Послевоенные дни

Аудиенция номер какая-то-там-прислуге-виднее. Печальное пламя горбатых свечей пляшет бликами на исхудалых ножках канделябров. Печатка впивается в жижу сургуча. Жижа сургуча впивается в бугры бумаги. Погрызанное перо послушно всасывает чернила. Усталая рука размашисто выводит каллиграфию своей пожизненно грязной ладонью, в бок которой втерлась чернильная синева: от самой косточки на запястье и до кончика мизинца. И без того грубые от природы, мозолистые пальцы стали шершавыми напильниками от бесконечных походов и рубцов давних травм. Сухая кожа шкрябает заустенцами по бумаге в такт скрежету пера, что подписало очередной договор. Что это было на сей раз? Аграрные соглашения с Широм? Постановление о чеканке монет? Утвержденный бюджет оборонно-промышленного производства на этот год? Законотворческая инициатива по регулировке купли-продажи частной собственности? Утверждение новых пошлин? Этому аду вообще есть конец? Торин отпихивает подписанную бумажку и машет рукой, чтобы все вышли из кабинета. Кабинет был приятнее тронного зала, да и к народу как-то ближе. Бэггинсовское влияние, не иначе — впрочем, разница-то какая, все равно грех жаловаться. С ним как-то голова на плечах держится, что ли? Как-то проще все, спокойнее, думается легче и убивать меньше хочется. И совет его всегда важен, и объятия душу греют, и… Да хрен его знает, короче, просто с ним всем стало лучше и спорить тут будет только безумец. Либо идиот. Торину хочется обнять мужа и уснуть. Дня на три. Но кажется, что если он сейчас пойдет к Бильбо, то они полаятся. Гномье упрямство умеет ставить себя в стойло во имя любви и все такое, но когда ударные трудовые будни из тебя остатки рассудка вымогают, то неровен час и огрызнешься. А Бильбо не виноват в том, что Торин ненавидит эту жизнь. Вернее даже было бы сказать, что Бильбо единственный и не виноват — без него в пору было бы в петлю залезть, а так держит до сих пор. Надежду дает? Торин зевает и переворачивает песочные часы на столе. Высыпаться у них занимает ровно час времени, хотя в последние лун шесть и кажется, что минут пять. Жизнь как будто сквозь пальцы проходила: каждый день одно и то же, каждый день гаже вчерашнего. Может, все могло быть иначе — так, как Торин себе и представлял? Ему всегда казалось, что возвращение Эребора решит все его проблемы. Что он сядет на трон и больше будет не о чем беспокоиться. Унижение полукочевого ремесленничества превратится во что-то благородное, как и положено его голубым кровям. Ему больше не придется гореть со стыда, прикрывая краснеющие уши проседью волос, когда его племянники, самые настоящие принцы и прямые наследники украденного трона, вместо того, чтобы ходить в золоте и обучаться госуправлению, из раза в раз горбатились с долотом да зубилом над очередной дрянью под заказ за три копейки. Торин думал, что родные стены вылечат его больную душу и все тревоги отступят. Что кошмары больше не приснятся, ибо оправдаются или забудутся, перекрытые эйфорией воссоединения. Теперь все встало на свои места, как сшитый под заказ сапог, только сапог этот не разнашивался. Корона оказалась жутко неудобной, а еще под ней вечно потела кожа и лезли прыщи на лбу. Племянники при деле, да только мрачнее тучи, и из года в год лица у них все болезненнее. Торин вздыхает и наматывает прядь волос на палец. Наверное, вечером стоит пойти на арену и потренироваться как следует. Фехтованием. Пока руки не отвалятся и нога больная не затрещит. — Дядя? — Кили просовывает нос в дверную щель, не дожидаясь ответа после броского стука. Лицо его, казалось, вовсе не взрослело. Удивительно, как после всего произошедшего искорка в этих глазках сияла по-прежнему. Наивно даже, безгрешно, будто навсегда по-подростковому. Кожа только тоньше натянутого пергамента и синела от проступавших венок — подземелье не климатило, а снаружи гулять времени через раз и не сыскать. Впрочем, возможно дело в том, что Торин из года в год просто хуже видел. Глаза только слабели и мылились, а травмы головы и спины, совмещенные с темнотой, не делали лучше. Пенсне презирается на концептуальном уровне, очки — тем более. А глаза-то устают и болят. — Чего тебе? — Вздыхает. Кили мнется на пороге, понимая, что не вовремя, и перебирает в ладошках косичку. То ли он сам еще котенок, то ли Торин совсем одичал, однако ж страшно, как с тигром в клетке. — Ну? Говорить будешь, или в гляделки поиграем? — Да это… Разговор есть, короче, — Кили шмыгает в кабинет и закрывает дверь, прислонившись к ней спиной, — Но ты, наверное, не в духе — я могу зайти позже, ты дай знать и… — Чего хочешь? Бюджета на перевооружение стрельцов в этом году не имеется, говорю сразу, — Торин хмурится, и у Кили кровь стынет в жилах. — Вот как раз про стрельцов я и хотел поговорить… — Кили выдвигает себе стул. Торин напрягается и наваливается на стол, сверля племянника взглядом. Он не любил ругаться ни с одним, ни со вторым. Но если сейчас этот племянничек выпалит очередную околесицу, он получит полюбовный звездюль по его садовой башке. — В общем, — Кили мнется, — Ладно, говорю, как есть: я считаю, что стрельцами лучше заняться моей жене. Я хочу подать в отставку. Торин таращит глаза и смотрит так, будто жалеет, что говорит на гномьем. Вряд ли что-то могло ошарашить настолько же сильно этим и без того мрачным вечером. И не стыдно заботиться о своем счастье, о своих желаниях теперь, когда всем плохо? Самый предательский способ оторваться от коллектива — это перестать страдать вместе с ним, и негоже престолонаследнику таким промышлять. — Ты идиот? — Никак нет. — Ты пьян? — Никак нет! — Гэндальф снова привозил грибы от Радагаста? — Никак нет! — Ты болен? — Никак нет? — Ты собрался вешаться? — Торин! Нет же! — Кили вскакивает. — А что тогда с тобой не так, проклятье ты мое ненаглядное? — Да все! Ты поручил мне роту, потому что вы с мамой хотели меня занять чем-то. Мне известно, что я сам лучник и все такое, но из меня стратег примерно такой же, какой из меня же танцор. — Но у тебя весьма неплохо получается, что ж не так-то? — Торин вздыхает и сползает вниз по креслу, глядя в потолок и ища ответа за свои страдания у высших сил. Шрам на ноге ноет от нервов. — Все хорошие идеи, какие нам удалось реализовать, пришли от Тауриэль. Она из лука стреляет столько же, сколько жив наш род, а ротным командиром была дольше, чем мы с тобой в сумме живем, — Кили говорит в исключительно оправдательной интонации, и это раздражает, — Да и я… Чего я? Тощий, щуплый, бороды и вовсе меньше, чем у маменьки — и воевода? Не смеши. — Во-первых, ты прославлен битвой, и никому никакого дела нет до твоей бороды. Во-вторых, ты рехнулся. Сперва ты притащил эльфийку в дом — я стерпел. Потом ты уломал признать за ней титул члена царской семьи — я стерпел. Теперь ты хочешь, чтобы эльфийка командовала в моей армии? — Торин оглядывается по сторонам, — Выбери, будь так добр, чем мне следовало бы в тебя кинуть: вот этим канделябром, или этим ящиком с чернилами? Кили на всякий случай отходит подальше, снова упираясь в дверь. — Мы же подружились с эльфами? Мы сражались вместе, а Тауриэль меня вообще спасла! Дважды! — Действительно, отчего же нам всем и вовсе королевства не объединить? — Царский саркастический цок ознаменовал крайнюю грань, — Одно дело — дипломатические отношения, а другое — команда армией! — Ну не всей же, — Кили ищет дверную ручку, беспомощно водя рукой у себя за спиной, — К тому же, Бильбо ты сделал полноправным королем. Торин стучит по столу. Поверить невозможно, что Кили, гном неглупый и приличный, поставил такое сравнение. — Бильбо стал полноправным королем, ибо он заслужил это звание потом и кровью! Он бросил все ради нас, проделал весь этот унизительный и тяжелый путь, искалечился, спас меня от драконьего недуга, принял участие в схватке — и при всем при этом он неоднократно сберег мою жизнь! Без него не было бы нашего славного Эребора! — А без Тауриэль не было бы меня! — Кили одной рукой распахивает на себе рубашку, оголяя огромный уродливый шрам на половину брюха, а другой наконец нащупывает дверную ручку, — Я могу и дальше просиживать штаны на этом посту, пока моя жена за меня думает, но всякому здравомыслящему существу как день ясно, что нужно отдать должность ей — она доказала свою лояльность в секунду, когда сбежала из своего родного дома, чтобы меня спасти, а затем наставила на своего короля лук, чтобы призвать его армии остаться с нами! — Я ничего из этого не отрицаю, Кили, но есть определенные порядки, — Торин хмурится от вида шрама, прошиваемый воспоминаниями, и возвращается в нормальное положение в кресле. — Лучшего разума этот пост давно не видел и еще долго не увидит. Тауриэль — моя душа, мое сердце, мое все. В нашей семье это именно у нее холодный разум и точный расчет, столь необходимой для этой службы. — Вот оно как, — Торин корчит саркастично-пораженное лицо, — А яйца у кого? Кили отвечает такой же саркастично скорченной рожей. — У нее, — Выходит из кабинета. Спиногрызы доводят до инфаркта и даже не краснеют. *** Торин вскакивает посреди ночи. Садится на кровати, а та будто плывет из-под тела. Руки ватные, голова кругом, а во сне только крики и отцовский голос, все более чужой из ночи в ночь. Торин тяжело дышит. Смотрит по сторонам. В ответ — ночная чернота. Хватается руками за грудь, чтобы проверить, нет ли крови, и с успокоением нащупывает лишь старый шрам. Бильбо, натура с чутким ухом, тут же подскакивает следом, обвивая мужа руками. — Ты дома, все хорошо, — Бильбо улыбается и гладит Торина по спине, — Я тут, — целует в висок. Торина трясет. Его одолевают кошмары, а работа их только усиливает. Каждую ночь он вскакивает в холодном поту, в ужасе озирается, потом не может уснуть. Каждую ночь ему стыдно перед Бильбо, который тоже будится, и как бы вынужден с ним нянчиться, хотя сам одолеваем призраками войны не меньше. Торин хватает Бильбо и прижимает к себе, прячась носом в его плече. Муж пахнет книгами, мятой и их комнатой — то есть, домом, спокойствием и надеждой. — Не бойся, я никуда не денусь, — Хоббит говорит шепотом и мягко проводит рукой по мужниным волосам, — Я никуда от тебя не уйду, все хорошо, — Перекладывает к себе на грудь и накрывает одеялом, — Все хорошо, мы дома. Касания нежные. В них есть какая-то родительская забота, щепотка горечи и очень много понимания. В каждое впечатаны любовь и посыл поскорее оправиться, и каждое помогало лишь в моменте, оставляя шрамы изнывать уже через день. Торин мелко дрожит, пока его гладят по спине, и хочет выть от чувства унижения. Он, король и боец, уснуть не в состоянии без того, чтоб ему спинку почесали. Без того, чтобы успокоили. Это же смехотворно до невозможности. Бильбо видит, что Торин принуждает себя угомониться, и наклоняется к его уху, продолжая гладить спину и волосы. — Все хорошо. Если нужно плакать — плачь, пожалуйста, — Целует в висок, — Тебе полезно плакать. Бильбо бы забрал себе каждую секунду боли Торина, если бы мог. Если бы ему предложили умереть в обмен на то, что его муж счастлив и здоров, а воспоминания о хоббите стираются, и потому радостный и живущий полноценную жизнь Король под Горой не станет горевать — если бы так можно было, Бильбо бы подписался, не думая. Торин мелко трясет головой, отнекиваясь, и, сжав челюсти до зубного сережета, продолжил дрожать. Это не дрожь от страха или паники, это — реакция тела на бесконечный стресс. Когда мышцы уже не держат, но ты продавливаешь отжимание за отжиманием сквозь боль и слабость — тогда твои руки начинают дрожать, крича о том, что мозг теряет с ними связь. Вот Торина трясло так же: он сам не знал, почему именно, но остановиться не мог. Как судорога. Бильбо смотрит на мужа в этом состоянии не впервые, а сердце в клочья каждый раз, как в первый. Бэггинс не был идиотом и с самого начала понимал, что в каждом смелом бравом воине есть напуганный мальчишка, который хочет к маме. Он знал, что