Für Elysia

По радио не переставая играла одна и та же композиция. Она звучала по кругу, заезженно. Чем больше раз она начиналась, тем больше невозможно было разобрать в ней происходящее. Радиоприёмник был явно сломан, в ушах двоилось, да и не было никогда на их базе канала классической музыки. Он здесь стоит для других целей. Стратегических. Под ногами – разлитая лужа чернил, оставленная после чьего-то недописанного рапорта. Он не видит, но знает, там также лежат и осколки чьего-то невыносимого горя. Наступишь раз, и больше не сможешь ходить, а если сможешь, то только через силу. Бинты давно кончились. Да и сейчас была, кажется, ночь. Можно придумать ещë с десяток отговорок, которые скроют нежелание получать помощь. И снова композиция началась, движением изящной волны, вверх-вниз… И столько в этой композиции надежды. Каждый раз, когда она кончается острой чужой скорбью, в ней всë равно остаëтся слишком много надежды. Парень робко вдыхает, слыша в мелодии очередной оставшийся без ответа вопрос. Казалось бы – только что всё было так хорошо, так складно, у нот почти получалось идти по волнам ровно, сбалансировано, но – раз – и они снова утонули в неизвестности. Правда ли, что в неизвестности? Или он знал ответ ещё в самом начале, с самого начала этой мелодии? Ведь он прослушал композицию так много раз, что сам готов был сыграть её на любом инструменте оставленного в темноте мира. Это она дала ему этот ответ – эхом – спускаясь мягкими шагами по лестнице, чтобы сообщить об ещё одной, такой же скверной и тяжелой, как сотни других, новости. В этот раз, правда, никто не спустился. Ничего он не слышит. Но ведь она должна спуститься, что-то сказать, найти слова… Такие, какие успокоят и облегчат мучающие его каждую ночь кошмары. В композици слышится быстрое перебирание нот, именно так она должна была бы выбегать к выходу, маяча перед его глазами белой фигурой. Он должен сорваться с места, должен найти её, должен проверить, в порядке ли она. Но его ступни уже были в чернилах. Уже были в стекле и собственной крови. Ведь он уже проверял, и он уже её нашёл… Он уже стучал к ней в дверь посреди ночи, чтобы уточнить детали завтрашней миссии. Потому что так требовало начальство. Если бы начальство этого не требовало, он бы всё равно постучал. Чтобы просто пообщаться. Пока есть возможность. Возможности могло не стать в любой день, по любой причине. Он знал. Это знала и она. И от этого стук в дверь в какой-то момент стал тише. Об этом было лучше не думать, а просто прислушаться к происходящей во всей своей динамичности и неряшливости внутри тишине, которая драла слух не меньше этой зацикленной композиции. И всё-таки больше ему нравилось слушать эту мелодию. Даже в ней к середине всё становилось страшным, угрожающим и серьёзным. Дверь оказалась открытой. Но по одной её позе он понял сразу, она не просто устала. Не просто спала. По рефлексу он обязан был проверить её пульс, но он просто застыл в дверном проёме, боясь сделать хоть что-то, что могло бы снова запустить застывшие вместе с ним минуты. Если произнесёт её имя, а она не ответит, что тогда? Если вместо уставшей улыбки в ответ на его острую паранойю увидит застывшее навеки безжизненное лицо, не проявляющее ни единой эмоции? Неужели так и вправду могло быть, чтобы на её вечно живом и вечно чувствующим всё лице – и не единой эмоции? Но время застыло ненадолго, поскольку нет у него того же терпения, что есть у солдат и у этой отвратительной чужой скорби. И оно продолжило тикать вместе с начавшейся заново в который раз мелодией. В тот момент она была похожа на лебедя. Такая же белая, изящная и ласковая, но, в отличии от лебедя, она бы не желала, чтобы её видели такой. Застывшей. Недосказанностью. Полную сожалений. Или любви? И снова вопрос, оставленный без ответа. И с этим больше ничего не сделаешь. На её столе стоит чёрно-белая фотография, или же просто выцветшая, поскольку уже старая… У него не получалось разобрать. Ни шума военных самолётов вдалеке. Ни взрывающихся под ногами петард. Ни его откровенного желания конца света. Ему должно быть стыдно. Потому что это, как раз, было единственным, что он только мог в себе разобрать. Единственное, что он ещë понимал. И на это он тоже давно уже знал ответ. На то, что конец света не получится предотвратить, как бы они не старались. А на фотографии была изображена она. В испачканном комбинезоне, ещё девочкой. Он не видел на нём никакой грязи. Из-за того, что фотография была чёрно-белая, или же просто выцветшая. Поскольку уже старая. Она просто любила с улыбкой разглядывать эту фотографию. Себя на ней. Воспоминания, которые запечатлены на ней. Наравне с разрушающими всё взрывами. Происходящими не там, где летают военные самолёты, а прямо под его ногами. Чернильными. Стеклянными. Музыка перестала играть. Тихо растворилась в тишине, возвращая покрытому в темноту миру его искусственную невзрачность. Где-то глубоко внутри в нём всегда хранилась надежда, что если им и суждено было умереть, так и не увидев этого самого конца света, то пусть его имя в списке чужой тяжёлой скорби будет произносить она. Не от того, что он хотел бы, чтобы прекрасный лебедь мучился от его смерти. Просто в ней было так много любви... Она смогла бы справиться с его смертью легче, чем он мог бы справиться с её. Быть может, она это знала. Именно поэтому он слышал эти ласковые тихие шаги, этого прекрасного лебедя. Она верила, что конца света не произойдёт. Была бы им разочарована, скорее, раздосадована, поскольку любви не знакомо настолько негативное и всепоглощающее чувство, как отчаянье. И поэтому была бы просто раздосадована, услышь бы она тихие молитвы с просьбами о скорейшем прекращении его собственной жизни и всего мира, слетающие сейчас с его губ. Они заполнили пустоту от не играющей больше композиции. На пару вместе с такими же тихими слезами, что смешивались с чернилами, стеклом и кровью. С его личной ужасной скорбью. Казалось, она умерла уже слишком давно. Растворилась, словно её никогда и не было в этом мире, такой потрясающей и воздушной любви. Умерла, пока он спал. Она умирала каждую минуту, в которую он даже и не подозревал о её смерти. Словно знала, не меньше его самого знала о своей скорой смерти. И никому не говорила. Потому что в ней слишком много любви, чтобы дать даже шанс попрощаться. Она знала, что попрощаться не сможет никто. Ведь её смерть была даже страшней своей собственной. И всё равно она умерла. Пока он спал. Оставив после себя лишь эхо. И если бы она только могла, она бы точно не дала познать ему скорбь от смерти самого близкого человека. Но так нужно было. Оставшемуся в бесконечной мерзлоте миру, который и так познал уже слишком много полных скорби имён, павших в надежде. Такой же, с которой умерла и она. Что конца света всё-таки никогда не наступит. И всё, что осталось от нежного, белого лебедя, была одна лишь фотография и его нескончаемые попытки передать всю её любовь разлившимся под его ногами чернилами. В мире, в котором умерла надежда.