Амбивалентность

Миротворцы всегда занимали в голове Вай позицию врага “номер один”. Если с заунскими «злодеями» и просто нехорошими людьми поощрялось разобраться по правилам улиц, а против пилтошек сражаться было в принципе бесполезно, то миротворцы… Миротворцы даже собственных правил и законов не придерживались. Ты никогда не смог бы предположить, что придет в голову очередному мудаку «на службе у общества». Твои слова и действия не имели значения, как и отсутствие вины: если миротворец хотел применить к тебе силу – он это делал. Может быть, у миротворца было дурное настроение. Может быть, он упивался своей властью и безнаказанностью. Может быть, это была классовая ненависть. Вариантов имелась тонна. После случившегося на заводе Силко Вай сидела в тюрьме и годами думала о том, что, если ей удастся выйти на свет, она будет по точно такому же внешнему признаку – принадлежности к силовым структурам - мстить. Что она переломает этим уродам руки и ноги, выбьет зубы и превратит селезенку в месиво. Но как миротворцы закинули Вай в Тихий Омут, так они же ее оттуда вызволили. Кейтлин была миротворцем, и Вай ничего не могла с этим сделать. Кейтлин носила проклятую синюю форму, пользовалась пилтоверскими прибамбасами и оставалась частью механизма социального угнетения, как бы она это ни отрицала. Тем сложнее и меньше хотелось Вай осознавать, что она была бы не против почувствовать каблук ее сапога на своей груди. Кейтлин почти всегда была в отвратительно-синей одежде. И, боги, как же великолепно эти обычно вызывающие ярость у Вай вещи на Кейтлин сидели. Все было идеально: китель, очевидно сшитый по индивидуальным меркам; подчеркивающий тонкую талию ремень; юбка, быть может, слегка коротковатая, но от этого только больше заставляющая воображение играть где-то в голове; ботфорты, оставляющие между собой и юбкой лакомую полоску кожи, которая так и манила укусить. Об этом Вай думала ежедневно, когда Кейтлин возвращалась домой. То, что всегда ассоциировалось с системным угнетением, вызывало в Вай бурю эмоций – каждый гребаный раз. Вай хотелось, чтобы Кейтлин положила ее на лопатки и, выдерживая серьезное выражение лица, как будто бы невзначай поставила сапог между ее ног, навязчиво давя на то, что было между ними, медленно скользя рантом. Чтобы на лице Кейтлин не было брезгливости, но и дружелюбия – тоже. Китель, наверное, лучше было бы оставить туго подпоясанным, а юбку – надетой, выдерживая строгий стиль. Вай была бы не против представить себя чуть слабее, нежели являлась в реальности. Было бы здорово, если бы Кейтлин прижала ее затылок к полу, а также надавила на грудь ладонью, не оставляя пространства для маневра, но позволяя рукам Вай медленно забраться под юбку и стянуть нижнее белье. Или, быть может, не стягивать вовсе и прижаться губами и языком к синей, как и почти вся одежда Кейтлин, ткани трусов, послушно выполняя низменное требование. Требования миротворца. В голове Вай это не укладывалось. Она должна была ненавидеть миротворцев и все, что с ними связано, но, видя Кейтлин в форме, ничего не могла поделать, ощущая прилив крови внизу живота. Чувствительность обострялась в миг, стоило Вай хотя бы подумать, как Кейтлин прижмет ее к стене и безапелляционно проведет ладонью по промежности прямо через ткань брюк. Даже собственное нижнее белье играло с Вай злую шутку, начиная непреодолимо-приставуче натирать в самых интимных местах, разгоняя колесо похабных мыслей в голове. Вай хотелось, чтобы Кейтлин применила силу – не всерьез, а в рамках игры. Ей хотелось валяться у Кейтлин в ногах и удовлетворять ее по первому приказу. Ей хотелось хотя бы иногда ощутить себя послушной собачкой, даже если это превращало ее в миротворческую подстилку. И поэтому Вай было тошно. Она практически ощущала за спиной всех – и Майло, и Клаггора, и Вандера, и маму с папой, которых уже давно не было с ней. Она страдала от того, как могли бы они на нее смотреть – с презрением и непониманием. Вай считала себя обязанной соответствовать «стандарту» заунита и ломать миротворцам кости, а не надеяться на сексуальный интерес с их стороны, даже если это была Кейтлин. Даже если с Кейтлин эту хренову форму можно было потом снять. Даже если Вай перманентно хотелось быть между ее ног – касаться языком ее вульвы, лизать, как лижут дождевую воду моряки посреди бескрайних соленых просторов, прижиматься губами, может быть, использовать пальцы. Это не ощущалось как два разных человека глубоко в мыслях Вай; скорее, подобное просто заставляло желания физиологические и идеологические одновременно давить на сознание. Вай будто металась между ними и в итоге просто начинала себя ненавидеть. Когда-то давно Вандер описывал ей нечто подобное: то, как его вспыльчивая натура вступала в конфликт с относительно гуманистической моралью. Он называл это все, кажется, амбивалентностью. Тогда Вай не понимала его, в том числе из-за плохого самоконтроля и юного возраста, которые ложились в основу ее желания бить всем «неправым» морды. Но Вандера больше не было, и уже давно. Майло, который бы поднял ее на смех и, вероятно, сдерживался бы лишь из-за перспективы отхватить неиллюзорных побоев в ответ, такую искренность бы не оценил. Клаггор бы ничего дельного не посоветовал, по привычке своей занимая нейтральную позицию, но наверняка бы стал Вай уважать меньше. Про Паудер и думать не стоило. Вай осталась совсем одна с призрачным чувством вины, от которого, как и от всего, что оказывалось похожим на мираж, избавиться было сложнее прочего, а также своими мыслями – непристойными, неуместными и попросту предательскими, как ей думалось. Ей предстояло лишь жить в реальности, в которой ее мысли каждый вечер, стоило Кейтлин прийти домой, превращались в постыдные. И ей было не с кем даже поговорить.