за бесстрашием и лидерством Торина Дубощита стоит много страхов и отчаяния, и потому увидеть Торина в уязвимые моменты не было удивительным. Бильбо очень ценил это доверие и всегда в таких случаях старался оказываться опорой и поддержкой, хотя иной раз чувствовал себя не многим лучше. Но после возвращения в Эребор Торин стал ломаться чаще. «Что они наделали?» — единственный вопрос, который крутился у Бильбо в голове. Кем именно были «они» наверняка знать не представлялось возможным, но речь шла как бы обо всех, из-за кого Король под Горой иногда превращался в ком тревоги с суицидальными наклонностями. Гномы хоть и больше хоббитов, но Торин сейчас казался крошечным. Сгребать его в объятия Бильбо было так же страшно, как держать синичку с перебитым крылом, которую он однажды выхаживал еще в Бэг Энде. Та была крошечной, помещалась в ладонь, жалобно пищала, хотела летать и не могла. Торин не пищал. — Ты ж золотко мое, — Бильбо чувствует, как мужнина слеза-таки выкатилась и промочила хоббиту ночнушку, — Умничка, — Целует в висок. Висок был горячим, мокрым и с пульсирующей веной. — Умничек ебут у тумбочек, — Торин еле цедит сквозь сжатые зубы, — Полно со мной сюсюкаться. Бильбо улыбается, потому что знает мужа, как облупленного: он никогда не признается в своих слабостях до конца, но в такие моменты его нужно приголубить пуще прежнего, несмотря на сигналы об обратном. — С тумбочками мы потом разберемся, а ты проплачься — это, между прочим, очень смело, — Гладит по волосам, — Не бояться своих чувств. Они не смогут уснуть еще с час, и весь час Бильбо будет дарить мужу чувство уюта и комфорта, то поглаживая, то целуя. Бильбо нравилось расцеловывать Торину лицо, особенно нос. Когда никто не видел, колючий недотрога-царь превращался в самого ласкового кота, ластился. Хоббит знал, что это особенное и исключительно для него, и что на немногословном гномьем это значило «я люблю тебя больше всего на свете», а оттого сердце ёкало, как в их первый поцелуй. И не с таким справлялись. *** Трандуил с основной делегацией пребывает сегодня. Если сделка пройдет хорошо, Эребор продолжит быть поставщиком металлов на все Лихолесье на ближайшие десять лет: «пробный» контракт на три года подходит к логическому завершению, и теперь главное — это его продлить. Кили все это не нравилось по простой причине: Трандуил наговорил его любимой жене гадостей и выгнал ее, сиротинушку, из королевства, почем зря. А еще приедет Леголас. Кили не сомневается в Тауриэль ни на секунду, но зато он очень сомневается в себе: Леголас правда любит и правда заботится. А еще он эльф, а Кили… Ну, гном. Гном — это чаще оскорбление, а эльф — это всегда комплимент. Кили и Фили стоят на воротах, встречая гостей, и понимают, что не помнят регламент. Дис стоит на смотровой и машет подъезжающим рукой. У Фили вид осознанный: он говорит, что битва сделала его взрослее, и ему теперь не до глупостей. Кили с этим был в корне не согласен и считал, что дело все в душевных ранах. Впрочем, в чем бы ни было дело, прошли времена братского озорства и веселья: Фили все еще любит и заботится, только холоден теперь, как скала, и не вспомнить, когда на нем в последний раз была улыбка. Кили же казалось, что важно не «каменеть»: если он будет улыбаться и смеяться на каждую боль или дурную мысль, это удлинит ему жизнь и сохранит разум. И потому Кили теперь смеялся и улыбался практически всегда. Большинство это раздражало, будто юнец ничему не научился и ни к чему так и не пришел. Только Фили, Тауриэль и Бильбо сразу увидели тон хоть и улыбающихся, но совершенно опустошенных глаз. Торину, Балину и Дис потребовалось для этого время — Торину больше всего. Остальные так ни до чего и не догадались. Братья стоят на смотровой по обе стороны от матери и вглядываются в даль. Дейл бурлит своей новой жизнью: основные здания даже успели отстроить, а из города доносится музыка и ярмарочная кутерьма. По мосту тянется три телеги с гномами-торговцами, спешащими к людям с разнообразием товаров. Наконец-то настало благополучие, ясное и светлое — мечты и молитвы были услышаны. Не в полной мере ясно, кем, но сейчас это не было важно: вымученные души, не знавшие ничего, кроме лишений, наконец-то пробовали вкус счастья. На дороге вырисовывается два знакомых силуэта верхом на тяжеловозах. Рядом с ними — множество охраны на скакунах. Кили сжимает челюсти. Трандуил сперва запер их в темницах, а потом и вовсе пошел на них войной. И даже с учетом того, что теперь он едет с теплейшим намерением по приглашению самого Короля Эребора, внутри сидело чувство неправильности. Лицо у Трандуила все еще холодное и безэмоциональное: его невозможно было прочитать, и никому не было известно, что у него на уме. Абсолютно живое антропоморфное существо с мимикой трупа — описание не только Трандуила, но и большинства эльфов, через раз вызывающих своим присутствием эффект зловещей долины. Кили задумывается, заставляет ли Тауриэль саму себя больше эмоционировать, чтобы соответствовать эмоциональному диапазону гнома. Эта мысль тут же превращается в страх, что жену не устраивает жизнь в Эреборе, ей плохо и приходится притворяться. Эта мысль переходит в то, что жена только спит и видит, как переживет супруга и вернется к своим, но тут Кили осознает, что просто сходит с ума, и мысли эти ни к чему — отмахивается, как от слепня, и продолжает смотреть на гостей. Страхов вокруг своего семейного союза у Кили было слишком много, и практически никакие из них он не доносил до чужих ушей. Справедливости ради, от своих собственных тоже пытался утаить, только внутренний голос все равно предательски озвучивал каждую занозу и зазубрину. Делегация подъезжает к воротам, гномы спускаются навстречу. Все формы ради кивают друг другу поклоны, братья отходят для размещения коней новоприбывших, а также их охраны и прислуги, пока Дис проводит гостей в их покои, чтобы те отдохнули с дороги перед встречей. Трандуил со всеми спокоен и обходителен: ни едких комментариев, ни ожидаемых закидонов в его фирменном стиле. Впрочем, не исключено, что его персона обросла таким количеством мифологии среди гномов, что половина (а то и больше) страхов, опасений и неприятных ожиданий от Эльфийского Короля были попросту додумками, не имевшими ничего общего с древней — и, между прочим, ранимой — душой Трандуила. Леголас так и вовсе будто приехал к старым друзьям: как-никак, побратимы, да и он не король, чтобы держать какие-то планки. Кили высматривает: эльфа вообще никак не изменило. Идеальная мягкая кожа, сияние глаз, шелк волос, элегантность походки — Леголас феей парил по коридорам. Нежен, как крылья бабочки, столь же легок в слове и движении — Кили чувствовал себя на его фоне невероятно ущербным неотесанным орочьим быдлом, и мечтал только, чтобы вся эта братия не пересеклась с его женой. Впрочем, не пересечься бы не вышло: эльфов разместили в том же крыле, в каком живут Кили и Тауриэль. Возможно, это было инициативой Дис. Возможно, потому что она слишком хорошо знала сына и содержимое его навязчивых мыслей, никогда не подавших голоса. — Леголас? Три года прошло с нашей последней встречи, — Тауриэль кивает гостю короткий поклон, удивившись знакомому и по-сестрински любимому лицу в темноте породнившегося коридора. Не успела белая макушка появиться в поле зрения, как язык сам зажурчал на родном — удивительная же штука, родная привычка эта, — Не знала, что вы уже прибыли. Тауриэль стала еще прекраснее, что казалось Леголасу невозможным, а эльфийский ее ни на йоту не попортился. Она хоть визуально и выбивалась из общего ландшафта, но красота ее была столь же неописуема. Как орхидее положено выбиваться из бурьяна, так и тонкий силуэт Тауриэль возвышался над брутализмом гномьего убранства. Гость же по мнению эльфийки постарел: этого не сказать внешне, как и по всякому эльфу, но глаза его стали совсем тусклыми. От бывалой спеси, чаще заводной и потешной, не осталось и следа. Ее всегда пугала леголасовская дистанция, недосягаемость. Недотрога, холодный камень, — не как отец, но и не многим лучше — а теперь между ними не просто дистанция, а целая пропасть, увенчанная леденящей немногословностью. Одно радует — возможность попрактиковать родной язык. — Я рад тебя видеть, Тауриэль, — Леголас на поклон не скупится, забывая о статусе, — Мне было доложено, что с тобой все хорошо и ты нашла новый дом. Большое счастье, что могу убедиться воочию, — Он подходит ближе, и на голос материализуется Кили. Прямо из-за поворота витиеватых дорог и переходов Эребора черная макушка подскакивает к говорящим. — Все ли нравится нашим гостям? — Кили нарочито натянуто улыбается и встает рядом с женой. Мог бы — взял под руку, но не дотягивается. Тауриэль это видит и обнимает мужа за плечо. — Вполне, — Уважительно кивает, меняя язык, — Не понимаю, что мешало решить это в переписке — дороги нынче хоть и мирные, да тяжкие… — Леголас вздыхает. На самом деле, он просто не хотел быть в стенах, где его любовь счастлива с другим. Быть и бессмертным, и однолюбом — страшная пытка, уготованная всей эльфийской расе. Впрочем, Кили славный малый. Эльф разглядывает его сверху вниз: для существа, которое три года тому чуть не отдало душу небесам, гном выглядел хорошо и вызывал доверие. Его внешность даже не отвращала — из всех гномов Кили был самым симпатичным, что само собою заставляло Леголаса верить в него чуть больше. Да и Тауриэль с ним расцвела — а главное, чтобы ей было хорошо. — Осмелюсь предположить, что это было лишь поводом для встречи, — Тауриэль улыбается, — Нашим королям есть за что друг перед другом извиниться, но гордыня никогда им этого не позволит, и потому они пьют вино и смотрят друг на друга, привыкая, что прошлому положено оставаться в прошлом. Для нашего Лорда Торина это… — «Нашего Торина», — Леголас прыскает смешком, — Прошу простить, просто непривычно. Вообще-то это ранит. Тауриэль в эреборских интерьерах выглядела, как пририсованная мелом поверх картины маслом: платье ее сочетало в себе обе моды, обе традиции, и оттого выбивалось сразу из двух. Толстая «брачная» коса у виска выглядела не к месту, да и сами стены были не для нее. Дальше своих покоев и общих коридоров приходилось сгибаться вдвое. Саму эльфийку это не портило — она бесподобна всегда — но выглядела непривычно, иностранно, инородно. Каким образом это может быть «домом», когда есть целое Лихолесье, не очень понятно. Да и Трандуил в конечном счете бы все разрешил. Он ведь не изверг и не деспот. Он сам страдает от одиночества. Сын — самое важное, что есть в его жизни, и, понимая эльфийскую долю, Трандуил разрешил бы быть Леголасу с кем угодно, если бы это значило, что его сын счастлив и не повторяет пыточных отцовских ошибок. Там, за безэмоциональной наледью, билось очень жаркое сердце, которое много болело — в том числе и за Леголаса. Если бы Трандуил понял, что любовь сына к простой эльфийке истинная, а значит, вечная, он созвал бы для них самую пышную свадьбу и плакал бы на ней украдкой от счастья, пока никто не видит. — Как для подданной эти слова мне даются легче, и за ними стоит нечто кроме формальности. Эти слова чище, чем все то, что ты, вероятно, жаждешь от меня вновь услышать, — Тауриэль чуть мнется, — Во всяком случае, передай своему отцу, что я желаю ему благополучия. — Главное, чтобы ты была счастлива, — Леголас говорит это, глядя Кили в глаза, — Если ты счастлива здесь, значит, поделом. Кили обнимает жену сильнее, обвивая ее талию чуть нелепо поднятой рукой. Леголаса эта разница в росте умиляет. А Кили нервничает: во-первых, он вообще-то активно учит Синдарин, и грустно как-то, что и гость, и собственная жена, чуть завидев гнома, тут же (причем не сговариваясь) сдались над его ученическими функциями, сменив язык. Может Кили хочет, чтобы жена его могла говорить на своем, а не на людском и не на гномьем? Может это он хочет под нее подстроиться, а не ожидает обратного? Во-вторых, слова