в постели не было укрыто, влажная пижама прилипла к его груди. Озноб не прекращался, покрывая кожу испариной, блестел в тусклом освещении мелкими каплями пота. Я тихо подошёл ближе, присел на край матраса и улыбнулся самой искренней улыбкой. Он почувствовал меня, потянулся рукой, попытался спрятать длинные пальцы в моей ладони. Я сжал их, осторожно, с трепетной нежностью.              — Ну как ты? — поинтересовался, коснувшись другой рукой его лба.              — Терпимо, — прошептал Хёнджин осипшим голосом.              Я злился, опять не застав сиделку на рабочем месте. Доверил ей самое ценное, а вернувшись, обнаружил Хёнджина в одиночестве. Комната не была достаточно проветрена, и повязка… Приподняв его рубашку, я облегчённо выдохнул. Хотя бы с этим девица справлялась как надо.              — Ты поел? — задал я дежурный вопрос, стараясь не выказывать своего негодования. Отчитать работницу я успею потом, за пределами этой комнаты — в ней должны царить лишь покой и гармония.              — Пытался, но меня опять… — он не договорил, смущённо отвёл взгляд.              «Стошнило», — осталось неозвученным. Как будто подобное неприятное действо могло отвратить меня от Хёнджина. Меня, собственноручно освежевавшего его замену — парня, выкупленного из психлечебницы, отправленного на закланье вместо моей музы.              То полотно — обман. На нём в деталях передано богоподобное лицо Хёнджина, очертания его тела, каждая морщинка и родинка. Но нутро — чужое. Потому что я не справился, склонил голову перед его откровенностью и душевной чистотой — не смог отнять их. Бриллиант, найденный на дне помойного ведра, оказался крепче скальпеля в моей руке. Хёнджин, принявший свою участь и впервые познавший заботу лишь перед грядущей гибелью, не был отбросом. Олицетворением несправедливости, человеческой жестокости и безразличия — да. Никому не нужный, покинутый, беспомощный, он должен был сгинуть под той автомагистралью, но расцвёл, окреп, задышал под моим восхищённым взглядом.       Я ошибся, выбрав его натурщиком. Хёнджин не был идеальным материалом для создания картины, нет. Он оказался уже готовым шедевром, написанным самой природой. Немного истрепался, кочуя по холодным улицам, утратил яркость своих красок, но не лишился уникальности. Я понял это в тот самый миг, когда смог сковырнуть внешнюю грязь и познать его истинную суть.              Один лоскут кожи — плата за преданность. Ещё немного и отрава покинет его организм, а после мы сможем залечить раны. Врачи настояли, что лучше подождать, пока он окрепнет, тогда шанс удачной пересадки кожи будет куда выше. Хёнджин сильнее любого, кто встречался на моём пути. Единственный выживший. Единственный, сумевший изменить суть моего вдохновения. В дальнейшем я буду писать его смехом, творить обожанием, ваять эмоциями. В моём сердце по-прежнему нет сострадания или жалости, но оно полнится восхищением.              Хёнджин — искусство в его первобытной, истинной форме. Не я его творец, но именно я способен отреставрировать его, спасти от забвения.       Вдохнуть новую жизнь...