Наши различия.

Когда она кладёт руку ей на грудь, она... не чувствует сердца под ладонью; не ощущает, как жизнь рядом с ней бьёт ключом. Потому что это не жизнь. Потому что у Сандроне нет сердца. Потому что она, скорее, как элегантная куколка из старого музея — красивая и далёкая, но полностью лишённая возможности быть как люди. Как люди... удар в идеализм — и ниже пояса. Марионетка никогда не хотела быть человеком, но пришлось. По воле её покровителя, что несколько столетий назад ловко дёргал за ниточки, управляя тем, что она сейчас отрицает — эмоциями, переживаниями, чувствами и... неважно. Ей это не нужно. Она выше этого. Выше любого, кто мог встретиться на этом нелёгком пути игрушки, отвергнувшей волю своего создателя, что, после, обратился в пепел — именно по её велению. Хотя... он был смертен. Это произошло бы в любом случае. Она лучше его даже в этом отношении — что уж говорить об остальных аспектах. Когда Коломбина впервые почувствовала, что под её пальцами не бьётся чужое сердце отчаянной птицей о прутья, она была удивлена. Несмотря на то, что ожидала этого; несмотря на то, что ей сказали о том, кого ей придётся сегодня принимать в ряды Предвестников — несмотря на то, что это было заметно при первом взгляде на новоиспечённую соратницу: от этих бездонных озёр-глаз так и веет скупостью на выражения лица, а в движениях чувствуется нечеловеческая скованность. Словно нити ещё на местах, не позволяя этой прелестной кукле сбежать. Ведь стоит ей оказаться без надзора... — Итак, — стоило Субретке как-либо проявить интерес к ней, как Седьмая недовольно фыркнула и, казалось, уже была готова развернуться и уйти, но, по какой-то причине, стояла столбом. — Вы у нас..? — Сандроне, — вторят ей в ответ, прежде чем вновь наградить недоверчивым взглядом, — “Марионетка“. На пару мгновений они обе замолкли: то было желание получше вглядеться в холод выражения лица; необходимость понять, что скрывается за услужливой улыбкой. А в итоге? Ничего. Они в тот момент никак не могли понять друг друга — не могли разглядеть в друг друге кого-то “своего статуса“. Хотелось посмеяться над этой немой сценой — но это вышло только у Третьей: — Милое имя. И титул. Очень подходит тебе. — Простите? — Смотри. Она открывает глаза — они в очередной раз были в одной из её молчаливых лабораторий; уже в который раз за последние годы? Холодные пальцы вновь смыкаются на тонкой, бледной шее; Сандроне молчит, внимая каждому шустрому удару у себя под ладонями — пытаясь почувствовать их, словно сквозь толщу льда, в который заковала все свои чувства. Она слушает, ощущает, обхватывает покрепче — пока краем глаза не видит, как Субретка широко улыбается. О, её вся эта ситуация искренне забавляет: надо же, сорвала, наконец, свою блёклую маску — и явила своё истинное животное нутро, способное на убийство. Способное на попытку заставить других мучаться в агонии. Но, конечно, она не получит своего. Ведь такие не умирают. Не так просто, во всяком случае. Поехавшая мазохистка. — Ты тогда психованная садистка. Она сказала это вслух? Плевать. — Больно много говоришь для жертвы своих фетишей. В ответ — сдавленный смешок; Седьмая намеренно надавила на чужое горло чуть сильнее. Всё что угодно, лишь бы заставить это нежное создание извиваться активнее под её рукой да больше вжиматься в холодный стол. Что и происходит: Коломбина — всё такая же улыбчивая и светящаяся от восторга — голову назад запрокидывает всё дальше, точно зная, следами чьих ладоней ей сегодня предстоит любоваться в зеркале. Не то чтобы многим выпадал шанс настолько... старательно припасть к шее Голубки, просто сама она любительница естественных украшений. Ранок, ссадин, синяков — что угодно, что было бы напоминанием о том, что она ещё жива; что она, в отличие от нависшей над ней, по крайней мере, не бездыханная кукла. Недостаток кислорода в башке только сильнее заводит её — что в физиологическом смысле, что в духовном. Заводит всё дальше за грани безумия, подталкивает к краю; заводит настолько, что, стоит Марионетки на миг ослабить хватку, как всё её хрупкое тельце пронзает жадностью до губительного воздуха — ведь тот лишь поддерживает её жизнь, не так ли? Её пальцы, больше похожие на паучьи лапки, крепче сжимают чужие плечи, почти отчаянно цепляясь за крупицы ускользающих сознания и контроля. Она дразнится; едва ощутимо, но заметно. Сандроне это раздражает. Её всё раздражает, в общем-то: тонкий силуэт грудной клетки и болезненно проступающих рёбер, учащённое биение сердца, намеренно протяжный стон... О, эта девушка делает всё, чтобы вывести её из себя. И у неё получается. — Откуда же ты взялась такая... Третья намеренно молчит, глядя закатившимися от удовольствия глазами и прерывая чужую речь одним только громким вздохом; ей молчат в ответ, после продолжают: — ...невыносимо отвратительная, мерзкая и- — Красивая? С синим лицом — да. — Шумная. Сандроне смыкает ладони на её шее. Коломбина улыбается. Она любит их различия. И вместе с тем ненавидит.