Леголаса о счастье резанули по живому: именно неспособность сделать Тауриэль счастливой навсегда Кили и гложет. Страх, что его никогда не будет достаточно, что ему никогда не дотянуться до ее стандартов, а потом и вовсе… Он ведь все понимает. — Будьте покойны, Лорд Леголас, я сделаю все для ее счастья, — Кили тоже говорит в глаза, легко переходя на эльфийский. Кили не врал, но ощущал себя так, будто врал. Даже язык неприятно покалывал. На алтаре ведь поклялся всю жизнь оберегать и защищать Тауриэль, а слово — особенно слово гнома — весит больше всех сокровищ Средиземья. Только в действительности Кили не способен ни на что, как только решение проблемы выходит за рамки размахивания мечом. Ну, или ему так казалось. Леголас даже стоял идеально и невероятно этим бесил. Ссутулился бы чутка хотя бы из приличия и какой-то межвидовой солидарности — нет ведь, как на портрет позирует. Могла ли Тауриэль ошибиться в выборе? Жалела ли она хоть раз? Может, от отечественного принца толку-то побольше будет, чем от заморского? А ведь Леголас даже в очереди к трону ближе. Силы небесные, хоть в чем-то Кили окажется лучше? — Тауриэль, оставь нас на мужской разговор, пожалуйста? — Гном мрачнеет. Эльфы переглядываются в непонимании. — Мне страшно вас оставлять, любовь моя. — Тауриэль, — Леголас с любопытством оглядывает гнома, — Ступай. Я гарантирую, что беде не бывать. Эльфийка смотрит на них, как на пришибленных, ухмыляется и исчезает в тени коридоров. Кили смотрит ей вслед. — В чем же, собственно, разговор, милорд? — Ой, да какой я милорд, Дурин упаси, — Кили достает из-за пазухи яблоко и принимается его жевать, — Меня эти формальности задрали. Почему мы говорим друг с другом так, будто не были одинаково в стельку на свадьбе моего дяди? — Резонно, — Леголас по-доброму улыбается, — А хотел-то ты чего? — Да… — Кили вздыхает, — Не знаю, как сказать, но… Давайте признаем слона в комнате: я смертен. Если бы не Тауриэль, я бы уже червей давно кормил. Она чудом не дала меня добить, — Откусывает еще яблока, заедая конфуз, — Но даже если отбросить все увечья, что скрадывают мои и без того сочтенные дни, по самой верхней планке сколько мне еще тут глаза вам мозолить? Сто пятьдесят лет? Это для вас, наверное, что-то типа трех полнолуний небось? — Не хочу огорчать, но примерно так и есть. — Ну вот. А половину этого времени я буду старым, страшным и немощным. Я вообще не уверен, что ей стоит меня таким видеть, — Кили продолжает обгладывать яблоко, — А потому я хочу тебя попросить кое о чем. — Так? — Леголас настораживается. — Я знаю, что ты ее любишь. Сердцу не прикажешь, мы с ней вместе и ситуация, мягко скажем, не самая красивая по отношению к тебе, я согласен. Но все-таки, если ты найдешь в себе для этого силы: я очень тебя прошу позаботиться о ней, когда меня не станет, — Кили делает вид, что эти слова даются ему легко, — Мне неизвестно, каково будет ее положение в Эреборе без меня. Я не знаю, пустит ли ее обратно Лорд Трандуил. Я вообще ничего не знаю, кроме того, что я — ее семья и опора, и больше ей не на кого положиться, — Поднимает глаза, полные боли, — Ты есть, но на тебя она не хочет рассчитывать. Поэтому я просто прошу заступиться за нее, когда меня не станет. Чтобы у нее все было хорошо. Сможешь? Эльф чуть таращит глаза в чувстве полного шока от такой просьбы. Не в плохом и не в хорошем смысле — вообще не особенно ясно, в каком. Нет ведь слова, описывающего удивление от внезапного проявления альтруистической мудрости со стороны субъекта, от которого ничего подобного и в помине не ждешь? — Даже не обсуждается, — Леголас хлопает Кили по плечу, мягко улыбаясь. — Я рад за вас, искренне тебе об этом сообщаю. Наслаждайтесь всем, что у вас есть. А дальше все решим. Не пропадет — даю слово. Кили улыбается в ответ и жмет руку. От чистого сердца, от души. Эти слова облегчают его ношу и вселяют немного веры. Его всегда восхищала любовь Леголаса: высшая любовь, самозабвенная и лишенная всякого эгоизма. Где счастье пассии важнее всего на свете, и если для него надо отступить и отпустить, значит, так тому и быть, даже если это значит вечное — буквально вечное — одиночество для себя. Кили знает, что он так не смог бы — он никогда не отпустил бы Тауриэль, даже не будучи существом, обреченным на однолюбие. И ненавидит себя за это: наверное, он вовсе не достоин своей жены. То, что они с Леголасом не враги, было ясно давно. Теперь это обрело еще одно подтверждение, от которого на душе становится чуть спокойнее. — Прости, вынужден откланяться, встреча скоро начнется, — Эльф улыбается в ответ, продолжая рукопожатие, — До скорых встреч! — Торин уготовил вам славный подарок — в его передаче много и моих уговоров, и уговоров Мистера Бэггинса, и раздумий самого короля. Если у твоего отца будут вопросы, отчего было принято такое решение… Ты знаешь ответ после нашего разговора. У королевской четы он такой же. — Благодарю! — Леголас кивает, — Вот мы и выяснили, к чему нужно было ехать лично, — Улыбается и исчезает в темноте горных тоннелей. Кили тоже кивает и остается посреди коридора. Своды горы, вечные и громоздкие, давали успокаивающее чувство принадлежности к большему. Может, его жизнь не столь долгая и значимая, но зато стены эти сохранят в себе память о каждом его дне. Свечи мелькают яркими янтариками — пляс этого огня по-ребячески радует. Тауриэль, стоявшая внутри арки за колонной, прекрасно слышала этот разговор и вытирала предательски катившуюся слезу. Она очень хотела бы, чтобы Кили был с ней просто счастлив, а не растрачивал свою жизнь на бестолковые переживания. Неизвестно, как еще извернуться, чтобы этот идиот понял, что его любят, каким есть, и что не надо ему из штанов выпрыгивать и о грустном думать. *** — Золото мое, им ехать было не три минуты все-таки, давай как-то хоть стол погуще накроем, ну что это такое? Гостеприимство должно быть как-то, я не знаю, посерьезнее что ли? — Бильбо снует вокруг небольшого банкетного стола, — Товарищи, ну в самом деле, ну это непотребство какое-то, а не стол! Вина побольше принесите, фруктов нарежьте им, а то тут почти одна колбаса да сыр, ну в самом деле! — Бэггинс торопит слуг, недовольно шлепая ногой по полу, — Торин! Иди сюда, смотри, нормально им вина, или еще нужно? Торин вальяжно заходит в зал, прихрамывая, и оценивает взглядом происходящее. Он отверг концепцию «королевских» одежд, но формальности ради надел что-то приличное. Бильбо ворчал, что помимо банкетов Торин выглядел, как немытый кузнец. Немытому кузнецу казалось, что так он сближается с народом. На самом деле, дело было не в народе, а в страхе рецидива проклятого недуга. — Учитывая то, что это скорее панибратские посиделки, чем стандартная дипломатия, я предлагаю принести еще пару бутылок вина, а то чего и покрепче, — Король подходит вплотную к мужу, — Выглядишь чудесно, — Целует в макушку, поправляя подборты сюртука. — А ты слишком уставший какой-то, — Бильбо укладывает Торину непослушные волосы у лица, — Не болеешь? — Здоров, как бык. Измотанность обыкновенная, хроническая — вот и весь мой недуг. Бильбо приподнимается на цыпочки и чмокает мужа в нос. Он знал, насколько Торин устал, и не имел ни малейшего понятия о том, что стоит предпринять в этой ситуации. Отпуска у короля быть не может, максимум — Бильбо делает какое-то время работу за двоих. Они так уже поступали, и им это не помогло. — Начинаем, — Торин командует, — Толку изнывать? Двери открываются, немного погодя Трандуил и Леголас входят в зал. Дипломаты общаются на своем уровне с Дис в другом помещении, и там решаются настоящие дела, а тут будет пьянка, потому что все этого заслужили. Торин оглядывает эльфов и впервые за жизнь понимает, что не питает к ним ничего негативного. Они скорее навевали воспоминания о славном сражении, из которого морально никто так и не вернулся. — Рад приветствовать вас в моем королевстве, — Торин отвешивает долгий кивок вместо поклона, — Добро пожаловать. Бильбо присоединяется к кивку и светится от радости. Он полюбил гостей и скучал по Трандуилу — тот устроил хоббиту теплый прием во время остановки, когда Бэггинсу нужно было вернуться домой, решить дела и устроить себе полноценный переезд в Эребор. С другой стороны, дорога хоть и была быстрая, короткая и без погони орков на этот раз, те времена стали полугодовалой разлукой с Торином, которому нужно было остаться в горе и поднимать страну с колен. Наверное, с тех пор, как они вновь воссоединились, Торин и стал таким ревнивым прилипалой, но было в этом что-то и мило-романтичное. Эльфы отвечают взаимным жестом и идут к столу. Стол круглый — знак равенства участников разговора, и знак очень неожиданный со стороны Торина. Впрочем, быть может, и стоит принять, что он и вправду ничуть не похож на своих предков? Слуги выдвигают стулья гостям. Стулья гномов на небольших пьедесталах, чтобы сидеть на одном уровне с эльфами — тем были изготовлены высокие кресла. На гномий стул для Бильбо подложена расшитая подушечка. — Благодарим за теплый прием, — Леголас улыбается, причем даже искренне. — Эребор изменился. В лучшую сторону, — Трандуил тоже позволяет себе немного улыбнуться, — И приемные регламенты, видится мне, стали на порядок теплее, — Присаживается на выдвинутый ему стул, — Трогательно. — Отныне и впредь, в Эреборе рады всем, — Бильбо поднимает фужерчик с игристым, — За дружбу народов! Все поспешно чокаются. Гномья посуда в сравнении с той, что изготовили эльфам, казалась крошечной. Ее было страшно разбить одним простым столкновением бокалов. С алкоголем беседа идет приятнее. Сплетни, интрижки, слухи, пара рабочих моментов, много смеха. Напряжение пропадает. Так должно было быть всегда, наверное, а столько времени впустую потрачено. Рассориться из-за жадности — самое глупое, что могли сделать эти два могучих народа. Многого можно было бы избежать, если бы не эта нелепица. Главное, что вместе с теплом от вина по телу разливается и чувство дружелюбия. Вилки постукивают, формальности разговора перебрасываются. Свечи мерцают в каждой поверхности, что позволяет блеснуть в себе, и оттого кажется, что весь вечер мерцает: вилки, канделябры, тарелки, стекла, украшения — точки света светлячками садились на все вокруг. Торин сидит напряженно. Он слегка улыбается от шуток, наслаждается едой и в целом чувствует себя чуть лучше, чем наедине со своей головой, но до расслабления и удовольствия от жизни еще далеко. Эльфы не несут зла, ведут себя в меру расслабленно, но по старой памяти везде видится подвох. Не помогает ни мерцание свечек, ни тающий во рту стейк. Бильбо кладет руку мужу на колено, озадаченно косясь и надеясь, что все пройдёт хорошо. Пальцы скользят нежно, будто берут антикварный фаянс, и от касания этого тут же легчает. Торин накрывает хоббичью ладошку своей и чуть сжимает. Мог бы. — не отпустил. Наверное, это от волнения перед предстоящим заявлением. — Друзья, — Торин поднимается с бокалом в руке, — Нам необходимо вам кое-что передать. Я решительно не желаю, чтобы этот дар влиял на ваше решение касаемо поставок, — да и не стоит это решение таких даров, примем этот факт — но иного случая в ближайшее время не предвидится, а потому я хочу передать вам это сейчас, — Король кивает Бильбо, и тот достает из-под своего кресла небольшой для эльфа и крупный для хоббита сундук. Повисает такая тишина, что даже фитилям в свечах трещать становится неприлично, а пламя их выравнивается по струнке. Трандуил приподнимается с кресла, точно зная, что там. Лицо его белеет, а челюсти сжимаются. Леголас в свою очередь впивается телом в бархат сидушки. Много чего сказал бы, да дар речи отбило. Бильбо раскрывает ларец, и тот светится. Чистый, лунный, нежный цвет лучей заполняет собой все пространство, перебивая и свечи, и настенные факелы. Белые самоцветы. Целый ларец белых самоцветов, и на самом верху этой горы лежит то самое ожерелье. Трандуил поднимает стеклянные глаза на