Солярный символ

Мэдди Нолен была очень… похожей на Кейтлин. Не слишком атлетичного телосложения, скорее, даже миниатюрная, она казалась младше своих лет — как и Кейтлин. Она верила в то, что, несмотря на скандалы, связанные с шерифом Маркусом, миротворцы были способны приносить пользу городу — как и Кейтлин. Мэдди отлично стреляла и показывала великолепные результаты в спаррингах — как и Кейтлин. Иногда Кейтлин смотрела на нее и думала, что они были двумя сторонами одной монеты — две интерпретации единой концепции, по сути своей связанных общими идеалами, мечтами и вкусами. Но, если Кейтлин была куда более мрачна в силу всего, что произошло недавно в ее жизни, Мэдди еще, кажется, не обжигалась. Она жила почти так же, как и Кейтлин год назад — весело, беззаботно, но крайне ответственно. Кейтлин заранее сожалела, осознавая: Мэдди придется рано или поздно пройти то, что прошла она сама. Тем не менее, Кейтлин, как и любой луне, был нужен свет солнца, который она могла бы отражать. Мэдди действительно была таким солнцем. Яркая, притягательная, но мягкая и простая — Кейтлин нравились ее нежные черты лица: чуть вздернутый носик, пухловатые щечки, будто смеющийся взгляд. Веснушки, которые собой прямо говорили, что и настоящее солнце ее любило. Они были на носу, на щеках, на плечах, на спине. Кейтлин нравилось их касаться, как будто она получала силу солярного символа от этого простого контакта. У Мэдди была очень приятная фигура — женственная, но все же мускулистая. Кейтлин нравилось просыпаться, когда Мэдди приносила ей ее любимый лимонный пирог — единственное, что когда-то готовила своими руками мама. Нравилось отставлять блюдце с ложкой в сторону и привлекать Мэдди к себе, заползая ладонями под рубашку и медленно ее стягивая. Нравилось смотреть на ее тонкие и уязвимые вне спарринга плечи, выступающие ключицы, ямочку между ними. Трогать ее грудь — небольшую, но будто идеально лежащую в руках самой Кейтлин, мягкую, с нежными сосками — аккуратными, которые было очень приятно сжимать между пальцев. Кейтлин каждое утро обнимала Мэдди, прижимаясь носом к коже, пока та обворожительно улыбалась, сидя на ее бедрах сверху. Ноги самой Мэдди тоже были покрыты небольшими веснушками, и Кейтлин крайне умиротворяла мысль, что, наверное, конкретно эти аккуратные пятнышки никто больше не видел. От Мэдди приятно пахло ромашками. Это тоже придавало ее образу непосредственности — как будто она выросла где-то далеко на ферме. Мэдди была уютной во всех смыслах. С ней Кейтлин было спокойно; Мэдди казалась лучами, проникающими сквозь внешнюю холодность Кейтлин, пока она денно и нощно сидела за важными бумагами, чахла в своих идеях, которые раньше посчитала бы радикальными. Кейтлин не хотела выстраивать вокруг себя завесу, но так уж получилось. И ее сердце болело чуть меньше от того, что, подобно небесному светилу, кто-то все равно хотел к ней прорваться. Кто-то, кто был столь близок Кейтлин по духу, с кем ей было нужно — хотя, скорее, даже необходимо, — засыпать, наворачивая светлые короткие волосы на палец, и просыпаться, имея возможность не только потрогать руки, бедра, поясницу, небольшую впадинку на животе по самому ее центру. Кейтлин просто перестала бы жить, если бы никто не испытывал к ней все то же самое. Мэдди ощущалась как новая страница жизни, которая понемногу становилась все важнее, проникая не только в тело, но и в разум, согревая кровь Кейтлин изнутри. И, кажется, с ней Кейтлин могла идти дальше, оставляя прочие заботы позади.