Торина. Лицо эльфийского короля всегда было скупо на эмоции, но даже в этих едва изменчивых переглядках сейчас легко было прочитать боль, тоску и облегчение. Увиденное вынуждает эльфийские сердца пропустить по удару. — Повторюсь, это дар. Я не хочу никакой оплаты за них — вы вольны просто их забрать. От этого дурманит голову. — Я… — Трандуил сглатывает ком в горле и тянет дрожащие руки к ожерелью, — Я безмерно благодарен, — Берет украшение в руки и крепко сжимает, — Что привело Короля под Горой к такому решению? Внутри Трандуила буря эмоций: глаза щиплет, пальцы трясет, а голову одолевают светлые воспоминания, которые несут больше всего боли. Он медленно оглядывается на сына, а тот лишь завороженно смотрит на камни, столько раз упомянутые ему. Теперь становится ясно, что «олицетворение твоей матери» — не преувеличение. Если бы ей и было суждено обратиться в какой-то камень, это был бы белый самоцвет. Леголас смотрит на ожерелье, сделанное для его матери и ни разу ею не надетое — вот слезы одолевают и его тоже. Но сейчас рыдать нельзя, а потому ком в горле снова проглатывается. Торин знает, как для них это важно, и сам готов растрогаться. Приобнимает Бильбо. — Битва пяти воинств многое переменила в головах каждого из нас, — Торин ставит ларчик на стол, оставляя его в распоряжение гостей, — Каждый из нас в тот день был близок к смерти. С тех пор я много о ней думаю: быть может, чаще, чем хотелось бы. Эти мысли меня к этому решению и привели. Трандуил смотрит на то, как ториновская рука обвивает талию хоббита, и поверить не может, что у гнома бывает эмпатия. Леголас вспоминает разговор с Кили и окончательно все понимает. От этого мурашки промелькивают вдоль позвоночника, заставляя дернуться: Торин знает, что переживет Бильбо в силу естественных обстоятельств, а значит, что волей-неволей ставил себя на место Трандуила хотя бы однажды. Теперь этот жест кажется еще сентиментальнее, чем он в принципе мог быть. Что останется после Бильбо? Сад? Пара деревьев? Ну, это до первого пожара или битвы. Все, что остается после смерти — воспоминания. Там всем и «жить», вот и весь «мир иной». Тогда ценность всего, что вас связывало, непомерно растет. Просить деньги за возможность сохранить частичку самого важного — страшное преступление. Они еще долго беседуют — теперь говорить стало легче и проще. Кажется, топор войны окончательно зарыт. Вино ударяет в голову. В его дурмане ненадолго забывается война. *** Трандуилу в пору готовиться к отдыху в своих покоях: с утра им нужно выдвинуться в Лихолесье. Только он не может оторвать взгляда от камней, и, сидя на краю кровати, продолжает смотреть на ожерелье, почти не моргая. Эти камни залечили старую рану. Это шпаклевка на трещину, повязка на мозоль, канифоль на скрипичный смычок. Ничего в этой поездке не могло обрадовать сильнее. Гештальт закрыт. Камни мерцают на свету. Звон переливания цепочки из руки в руку похож на ее речь. Звон камней друг о дружку — на ее смех. Многое можно отдать за то, чтобы просто встретиться — хотя бы на день, хотя бы ради прощания. Но прощания не было. Ничего не было. Был только огонь, агония, погань орков, скрежет оружия, дребезг костей и много-много слез, медленно наводнявших поле брани, стекаясь с кровью и сливаясь с воем утраты. Видеть в самоцветах свое отражение казалось недостойным и грязным занятием. Вообще ничего не должно отражаться в этих камнях — разве что, кроме лунного света, который она так любила. — Мы едем домой, любовь моя, — Трандуил сжимает ожерелье в кулак, позволяя ему не помещаться целиком и свисать. Целует священные камни. Упирается лбом в собственные руки. Думает. — Ada, я… — Леголас практически никогда не видел отца в скорби или печали, ибо Трандуил всегда старался быть для него в лучшем виде. Войти в комнату и застать папеньку с глазами на мокром месте в обнимку с бусами в планы не входило. — Да? — Трандуил поднимает голову, пугаясь резкого появления. — Прости, не хотел напугать, — Леголас закрывает за собой дверь. Трандуилу приятно, что сын делает вид, будто ничего не приметил. А с другой стороны — поговорить бы нормально, да только смелости завести разговор не хватает. В их крошечной семье не приняты сантименты. Иногда от этого больно, а иногда так проще. Как сейчас — не ясно. Сейчас вообще ничего не ясно, только сердце ноет. Быть хорошим отцом — штука очень сложная. Особенно, когда самому иной раз не с кем поговорить и некуда проплакаться. Как можно подавать хороший пример ребенку, если сам не знаешь, как нужно? Что объяснять, как разговаривать, чему учить? Самого бы кто научил. Трандуил сползает с места и медленно подходит к сыну, кладя одну руку тому на плечо, а во второй протягивая ожерелье. Леголас замирает. Думает. Сжимает украшение вместе с отцовской рукой, заключая Трандуила в объятия. Теперь замирает сам Трандуил. Он не знает, что делать в такой ситуации, но это категорически неэльфийское объятие кажется важным, и рука сама обвивает плечи сына. Их пальцы, сплетенные в удержании драгоценности, оказываются зажаты прямо между их сердец. Леголас упирается носом отцу в плечо и смотрит в стену. В голове так много всего, что ничего не происходит. Только горло передавливает от накопленного. У эльфов не особенно принято обниматься физически, и Трандуил наслаждается теплотой непривычных объятий с особым трепетом — последний раз его так обнимала она. Она бы наверняка продолжила так делать. Может, тогда в их семье хватало бы тепла и любви? Может, их холод не простудил бы лихое юношеское сердце Леголаса, подталкивая к уходу из отчего дома? То, что Леголас в итоге вернулся, очень растопило отцовское сердце и научило сразу нескольким урокам. Но неожиданным стало то, что после возвращения Леголас вновь станет ближе, почти как в детстве, когда их семья была полной и не знала бед. — Не вини себя, — Леголас не расцепляет объятий, — Ты самый лучший папа. Трандуил жмурится, но горячая слеза все равно сбегает и прожигает дорожку поверх замаскированных увечий на щеке. *** Бильбо переплетает Торину косички: корни отросли и нужно привести волосы в порядок. Торин сидит на пуфике и не находит в себе сил даже на притворную маскировочную улыбку. Ловкие пальцы снимают заколки, разбирают прядь за прядью. Волосы из-под косички вьются мелкими волнами, и когда обе наконец расплетены, по бокам от лица Торина пушатся волосы, как уши спаниэля. Бильбо это смешит и он чмокает мужа в нос: тот ненадолго усмехается и поднимает усталые глаза. — Утром очень много дел, — Торин вздыхает, — Не хочу идти спать, и тем более просыпаться. — Я посижу в приемной, а ты займись бумажками, — Бильбо расчесывает мужу волосы, — Там Бофур завтра обещал собрать отчеты по торговле, займись ими и не трать силы на общение. — Дело не в этом, — Торин бурчит. Бильбо целует в макушку. Пахнет медом. Продолжает разбирать волосы. Не упускает возможности лишний раз погладить. Сперва перезаплетает косу в честь брака, потом — в честь титула, еще одну заговаривает на защиту, а остатки волос собирает в хвост на ночь. У гномов очень толстый и густой волос, и Бильбо всегда поражало, как именно у Торина при всем при этом оставалась шелковая шевелюра. Он спал на камнях и в грязи, не мылся неделями; сражался в боях, где его за эти волосы таскали, а те все равно вились мягкой и нежной гривой, зарываться в которую было одним удовольствием. — Какой ты у меня красивый, — Бильбо встает перед мужем, оценивая симметрию косичек, и улыбается, — Я тебя люблю. — И я тебя, — Торин, все еще сидя на пуфике, притягивает хоббита к себе и заключает в объятия, упирая лоб в его грудь, — Стук твоего сердца — моя единственная причина жить. Бильбо улыбается еще шире, но теперь уже с горечью, и укрепляет объятия. Так теперь ощущался дом. — В мире много чудесных причин жить, Торин, и я уверен, что они не ограничиваются мной. Гном ничего не отвечает, продолжая вжиматься в мужа и вслушиваться в его крохотное сердечко. Его дом тоже ощущался именно так. — Когда ты уезжал в Бэг Энд за вещами, я думал вздернуться на факельном кронштейне в ближайшей шахте, но не хотел тебя расстраивать. Знал, что ты ко мне спешишь. Бильбо в ужасе сглатывает ком в горле. Он знал, что Торину дурно, и догадывался, что у того есть подозрительная тяга к смерти, но никогда еще подобные вещи не озвучивались так открыто. Сказанное заставляет зависнуть на мгновение, переварить, а потом выпустить комок мыслей, что давно роился в голове. — Торин, — Хоббит садится на колени перед мужем и кладет руки ему на щеки, — Когда после битвы я нашел тебя на льду, ничего в жизни мне не было нужно столь же сильно, как услышать твое дыхание. Когда ты неделю не приходил в себя, а эльфы разводили руками, я… — Бильбо начинает плакать, и голос его надламывается, — Я просто жил у твоей койки. Тогда даже Фили и Кили, хоть и тяжело болели, уже открыли глаза, и их не было смысла столько караулить, а ты, — Слезы мешают говорить, а накатывающий ком в горле пережал связки, и теперь удавалось лишь шептать, — Ты лежал, весь белый, и еле дышал. Вокруг тебя носились медики, но все было бестолку, и я тогда только держал тебя за руку, не отпуская, и рыдал, как ребенок, — Бильбо гладит мужа по щекам, не выпуская его лица из теплых ладоней, — Я рассказывал тебе про Шир, а потом про то, как хорошеет Эребор, а потом про то, чем заняты остальные ребята, и как твои племяшки идут на поправку. Тауриэль носилась с травами, сама еле сращивая ребра, а я все сидел у твоей койки и запрещал себе думать, что будет, если все-таки это конец. Но однажды я все равно об этом подумал, — Бильбо захлебывается слезами, и Торин ответным жестом также берет лицо мужа в свои дрожащие руки, — И понял, что сам скоро быстро помру — от тоски и от горя. Что я не согласен просыпаться в мире, где не звучит твой смех, и жить в реальности, где нет теплоты твоих рук. Я не согласен жить без тебя — вот что я понял. А потом ты на миг перестал дышать и… — Хоббит уже ничего не видит из-за слез, заливших глаза, — Я весь голос сорвал, пока кричал твое имя, надеясь, что ты услышишь меня и вернешься ко мне, — Бильбо всхлипывает, — И ты услышал, и ты вернулся, и самый страшный миг в моей жизни вдруг стал таким ярким и радостным, — Он бросается мужу в объятия, и Торин с радостью их принимает, — За твою жизнь боролось все Средиземье, и то, что ты открыл глаза, стало праздником для каждого из нас. Мы все тебя очень любим, и я тебя очень люблю. Даже не думай о смерти — ты несколько раз плевал ей в лицо. Тут, среди живых, лучше, и мы все тебя здесь хотим видеть, — Бильбо шепчет это, уткнувшись в мужнино плечо и медленно поглаживая любимого по спине. Иногда, все ж-таки, тепло принесенного в кабинет супа, нежность объятия, укрывание одеялом посреди ночи, вязание носков, догонка и наматывание шарфа перед выходом, расчесывание волос и прочее похожее не способно заменить слова. Сказав, Бильбо стало проще. Не легче, не веселее, но проще — ближе и понятнее. Как будто не только свое выпалил, но и Торину дал понять, что все то непроговоренное, стоящее за его короткими понурыми фразами, на самом деле слышится, видится и чувствуется. А Торин молчит. Глаза его полны ужаса, а сам он поник — знал же, наверняка знал, что Бильбо любит его, но ведь всегда казалось, что все близкие (и уж тем более чужие) как-то разберутся, если что. Мир продолжит стоять, Солнце продолжит вставать на востоке и садиться на западе, зимой продолжит идти снег, у птиц не отвалятся крылья, а у коней — ноги. Торин был уверен, что Бильбо разберется, как жить дальше: вернется в Хоббитон, продолжит быть наседкой для потомственной библиотеки и все со временем пройдет. Варианта, что Бильбо просто спрыгнет со смотровой вниз головой на битые камни, не вынеся горя, почему-то не рассматривалось. — Я никуда от тебя не денусь, золото мое, — Торин прижимает мужа ближе, — Я буду с тобой все то время, что мне подвластно. Бильбо это развозит в дальнейший плач. — Я просто невероятно заебался, Бильбо. Я хочу остановить весь мир лет на десять и просто поспать, погулять по лугам, посмотреть на птиц, а не все вот это вот, — Торин машет рукой, имея в виду Эребор, — Я даже тебе не могу дать того, что ты заслуживаешь: ты носишься со мной нянькой, а я все равно уставший. Я знаю, что тебя это гнетет, сколько бы ты ни отрицал. Ты хотел счастливого брака, а не решать мои проблемы. Бильбо не расцепляет объятий, потому что не готов заглянуть мужу в глаза. У хоббитов плохо с умением врать. Обделило. — Меня это вовсе не гнетет! За меня не стоит беспокоиться — лишь бы тебе было лучше. Торин вздыхает. Он вообще не уверен, что может что-то, кроме вздохов. Он хотел быть для Бильбо лучшим вариантом. Делать его жизнь радостнее, веселее, счастливее. Наполнять его непродолжительную хоббичью жизнь яркой краской, сладким запахом, красивым вечером, вкусной едой, завораживающими ландшафтами и несметными богатствами. У Торина еще до рождения Бильбо в жизни столько всего случилось, что на две жизни хватит. И наверняка еще многое произойдет после того, как Бильбо не станет. А Бильбо? А он всю свою жизнь Торину отдаст. И что это за жизнь? Пока что в ней только лишения и боль. И недовольная ториновская рожа. И все вот это — в ответ и благодарность на Бильбо, который ложка меда, луч солнца, самая сладкая ягода с куста, теплый суп зимним вечером, прекрасная книга и много чего еще прекрасного, только сразу и единым целым, и все равно лучше в тысячу раз. Лучше, чем само понятие «лучшего», какое могло обработать сознание Торина. Гном расцепляет объятия, чтобы встать и принести обоим попить: Бильбо нужно запить слезы, а Торину — смыть очередной ком в горле. Попытка встать с пуфика оборачивается простреливающей болью в ступне, которая швыряет судорогой во всю ногу. Желание принципиально устоять превращается в падение. Бильбо ловит мужа на полпути, подныривая ему под руки и позволяя на себя опереться. Торин переваливается на край кровати, хватаясь за вытянутую ногу, а ступня стреляет только хуже. Рана давно зажила, да мелочь костей не срослась, как следует — еще бы ей срастись нормально после того, как огромное лезвие разрезало ногу от пальца до пятки вдоль пополам, а Торин после этого умудрился походить и перемешать каждый суставчик. То, что пятку после этого не ампутировали, вообще было чудом, так что боль, хромота и невозможность сгибать пальцы — пустяк. Впрочем, этот пустяк умудрялся оказываться унизительным. — Душа моя, тебе нужна трость, не упрямься, — Бильбо садится рядом, искренне переживая. — Чтобы все видели мою слабость? — Так ты все равно хромаешь, так хоть ногу не станешь нагружать, ну? Не дело это. К тому же, ты же не по пьяни в канаве ее продырявил, а чуть не сложив голову за свою родину — никто не будет о тебе думать хуже из-за трости. — Я — король, мне нельзя. — Золото, королем тебя делает не отсутствие увечий, а то, что ты, понимая их риски, все равно устремился в бой, — Бильбо причитает, — Сильно? — Кивает на ногу. — Средне, — Торин морщится, — Бывало хуже. Хоббит обнимает мужа за плечи и целует в щеку, будто этот поцелуй способен исцелить. Известно, что нет, но и иного в арсенале не имеется. Впрочем, Торин бы поспорил: по его версии событий, его спасла не эльфийская медицина, а хоббичья любовь. *** Кили забегает в комнату к брату ни свет, ни заря, зная, что тот уже проснулся. — Что-то случилось? — Фили отрывается от чтения. — Нет, все прекрасно, выдал эльфам коней, они уезжают. С Леголасом поговорили вполне сносно, — Кили закрывает дверь. — А чего тогда? — Торин хочет меня прибить и тщательно это скрывает, — Кили нервно перебирает плащ, — Я попросился в отставку, а он меня прогнал! — Мне с ним поговорить? — Фили флегматично перелистывает страницы книги. — Я исключительно проматериться забежал, — Гном вертится на одном месте, будто стоит на горячих углях, — Потом жене за травами пойду в горы. Фили начинает безудержно ржать. Это уже традиция — Тауриэль не выносила никакой ругани при ней. Ругательства — единственная гномья скрепа, которую она так и не приняла, а Кили эта скрепа очень нравилась, потому что ну а как не послать нахуй, если кому-то нахуй сходить жизненно необходимо? — Валяй. — Сука, блять, пиздец нахуй, я так больше не могу жить, меня остопиздили эти стрельцы, — Переходит на Кхуздул, — Сам, блять, страдает, и другие тоже страдай, ну просто охуеть не встать, я просил эту армию ебучую?! — Руками машет, — Нет, не просил, но что ты, я ж еблан, я ж без чина не проживу! Залупу тебе на воротник, любимый племянник, а не нормальная жизнь, ебись, как хочешь! И сидит косы хуем мне плетет, что я отличный работничек — да я там не пришей пизде рукав, это даже контуженным понятно! Не дай Дурин не отпустит, я клянусь, я в самоволку въебу, только чтобы не видеть всего этого свистоблядства! Фили ржет. Матерящийся младший брат — это всегда смешно, особенно, если представить его совсем ребенком. От хохота болит живот. — Ну и ситуация, — Еле говорит сквозь смех. — Смешно тебе?! А мне вот нихуя не смешно! Фили ничего не отвечает, потому что не находит в себе сил остановить смех. Кили это выбешивает, и потому он выдвигает стул из-за рабочего стола, вытаскивает свечки из канделябра и уходит, распахнув дверь настежь. — Э! Дверь! В коридоре раздается мстительный смех. Фили вынужден встать с кровати, привести покои в порядок и подумать о том, как помочь брату в этой печальной ситуации. *** Тауриэль ведет травник, подписывая собранное в горах изящной каллиграфией. Размашистый почерк украшает страницы, как резьба, пока эльфийка задумчиво вглядывается в листочек мальвы. Розовые крапинки симпатично вытекают одна в другую, создавая причудливые узоры. На эльфийском особенно теперь не поговорить — Кили учит, конечно, но полноценного разговора ему еще долго не поддержать, — так что остается писать свои дневники да травники о местной флоре. Кили входит в покои, попутно стягивая с себя сапоги. — Любовь моя, я дома, — Гном подходит к рабочему столу жены, — Все по вашему заказу, Моя Госпожа, — Саркастично реверансит и ставит на стол корзину с травами. — Благодарю тебя, — Тауриэль лезет в корзину, забирая ее на колени, — Ты же мой хороший, правда ни одной травинки не упустил, — Эльфийка целует мужа в щечку, пока тот опускает голову, чтоб посмотреть в корзину на результаты своего ползания раком четыре с половиной часа. Кили краснеет и кокетливо улыбается, вертясь на месте, как ребенок, и занеся руки за спину. — Я как козел по этой горе бегал, там такая красотень! Встретил бардовских ребятишек — мелкая уже выше меня, ты представь! Они тоже всякое горное собирали, целебное, — Кили с большим энтузиазмом машет руками, пока рассказывает. Тауриэль перебирает травы и мило шевелит ухом, реагируя на мужнины возгласы. Ей безумно нравилось, какой он у нее энергичный и эмоциональный. — Кстати, я на днях к Торину заходил насчет отставки, — Кили продолжает извиваться около рабочего места любимой, — И, кажется, он меня никуда не отпускает. Я вот сегодня вместо военного совещания в горы ушел, а потом прошел мимо его кабинета демонстративно, и он меня видел, причем с корзинкой, и ничего мне не сказал. Мне кажется, он издевается. Я не могу рисковать безопасностью государства в угоду себе, и если он меня сам не турнет в ближайшее время, придется работать, — Гном прыгает на кровать звездочкой лицом вниз, — А я хочу быть пастухом! — Полно, — Тауриэль откладывает цветы и садится на кровать. Кили тут же переползает к ней на колени и ложится поудобнее, — Я не думаю, что много смысла говорить об этом с Королем. Возможно, стоит снова поговорить с мамой или с Бильбо. Мне не составило бы труда поднять этот вопрос с ними, впрочем хорошо это выглядеть не будет, ибо ближайший кандидат на должность — я. Поэтому, увы, говорить придется тебе, — Эльфийка нагибается к мужу и целует его в лоб. — Мда, — Кили смотрит жене в глаза, не зная, что ответить. Тауриэль смотрит в ответ и улыбается. Любуется, как котенком. — Такой ты у меня красивый, — Эльфийка проводит пальцем по горбинке носа мужа, — Все в тебе прекрасно, знаешь ты это? — Целует, — Спасибо за травы. Делаешь меня счастливее. У Кили возникает ощущение, что Тауриэль что-то известно о его разговоре с Леголасом, но доказать этого он не может. Не то чтобы жена никогда не была добра и ласкова — она всегда именно такова и больше никакова, но столько лести через запятую от нее услышать в рандомный вторник было сомнительно. Впрочем, Кили все равно загорается: эти слова именно сейчас были очень важны. Жене его это неведомо даже насколько сильно, даже подслушай она еще пять разговоров с Леголасом, ибо сам Кили никогда не рассказывал ей о своих переживаниях. А было их с лихвой. Гном приподнимается, садясь на кровати и подныривания Тауриэль под руку. — Правда? — Самый красивый, — Тянет в поцелуй, убирая мужу волосы за ухо и скользя пальцем по его шее прямо под рубаху, — Люблю тебя. — И я тебя люблю, — Кили с удовольствием поддается в поцелуй, впутывая пальцы в рыжую копну. Тауриэль спускается с поцелуями на шею, попутно стягивая с гнома одежду слой за слоем. Кили укрепляет объятия и углубляет поцелуй. Их дыхания учащаются, а языки сплетаются — за три года брака они совершенно друг от друга не устали, и от каждого поцелуя робели, как подростки. Кили игриво прикусывает жене губу — Тауриэль только улыбается и кусается в ответ, заваливая гнома на кровать. Тот раздается полусмешком-полумычанием, полным задора и наслаждения. Бильбо и Торин проходят мимо их покоев, и Торин прикрывает им дверь, по-доброму усмехаясь. — Вот молодежь, одно только на уме, — Король вздыхает, — Нет чтобы работать, вот ты скажи? Бильбо только еле сдерживает смех, нарочито этого не скрывая, и одергивает на себе сюртучок, мол, не понимает, о чем речь. — Что смешного? — Не, — Еле не ржет, — Вообще ничего. — Ну-ка? — Становится прямо перед мужем. — Да ничего, говорю же, — Бильбо продолжает идти, хватая любимого за руку и уводя за собой, — И тем более ничего, если не вспоминать наш с тобой прошлый обед, прошлый вечер, это утро и… — Так! — Торин быстро наверстывает шаг и прижимает мужа к себе, продолжая идти по коридору, — Тихо. И мы тоже своего рода молодежь. А этот у меня еще получит! — Отпусти его со службы, ну не надо это пацану, — Хоббит вздыхает, кивая на дверь, — Он и так в поход ходил, в битве сражался, дай ты ему дитём побыть. У него вон, весна. — Сачковать перестанет — отпущу. *** Фили казалось, что если он еще хотя бы час просидит с переинвентаризацией пехоты, он сойдет с ума. Вокруг него лежали горы бумаг, которые он пытался сортировать по связкам, но все уже настолько перемешалось, что даже приблизительно не было ясно, что к чему. Весь вчерашний день он проводил опись брони, теперь настал черед мечей. Но, конечно, позже нашлось еще брони, пока разбиралось оружие — пришлось вернуться к старой описи. За это время новая по оружию стала неактуальна, потому что доставили свежую партию. В итоге таблицу пришлось переделывать. А сюда еще не входят щиты, копья и мелкий инвентарь типа лопат. И благо, что инвентаризацией стрельцов должен заниматься Кили (он же занимается, да?) Фили откладывает таблицу с мечами и принимается перебирать старое оружие на предмет брака и замены из новой партии. Тяжело вздыхает. Чешет затылок. Периодически матерится. — Как продвигаются дела? — Дис входит на склад, поспешно прикрывая за собой дверь. — Продвигаются, — Фили не оборачивается, пытаясь осмотреть меч на сколы. — Торин утвердил бюджет на этот год. Верстала все, что было в моих силах, но Кили остается без единой монеты на улучшение своих, — Дис садится на лавочку и нагло отпивает пива из кружки сына, — Однажды мне доведется отделить материнское от своей работы в казначействе. — Кили хочет в отставку, — Фили флегматично перебирает мечи. — Да, я говорила на этот счет уже со всеми, с кем можно. Главное, чтобы этот разговор не дошел до самих стрельцов: коль братец отставку не подпишет, а те уже будут знать про свое командование такие подробности, уважать Кили перестанут окончательно. — С одной стороны, это плохо репутационно. А с другой — я прекрасно его понимаю. Мне лишь бы ему было хорошо — он у нас и так натерпелся, — Фили хмурится и вздыхает, — Вся его жизнь — одна большая борьба. Последние годы — одна сплошная битва. Ясное дело, что он больше не хочет заниматься военщиной. Тем более, у него жена… Так что даже если Торин не подпишет отставки, он просто уйдет в самоволку, и дело с концом. Дис смотрит на сосредоточенное лицо сына, ответственного и серьезного, и к собственному удивлению не испытывает за него радости. Материнское сердце подсказывало и знало все наперед. — Ты сам-то рад своей должности, или чего иного хочешь? Фили замирает, пораженный этим вопросом. Смотрит на меч. В голове — пустота. Редок час, когда ни одной мысли не мелькает, но сейчас, как отрезало. — Ну, я в этой жизни ничего, кроме как воевать, и не умею толком, так что мне ли жаловаться? К тому же, я наследник, и мне надо быть готовым. — Ты прав, но ты сам не свой, — Дис вздыхает, — С братом времени не проводишь, а смеха я твоего не слышала со дня, как отправила в этот поход. — Я просто повзрослел, мам, — Фили наконец поворачивается и улыбается, — Ушло легкомыслие, жизнь научила быть мудрее. Материнское сердце этот ответ не устраивал. — Ты же знаешь, что для меня ты навсегда останешься моим ребенком? Маленьким ребенком? — Знаю, — Бросает дела и подходит к матери, обнимая ее за плечи, — Стараюсь видеть в этом плюсы. Дис устало улыбается. Как бы ее ни грели родные стены, преследовавшие ее воспоминаниями с раннего детства и наконец-то возвращенные, переживание за сыновей ее не оставляло: рожденные в кочевническую жизнь и привыкшие к свободе, дети ее в этих стенах только чахли. Для них Эребор уже успел стать элементом фольклора, хоть и почитаемого, но все еще не имевшего ничего общего с их реальностью до совсем недавних пор. Восторг и приятное чувство возвращения на историческую родину сменилось чувством несоответствия и приступами ПТСР. В этом не было ничьей вины. Так просто сложилась жизнь: жестоко и неописуемо несправедливо. Впрочем, спасибо, что вообще сложилась. — Фили, — Дис чуть сжимает детские плечи, — Если бы я только могла всем вам помочь… Ты скажи, если я могу что-то для тебя сделать, идет? Фили тянется за кружкой, отпивает пива и отдает ее матери. — Мам, не беспокойся за меня. Если уж и волноваться, то это все было впору раньше, а сейчас мне ничего не угрожает. Ну, помимо сезонной хандры. Разберусь. — Ты шрам мажь главное, а то болеть будет, — Дис запивает ком в горле. *** Бильбо топает довольный после встречи с роханскими дипломатами в свой кабинет, чтоб черкануть письмецо в Гондор. Попутно забивает трубку. Надо будет в обозримой перспективе смотаться в Ривенделл и, раз на то пошло, до Шира доехать. Если там хорошенько договориться, то у Эребора будут идеальные отношения со всеми, кроме Мордора (кому не насрать на Мордор? Он все равно в изоляции). В общем, дела у Бильбо обстоят просто клубнично: иной раз хоббит себя благодарил за то, что подписал тогда контракт. Вот не подписал бы и сидел бы дома, тыкву выращивал, а из всех дел было бы «быть потомком знати». А так вон сколько интересностей: и международные отношения, и участие во внутреннем законотворчестве, и иностранные языки в практике с носителями, и военные действия… Да чтоб все так жили! Бильбо шлепает папку на стол и принимается рыться в ее содержимом. Письма, обращения, заявления, прошения, бла-бла-бла и — вот оно, родненькое — письмо из Гондора с подтверждением сотрудничества. Туда будем завозить оружие и драгметаллы, оттуда — поней, ткани, травы, скот. Все-таки иногда с людьми приятнее иметь дело, чем может показаться! Еще и рохановцам драгоценных камней втюхал — просто песня. Надо будет дождаться решения короля, повезет — будут у себя эреборовскую ювелирку за проценты продавать. Кинуть вроде бы не должны: по мнению Бильбо, ребята приличные. Бильбо чуть ли не ножками болтает, пока пишет необходимые письма и раскуривает трубку. — Я смотрю, дела у тебя кипят, — Балин заглядывает в кабинет, удивляясь хоббичьей продуктивности с первого взгляда: небольшой столик завален кипами подшитых папочек. — Не жалуюсь, — Бильбо улыбается, пока ставит размашистую подпись, затягиваясь, и наконец поднимает глаза, — Ты чего-то хотел, или повидаться? — Выпускает дым. — Поискать вдохновения. Бэггинс делает сложное лицо, отражающее непонимание, и откладывает письмо. — В-вдохновения? Это как? Балин вздыхает. — Пробьется и в твоих волосах седина — поймешь меня. — Да как будто бы уже? — Хоббит улыбается, — С вами и не поседеть? Балин вздыхает драматичнее. — В родных стенах нет почти ничего родного. Мне кажется, ты должен меня понять, что это такое, — Гном перебирает бороду, — Король свою работу тихо ненавидит, изнывая увечьями, а наследники явно не рады новой жизни, — Садится напротив, — А ты, Бильбо, как и прежде вселяешь в меня надежду. Когда я смотрю на твою работу, мне хочется верить, что нашу многострадальную родину ждет хотя бы сколько-то светлое завтра. Хоть кому-то есть дело до реставрации этой горы, понимаешь? — Балин горько улыбается, — Гэндальф всегда знал, что в тебе кроется спасение Эребора, причем в смыслах куда более тонких и крупных, чем мы все изначально предполагали. — Ребят, ну мы с таким настроем вообще каши не сварим, — Бильбо улыбается, продолжая курить, — Не так все плохо и печально. Вернее, я понимаю, отчего тебе на душе неспокойно, но давайте не поддаваться меланхолии моего любимого супруга. Он у нас всегда был товарищ драматичный, да? — Бильбо многозначительно поднимает бровь, распаляя трубку, — Нормально все будет, у Эребора занебесные показатели. Если мы с Дис к следующей зиме все сделаем правильно в смысле бюджета и инвестиций, то станем первой экономикой Средиземья! Балин только по-старчески-снисходительно усмехается. — Позитивные вы ребята — хоббиты. Интересно, это культура ваша? Или травка? — Балин кивает на трубку. Бильбо задумывается, осматривая свои залежи корреспонденции, и делает затяг. — Травка. Гном смеется: Бильбо для него был кем-то средним между другом и талисманом на удачу. Просто завидеть гнедую макушку в течение дня то там, то сям, уже облегчало моральное состояние. Еще с похода рефлекс остался: Бильбо всех спасет и обхитрит, Бильбо решит проблему; видишь Бильбо — дело в шляпе. Хоббит ходил веселым бодрым шагом, почти рысцой, не вешал носа, чуть улыбался, иногда посвистывал — давно в Эреборе не демонстрировалось столь ярких признаков любви к жизни. Вот и теперь он, от души расписывавшийся в очередном соглашении, вселял особый вид надежды. Балин выходит из кабинета, бурча под нос, что тоже скоро курить начнет. Бильбо откидывается в кресле. Он, конечно, переживал за всех и понимал, что многим тут несладко приходится, но ему искренне нравился Эребор. Когда Бильбо вернулся в Бэг Энд за вещами, нора ощутилась тюрьмой. Некогда родные стены вдруг показались чужими и холодными. Бильбо переживал, что тепло и ностальгия заставят его сомневаться в своем выборе: милые сердцу книги, убранство, кухонная утварь должны были надавить на жалость и заключить в жаркие долгожданные домашние объятия. Тут он любил читать, да книги все в пыли. Тут — готовить, только оставленная на два года еда сгнила. Тут был его сад, теперь уже поросший крапивой да одуванчиками. От прежнего Бильбо ничего не осталось, от его жизни — тоже. Головой он был там, в сражениях и походах, на войне. Там, где лилась кровь и летели головы. Где каждую секунду адреналин бил в мозг, а сердце колотилось, как в последний раз. Теперь Бильбо занимается международными отношениями. Все это — тоже своего рода битва, война. Не буквально, но лихой голове хватало, чтобы держаться в тонусе. В конце концов, не просто так шахматы — тоже спорт. Бэггинс затягивается и продолжает клепать письма. Лучшая работа, которую он мог найти. Еще и регалий навешивают — словом, грех жаловаться. *** Дис уничтожает очередное чучело. Солома невероятно тупила мечи, но что поделать — держать форму хотелось. Экономика экономикой, а мечом владеть — это не только хобби, но и долг перед отечеством. Лезвие впивается в соломенную болванку снова и снова. Дис рычит, вонзая меч в мешок, будто перед ней минимум Азог, пока пот струится по лицу и собирается в косичке на подбородке. Руки жгло от продолжительных упражнений, а пальцы становились ватными, но останавливаться гномка не собиралась. Дис редко останавливала боль, а еще чаще боль приносила ей своего рода удовольствие. Каждый удар — это контроль. Контроль себя, своего тела, самого удара, клинка. Бить чучело несказанно легко: ты знаешь, куда будешь резать, и меч точно разрежет. Никаких сюрпризов, никаких новостей, только тупое повторение, пока плечо не застреляет. Торин заходит на арену, обломившийся удовольствием позаниматься в тиши и одиночестве, пока нога в судороге не вывернется или спина не треснет. Семейное. — Воды дать? — Обойдусь, — Дис утирает пот со лба, — Я ухожу уже, оставайся, — Знает брата, как облупленного. Торин осматривает двадцать разбитых в клочья чучел и диву дается. — Ну ты зверюга, — Пинает растерзанный мешок, слетевший с болванки, — Мне известно, что пощада не про тебя, но ты хотя бы себя пожалей, — Торин берет руки сестры и видит разбитые костяшки, — Это не дело. Дис смотрит в глаза и молчит немного, надеясь, что брат сам поймет. — Хочу знать, что, не приведи случай, хотя бы теперь смогу защитить всех, — Гномка выдергивает руку из братской хватки и отходит дальше махать мечом. Торин знал, что одолевало сестринскую голову все это время, но не знал, что с этим делать. Больно было за нее неописуемо, да толком не помочь. — Дис, в этом нет твоей вины! — Торин пытается перекричать лязг и грохот, сопровождаемый рыками. Дис не реагирует. — Дис! — Торин подходит ближе и чуть не получает локтем в нос. — Ну? — Гномка психует из-за отвлечения и кидает меч на пол. Торин подходит ближе и берет сестру за плечи. Взгляд его мрачнеет и тяжелеет — Дис с детства не любила его вот это вот. Вот это что-то нечитаемое, после чего включался режим бати с лекциями на сто часов. — Это я должен защищать, — Улыбается, — Я старший, — Говорит не без иронии, отсылаясь к детству, когда быть старше что-то значило. — Тебе самому нужна защита, — Дис снова утирает пот, — А я обойдусь. Торин внимательно рассматривает сестринское лицо. До сих пор не верилось, что она из крошечного дитя, за которым глаз да глаз, превратилась во взрослую женщину с двумя детьми, морщинами вдоль лба и россыпью проседи по всей голове. Дис начала седеть раньше. — Я знаю, что ты себя винишь, — Торин вздыхает, — И знаю, что не прекратишь, но ни в чем нет твоей вины. Гномка смотрит брату в глаза, и чем дольше смотрит, тем сильнее хочет плакать. А потом Торин обнимает, и Дис начинает рыдать. Ее прорывает — с похорон мужа не рыдала, а теперь на ровном месте размазало. Даже стыдно становится, но остановиться уже никак. — Бильбо меня научил, что плакать — это хорошо, — Торин гладит сестру по волосам, — Не могу не согласиться, помогает. Это и выговариваться. — А что мне выговариваться? — Отлипает, чтобы продолжать смотреть брату в лицо, — Что я совсем ребенком должна была бежать со своим народом прочь из родного дома, спасаясь от пламени дракона, а потом выяснять, что мама погибла в огне самой жуткой смертью, и у нее даже могилы не будет?! — Дис практически кричит, хрипя сквозь ком в горле, — Что моего деда обезглавили, а отец пропал? Что целый век — больше, чем нам тогда было — мы прожили в надежде его найти, чтобы в конце концов он погиб в день, как он был найден живым?! Что на моей свадьбе из всей моей родни был ты один, ибо никого у меня больше не осталось?! — Гномка ревет, как зверь, и уже трудно разобрать, что она говорит, — Что дети мои родились в изгнании и не знали родины?! Что мужа моего убили эти ебанные орки?! Что у меня остались только дети и брат, которых я нахуй чуть не потеряла в один день?! — Одной рукой впивается брату в плечо, а второй машет, как секирой, и лицо ее перекошено то ли ужасом, то ли праведным гневом, — Которые лежали в лужах крови на койках, едва дыша, пока я ехала навстречу, не зная, успею ли?! Я каждый ебучий день думала, что это конец мне и моей семье! Что останусь я одна в этих сраных холодных стенах, пока не рехнусь окончательно и не вздернусь тут где-нибудь! Я беспомощна перед этой жизнью, совершенно и всецело нахуй беспомощна, и нет в моем существовании ничего кроме боли и смерти! — Дис бросается брату на шею, зажимая в самых крепких объятиях, — Я не способна защитить ничего, что мне дорого, я просто смотрю на то, как рушится моя жизнь! Сейчас все многим лучше, но кошмары сводят меня с ума — в них мне приносят весть о вашей гибели в Синие Горы, и оттуда я мчу до Эребора в ужасе, чтобы потом прийти в пустые холодные стены и рыдать на ваших могилах, — Дис захлебывается слезами, — На твоей могиле, Торин! На могиле моих детей! Которые чудом выжили, чтобы встретиться с несчастным волочением, что не делает им лучше! И я опять ни на что не влияю, и я опять, как дура последняя, кидаю эти монетки направо и налево, бюджеты клепаю — да какой в пизду толк от этих бумажек, если все в любой момент может сгореть?! Я заебалась! Я заебалась ничего не знать, не мочь ничего контролировать, а только то ли подсказывать, то ли куковать до следующих хуевых новостей! Торин обнимает сестру, прекрасно зная ее боль — у него у самого болело там же. — Ты всегда была мудрее и смелее меня, — Торин целует сестру в висок, — А еще куда сильнее. Во всех смыслах. Я безмерно тобою горжусь. И тем, как ты управляла в Синих Горах, пока мы были в разъездах да в походе. И тем, как ты теперь помогаешь Эребору процветать, — Утирает Дис слезы большими пальцами, держа ее распаленное красное лицо, — Мы живы и теперь у нас все хорошо. А ты здесь, с нами, дома, и мы больше никогда не разлучимся, — Целует в лоб, — Нам нужно всем вместе пойти на рыбалку или вроде того. Вспомнить, что мы семья, а не король и свита. Бильбо прав насчет гномов — мы редко говорим что-то важное, и потому спасибо, что высказалась, — Снова прижимает к себе, — Я… Я люблю тебя, и мальчишки тоже тебя любят. Тебя вообще все любят, — Торин улыбается. Дис немного успокаивается, уткнувшись носом в братскую шевелюру. Сердце ее колотится, а в мыслях — ком самых страшных воспоминаний. — Ты же сюда тоже страдать пришел? — Гномка шепчет, — Ты же любишь изводить себя этими тренировками, так ведь? Дис не видит, но знает, что брат нахмурился. — Пойдем отсюда, — Торин отлипает от сестры и берет ее за руку, — Пойдем выпьем чаю да поговорим про глупости, как в детстве. *** Кили бежит на мать и Фили вверх по горной тропе с распростертыми руками, радостно повизгивая, но выглядит это все скорее угрожающе. — Подписал! Я — вольная птица! Слава Дурину! — Кили сгребает семейство в объятие и машет бумажкой, — Я буду делать детям игрушки и возить их в Дейл, я буду пасти коз, я наконец-то прогуляюсь по Лихолесью, я… — Отставник задыхается от счастья (и пробежки, но остальным это знать не обязательно). — Поздравляю! — Дис обнимает сына, — Счастье — штука хрупкая, и за него следует бороться, — Сияет самой искренней материнской улыбкой. Фили смотрит на брата с радостью. Он всегда переживал за мелкого, порою даже больше, чем нужно. Видеть его светящиеся глаза — лучший подарок. Впрочем, часть Фили все еще саморазъедалась. Сложно было жить с тем уровнем ответственности, что легла на его юные плечи: и наследник, и возвращающий родину воин, и старший брат. Наверное, Фили тоже хотел бы пасти скот на склонах одинокой горы. «Наверное», потому что, по правде говоря, Фили вообще не знал, чего он хотел. Он не знал, что он чувствовал, о чем мечтал, что нравилось. Он ни в кого не влюблялся, ему никто не был нужен. Фили не знал, какой у него любимый цвет, любимое блюдо и любимая песня — ему просто нравилось все то, что нравилось и Кили. Фили не знал, кто он, если не брат, сын, наследник и племянник. Но хотя бы для этих четырех категорий он старался, как только мог, и получалось у него прелестно — как минимум по отзывам тех, для кого старался. Сейчас он должен испытывать радость за брата — ее он и испытывает. Потом он должен будет взять на себя часть килиной работы — так он и поступит. Далее следует поблагодарить Торина за милосердие — будет сделано. Ну и напоследок подарить Кили долото с потешной гравировкой их личных междусобойных шуток, дабы игрушки выходили краше — так тому и быть. Фили обнимает брата, желая однажды испытать ту же радость, что и он. У Кили блестят глаза и челка у него очень забавно подлетает на ветру. Вроде мужик мужиком, а все равно воробушек. Ну, или Фили так казалось. — Козловедение уже выучил, пастушок? — Треплет Кили по волосам. — Про тебя учебников еще не писали, — Треплет в ответ, — Разберусь по ходу дела. После всего минулого это меня беспокоит в наименьшей степени. Чернявая макушка скрывается за поворотом серпантина. Фили и Дис переглядываются, продолжая прогулку. — Хоть кому-то в этом королевстве стало лучше, — Фили делает последний рывок под горку и вышагивает на небольшую равнинку, — Братец уже месяц ни разу не попытался свести меня с ума разговорами о бессмертности эльфов — со дня, как тот поговорил с Леголасом. Уж не знаю, о чем, но это точно ты подстроила — нутром чую. Дис смеется, поднимаясь к сыну, и трясет головой. — Ты весь в отца, — Улыбается, — Мастер проницательности. — Почему Леголас? С чего ты взяла, что это вдруг поможет? Дис подходит ближе к обрыву, уперев руки в боки, и любуется неописуемым пейзажем своих владений: горные хребты сплетались в единую цепь, и макушки их ласкало заходящее солнце. За перешейком виднелся стройный лес, густой и все еще зеленый, несмотря на приближающуюся зиму. Она помнит эти места еще ребенком, крошечным и беззаботным, когда вся жизнь казалась увлекательной. Эти места помнят ее мать: они часто ходили тут вместе, собирая шишки и камушки. Казалось, что в эхе этих камней все еще слышна ее колыбельная. — Страшна не смерть, а неизведанность. Каждому из нас нужно опереться на что-то вечное в этом мире, чтобы не бояться вечности в мире ином. Фили кивает, делая вид, что понял, о чем речь. *** Когда Тауриэль видит листок в мужниных руках, ей наперед становится ясно, о чем там, а потому она вскакивает с дивана и обвивает Кили руками, приподнимая его в воздухе. — Наконец-то у нас есть время друг на друга, — Эльфийка упирается своим носом в гномий. — И тебе придется чаще смотреть на мою страшную рожу, — Кили как бы кривляется, но жена его вдруг обретает совершенно серьезный вид. Карие глазки мельтешат в полном непонимании. Она ставит гнома на пол, кладет ладони на щетинистые щеки и смотрит прямо в глаза самым нежным, но притом озадаченно-волнительным взглядом. Переживания Кили утомляли своей цикличностью, но безграничная любовь побеждала, помогая поддерживать и повторять правду вновь и вновь. — Кили, ты — самое прекрасное существо, что судьба благоволила мне повстречать во всем Средиземье, — Чмокает в нос, — И уж тем более ты краше всех гномов, что знает история. — Но по гномьим понятиям… — А я не гном, — Припечатывает поцелуй к губам, перебивая, — И не гномам делить с тобой ложе, не так ли? С чего нас должно волновать их мнение? — Тауриэль заглядывает в глаза, и нет ничего убедительнее, чем ее переглядки. Кили вдруг осознает это. Ему подобное неоднократно говорили, и он неоднократно это понимал — все-таки, не умственно отсталый (тут Торин бы поспорил, впрочем). Но именно в эту минуту предлагаемый взгляд на вещи щелкает в нужном месте и наконец-то встает в голову, как подобает: а ведь действительно, чего он переживает? Какое ему есть дело? Сперва хотелось выглядеть мужественнее для похода — так поход позади, и Кили если не больше всех, то больше многих доказал себя в этом непростом пути. Потом с бородой жилось бы проще для армии — так Кили больше не там. Прочие гномы больше не шутили — как тут пошутишь над национальным героем и одним из наследников престола? А Тауриэль его полюбила немытым, в траве, паутине и одних портках. Потерянным посреди каменной клети без будущего и гроша за душой. Уж теперь, как минимум мытого, причесанного и пахнущего свежесобранными травами, а как максимум принца Эребора, не любить было нельзя. Хоть Тауриэль и обожала своего грозного мужа-воина без остатка, наиболее привлекательными чертами в нем были те, что роднили его с котенком. Оттого старание Кили походить на лютого волка всегда потешали — ему это внешне хоть и шло, но внутренне совершенно с ним не соотносилось. — Ты вроде бы сказала, как обычно, но я прям понял, — Кили заулыбался, — Я клянусь, я наконец-то понял! — Вот и славно, — Улыбается. — Нет, я прям понял, — Кили скидывает с себя тяжелую кожаную куртку и вныривает в домашний халат эльфийского покроя, что Тауриэль сама сшила специально для него, — Я же так тоже могу, — Раскидывает руки, показывая одежду, — И я не должен никому ничего обратного! — Тебе идет, — Тауриэль улыбается, — На талии хорошо сидит. Кили смотрит на жену и улыбается. Кажется, теперь эта улыбка совершенно не дежурная, а самая настоящая, полная искренней радости и задора. Гном поднимает указательный палец, прося таким образом подождать, и ныряет в дверной проем умывальной. Тауриэль не знает, что ее ждет по итогу, но шелест воды и лязг железяк звучат интригующе и наводят на мысли. Ожидание решается провести, сидя на подлокотнике дивана. Три года приходилось объяснять несчастному, что все с ним в порядке, и три года это было по большей части безрезультатно. В этом смысле Кили очень в мать, в дядю — в их крови, знатные и с отвратительной самооценкой. Даже Бильбо пару раз это отмечал, когда выдавалось поговорить с Тауриэль: у них проблема была настолько похожая, что хоть стой, хоть падай, хоть начинай молиться. Гномы и так упрямые, так еще и Дурины — вот вбили себе в голову, что не пригодны ни на что, и ходят с ума сходят с понедельника по пятницу с девяти утра до шести вечера. И сколько их ни хвали, сколько ни люби, все равно вешаются. Тауриэль надеялась, что ее мольбы услышаны, и Кили вешаться перестанет раз и навсегда. Невыносимо смотреть, как родная и любимая душа презирает в себе все, пока ты самозабвенно любишь с головы до пят: ненароком начинаешь думать, что ошибся в выборе и проглядел, раз все так плохо. Все б отдать, только дать посмотреть несчастному на себя твоими глазами, чтобы сразу вся дурь в башке пропала — да нельзя так, увы. Кили высовывает моську из-за дверного косяка, а моська… Бритая. Тауриэль то ли от шока, то ли со смеху (сама не до конца разобралась) падает с подлокотника назад, на диван, и все силы прикладывает, чтобы и без того ужасное начало ее реакции не загнало муженька с концами. — Если что, это меня от неожиданности так, — Эльфийка еле разбирается и встает на ноги, — Просто правда последнее, о чем я могла подумать, — Проводит по идеально выбритой щеке большим пальцем, — Тебе очень красиво, — Осекается, — но тебе всяко красиво! — Я решил, что щетина эта ни два, ни полтора, а так хоть тебе больше нравится. — Ты мне всяким мил, знаешь ведь? — А все ж-таки улыбаешься и щеки-то мне трешь! — Кили смеется, — Знаю я, что так приятнее тебе, так что теперь так будет. Гномы все равно ржать надо мной будут меньше, чем мы вместе жить — переживу. Тауриэль только кокетливо закатывает глаза и садится на диван, чтобы удобнее было утянуть ненаглядного в невероятно смакующий поцелуй. *** Торин лежит у Бильбо на груди и не может уснуть. Хоббит читает отчет по добыче драгметаллов за минувший квартал и спать не собирается. — Добычу золота нужно сократить, — Бильбо зевает, — Тонна в месяц — слишком много, у нас хранилище не бездонное, — Бегает глазами по бумажке, — А с медью вообще беда какая-то, залежи что ли истощились? Гном продолжает сопеть. — Надо разработать пару новых шахт поглубже, только сперва встретиться с архитекторами, чтоб наверняка понима-ать, где можно копать, а где гора посыпется, — Перелистывает, — Рубинов надо бы, изумрудов, — Продолжает читать по диагонали, — А еще мы как-то совсем перестали уделять внимание кристаллам и прочим не драгоценным камня-ям — как думаешь, стоит ли нарастить там добычу? Мне кажется, на экспорт хорошо пойдет… Особенно людям в украшения — хоббиты цацок как-то не носят, а люди вот вполне, и еще живут мало, так что оборот будет хороший, что думаешь? Торин молчит какое-то время прежде, чем понимает, что Бильбо больше не сам с собой разговаривает. — Расскажи мне про Шир, — Заползает выше и утыкается мужу в ключицу. — Ч-чего? Шир? — Бильбо откладывает бумажки на край кровати, — С чего вдруг? — Как там, в Шире? Хоббит пытается посмотреть на мужа, но то, как они лежат, позволяет лицезреть только огромную копну черных волос. — Ну, — Бильбо в полном непонимании пытается завести рассказ так, чтобы по реакции Торина понять, чего тот хочет, — Там… Хорошо? Травка зеленая, сады-огороды, много хоббитов? — А ещё? — Ну, именно у нас всегда были веселые ярмарки и много детского смеха. Много праздников, связанных с земледелием, свежая еда прямо с грядок. В принципе много еды… — Бильбо продолжает смущенно тянуть, ничего не понимая, — Торин, почему ты спрашиваешь? — Да так, — Торин зевает, — Я Шир не особенно помню, но он почему-то кажется беззаботным и приятным. Есть предчувствие, что там очень славно. Хорошо, спокойно. Бильбо обретает серьезный вид и садится повыше, сшугивая с себя усталого гнома и вынуждая того также сесть на кровати. — Давай разговаривать. — Мне не о чем разговаривать. — Если только это не фантазии о Шире, как о загробном мире? — Хоббит берет мужа за руку, — Не дури меня. Что происходит? Торин хмурится и отводит взгляд, приобнимая себя за плечо. Все, что ему есть высказать, было бы решительно неправильно по отношению к Бильбо. Он только что в миллионный раз за день своим вовлеченным просмотром отчетов сам того не зная доказывал, как болеет за Эребор и как печется о каждом повороте внутри этой горы. Хоббит — Хоббит — разобрался в камнях и кузнечном деле за год. Бильбо важен Эребор. Как ему сказать, что на душе таится? Да и остальным тоже? — Торин, я клянусь, что отреагирую хорошо на что угодно, что происходит у тебя в голове — ты только расскажи, пока молчанка эта не превратилась во что-то страшное. — Когда это моя молчанка превращалась во что-то страшное? — Когда ты чуть не умер, не признавшись в чувствах? Торин закатывает глаза. Крыть было нечем. Хмурится. Вспоминает разговор с сестрой и решает, что, пожалуй, оно того стоит. Набирается смелости поднять на мужа свой тяжелый и частично слезливый взгляд, чтобы выдавить, едва набирая дыхания: — Я бы жил в Шире. Бильбо зависает. — В смысле? — Я — не король. Полководец, вождь — быть может, и то много раз было поставлено под сомнение. Но править мне не хватает ни сил, ни мудрости. За меня все решают советники, ибо сам я смыслю только в походах, — Торин перекидывается через мужа, чтобы тиснуть с его тумбочки трубку с коробочком травки, — Да и разум мой, как выяснилось, власть едва выдерживает. Вся эта одержимость горой имела бесспорную политическую необходимость, но, как и многие в отряде, идеей Эребора я был одержим больше, чем им самим. А тут, ну, не сказка — счастье тут ковать надо, — Забивает трубку, — А у меня ковалка отваливается, — Закуривает от свечки, капая воск на руку и шипя, — До встречи с тобой я думал только о том, что должен. А теперь я все чаще думаю о том, чего я хочу, — Раскуривает и снова ложится мужу на грудь, — Желание быть королем не было моим. Мое желание — быть с тобой в нормальной повседневной жизни, к которой я уже давно забыл дорогу, — Затягивается и повисает в звенящей тишине, — Только если я отрекусь, меня возненавидят, да и до Шира переезжать смысла нет, ибо тебе по душе Эребор — твой новый дом. Верхом безобразия стало бы таскать тебя туда-сюда, меняя тебе прописки, потому что меня периодически ударяет в голову. Бильбо замирает. Это было неожиданно и ожидаемо одновременно. Слова в голову пока что не собираются, а потому Хоббит только обхватывает в объятия и целует в макушку. — Мы обязательно найдем компромисс. — Компромисс — это когда обоим насрано, — Торин вылезает из-под объятий, не считая себя достойным оных, и садится на краю кровати, накидывая на себя халат, — Я не хочу, чтобы ты хоть чем-то еще для меня жертвовал — особенно теперь, когда ты выносишь мою хандру каждый день. — С чего бы тебе за меня решать, что я терплю, а что нет? Торин закрывает лицо руками, не желая себя выносить. У него было много причин себя ненавидеть и до похода, а теперь и подавно. — Бильбо, я лишил тебя дома. Я в тебе сомневался. Я тебя предал. Я приказал тебя убить, — Голос гнома надламывается, — А ты остался. И потом ты остался меня выхаживать, даже не зная толком, прошло ли мое безумие, и что будет потом. Если ты теперь согласишься вернуться в Шир, я откажусь поверить, что это твое решение, а не очередной реверанс в мою сторону, совершенно того не стоящий. Бильбо переползает к тому же краю кровати и садится рядом, беря руку мужа в свою. — Такой ты дурак у меня, — Целует в висок, — От дома я сам отказался, и это было лучшим решением в моей жизни. Иначе прожил бы трусом и скрягой всю свою жалкую жизнь. Про остальное мы говорили — я тебя не виню, это был не ты, и я счастлив с тобой. Ты открыл мне целый мир, полный чудес и тайн. Ты сделал меня тем, кем я являюсь, и я не могу быть счастливее, — Снова чмокает, но уже в щеку, — Ты важен мне. Мы можем жить на две страны — это не проблема. Но, быть может, ты и не в Шир вовсе хочешь, а во времена, когда на тебе было меньше ответственности. Во времена первой влюбленности и беззаботности, — Бильбо заглядывает Торину в глаза. Хоббит говорит нежно и аккуратно, стремясь приласкать каждую растерзанную душевную рану. У него нежные касания и теплые руки, а от доброты его хочется плавиться и растекаться. Торин сжимает руку мужа в своей ладони. — Я боюсь, что ничем не лучше своих предков. — Ты уже неоднократно доказал обратное, — Бильбо улыбается и поправляет гномьи волосы, заправляя их за ухо, — Не хочешь править — не правь, пойди в отставку. Ненавидеть тебя не начнут, если грамотно это подать. Поживи обычно, нормально, рутинно, и посмотри, что станется. Можем путешествовать. Можем ездить в Шир, пока возраст и здоровье позволяют. Помру — в норе моей жить будешь, там места много и… — Так! — Торин вскрикивает, поднимая голову, — Никаких «помру» мне тут! — Хорошо, не помру, — Бильбо горько улыбается, — Я к тому, что вариантов тьма. Зачем себя изводить, если ничего не хочется? Торин жмет плечами. — Боюсь я отставки. Вот умирать не боюсь, а отставки боюсь. — А что будет? — Я не знаю. В том-то и беда, что я понятия не имею, как на это посмотрит королевство. Поход устроил, своих чуть не погубил, хоббита на трон посадил, эльфийку притащил — ее еще назначить надо на пост Кили, тоже шума будет — и потом встал, рученьки стряхнул да пошел? Так не делается, — Торин трет переносицу. — Ты всю жизнь за всех думаешь, и я тебя уверяю, что никто в Эреборе не будет против, если ты подумаешь о себе. — А вот помер бы тогда, как красиво бы было! Отправился бы в легенды да и думать не пришлось бы, — Саркастично-романтично закатывает глаза. — Я скоро колотить тебя начну, — Бильбо сжимает руку мужа сильнее, — За такие речи. Торин молча обнимает и сидит так минуты две, медленно перебирая пальцами рыжую копну. Бильбо всегда был прав, и этот урок давно усвоен. — В общем, ты подумай, я поддержу любое твое решение, сам знаешь, — Бильбо полушепчет, поглаживая Торина по волосам. — Меня просто все заебало. — Знаю. — Если что, предложу трон Дис, — Торин зевает, не расцепляя объятий, — Она давно хотела контроля, управляла Синими Горами хорошо, деятельная, детей воспитала — словом, смыслит. А Фили это все пока не надо. — Ему надо попутешествовать и поискать себя, — Бильбо тоже зевает, заразившись, — А с Дис все будет хорошо. Тем более, мы все тут, рядом. Торин наконец отлипает и чмокает мужа в нос. — Я еще подумаю. Спасибо тебе за все. — Да чего «спасибо», — Бильбо улыбается, — Для того браки и нужны, разве нет? *** Погода хорошая, весенняя, приятная. Птички поют, солнце светит, трава зеленая — все, как доктор прописал. Дис и Тауриэль выкладывают еду на покрывало из своих корзин. Дис хоть типичной свекровью и не была, но каждый раз давать ей на пробу свою еду для Тауриэль ощущалось судным днем — мясо готовить не выходило, а салаты кто-то, кто не Кили и не Бильбо, не оценит. Бильбо и Фили собирают ветки на костер, Торин и Кили караулят удочку с бревна. Ветерок приятно треплет волосы и рябит водную гладь. У этой вылазки была неизгладимая атмосфера похода. И хоть сам по себе поход был той еще пыткой, теперь он вспоминался исключительно ностальгически. — Решил, значит? — Кили нарушает тишину полушепотом. — Пожалуй, — Торин переминает удочку, пытаясь вспомнить, каково это — быть родственником, а не королем. — По себе скажу, что оно к лучшему. Я хоть живым стал. — Ты эльфом стал, — Торин кивает на гладковыбритое лицо племянника. — Ну и чего? Торин улыбается и закатывает глаза. Подростковые бунты, чем бы дитя не тешилось, все такое. — В общем, мама только рада будет, — Кили смутился от дядиных смешочков, но виду не подал, — Пошло оно все в пизду, для себя… «Жить надо» договорить не получается, потому что прилетает символический подзатыльник. — За языком следи, принцесса. — Ай, — Кили глаза закатывает и корчит постную рожу, — Во-первых, в моем возрасте уже неприлично со мной так поступать, а во-вторых, вы с мамой ругаетесь за милу душу и ничего! Между прочим, это гномья культура, меня и так жена кошмарит своим эльфийским вот этим вот, ты еще давай! Ты вообще эльфийского короля нахуй послал при всех, будучи у него в заложниках! — Это было давно и неправда. — Это честно по-твоему? Торин молчит и смотрит на поплавок. Оказывается, жить хорошо, когда ложишься вовремя, высыпаешься, ешь нормально, на свежем воздухе время проводишь и нервы ничего не треплет. Неформальный отпуск выглядит прекрасно, Дис на неформальной роли временно исполняющей обязанности выглядит прекрасно, вода выглядит прекрасно, рыба в ведре тоже — вообще все прекрасно, аж дышится легче. Журчание воды баюкает душу, а шелест травы обнимает сердце. Начинает клевать. Торин оперативно проводит необходимые манипуляции с удочкой и вытягивает из озера внушительных размеров карася. Карась бьется о песок в искреннем желании жить, пока медленно задыхается. Из него вынимается крючок, а тело отправляется в ведро к прочим жертвам сегодняшнего ужина. Карась все еще бьется в ведре, плеща воду со дна. Торин зависает, глядя на это зрелище: как же этой рыбе не хочется умирать, а хочется полно дышать в свободном плавании. Гном оглядывается на Эребор и горько ухмыляется. От мыслей отвлекают шаги Фили и Бильбо за спиной: оба притащили хвороста. — Я разводить костер, — Кили покидает полено, оставляя дядю в одиночестве. Торин сматывает удочку под звуки семейства, которое то и дело сновало туда-сюда в суете готовки. Ножи стучали о доску в нарезании овощей, Кили и Фили спорили о методе добычи огня, Бильбо шушукался с Дис, Тауриэль поддакивала мужу на эльфийском. Вокруг — поле, озеро, красивейший пейзаж и чувство спокойствия. Дом — это, конечно, родные души. Эребор не дал прежней жизни, но он собрал осколки этой израненной семьи и склеил их во что-то совершенно невероятное. — Дядь, тащи рыбу! — Фили кричит, пока остальные радуются огню. Здорово все-таки, что они друг у друга есть.