Не плачь, не грусти

Лабус всегда приходит сюда в одно и то же время. Он знает, что Хайди его ждёт. И волнуется, если он опаздывает, поэтому Лабус торопится после школы, чтобы не заставлять его переживать. На двадцатый этаж он поднимается быстро, перешагивая сразу по две ступеньки. Лифт здесь есть, но давно уже не работает — заброшка, как никак. Ну, зато спорт — пока сюда поднимешься, считай, тренировку устроил. Кажется, что-то подобное ему говорил Хайди. — Привет! — Лабус перепрыгивает через балку и идёт прямиком к нему. Хайди снова сидит на балконе — в последнее время это его любимое место. — Лабус, детка! — радостно откликается он, бросая мимолётный взгляд. — Как дела? — Нормально. — Лабус опускает рюкзак у входа и присаживается рядом. Раньше его, вроде как, пугала высота, но сейчас она только завораживает. Когда под подошвами кед расстилается серый, набивший оскомину город, невольно чувствуешь себя кем-то большим и важным. — Ты не замёрз? Тут холодно. — Да? — вздрагивает Хайди и наконец смотрит прямо в глаза. — Нет, не замёрз. А ты? — Пока нет. — Лабус, чтобы удостовериться в правоте чужих слов, протягивает руку и дотрагивается до кончика его носа. — Тёплый… — А ты что думал, — фырчит Хайди. — Двигайся ближе, чего как неродной… Лабус слушается, и теперь они сидят плечом к плечу, бедром к бедру. Ноги свешены с края балкона — прутья ограды остались только по краям, а спереди то ли кем-то выломаны, то ли просто сломаны, Лабус не уточнял. Хайди тёплый. Его тепло ощущается через рубашку и затмевает собой даже ветер, гуляющий по всему зданию. На высоте он кажется грубее, порывистее, и оттого Лабус заранее жмётся к Хайди. Знает, что даже когда замёрзнет, уходить не захочет. — Сигареты принёс? — Ага, — Лабус вытаскивает их из кармана джинсов, — кое-как старшеклассника нужного нашёл… — Герой, — хихикает Хайди и зажимает между зубов фильтр. Лабус сводит кончики их сигарет, прикрывает ладонью, чтобы ветер пламя не сдул, и щёлкает зажигалкой. На удивление, прикурить выходит с первого раза. Хайди выпускает дым, удовлетворённо щёлкает языком и опускает пушистую макушку Лабусу на плечо. Его кудряшки щекочут кожу, вызывают неконтролируемую улыбку. Лабус закашливается, потому что от едкого дыма першит в горле. Сигареты удовольствия ему не приносят, но он всё равно курит — за компанию. И для атмосферы, наверное — запах табака приятно окутывает их маленький мирок на двадцатом этаже. — Так странно, — вдруг тянет Хайди, — я совсем не помню, как мы познакомились. Лабус удивлённо косится на него и собирается было поддеть его, но внезапно осознаёт, что тоже не помнит. Как будто Хайди был рядом всегда, как часть его самого. Они делают затяжку одновременно, и на этот раз Лабус уже не кашляет, заново привыкает. — Я тоже не помню, — выпускает слова вместе с дымом. — Так странно… Виснет молчание — короткое, стылое. Задумчивое. — Может, нам и не нужно было знакомиться? — роняет Хайди. — Ну… Твоя душа с моей были знакомы и так. И нас просто примагнитило друг к другу. — Может, ты и прав… Лабус затягивается. Наверное, ему стоит испугаться — он не может даже сказать, когда именно стал сюда приходить. Неделю назад? Месяц? Год? И, что ещё хуже, он неспособен описать, каким Хайди был раньше. И виделись ли они вообще за пределами их двадцатого этажа? Наверное, виделись. В детстве, например. Лабус смутно помнит, как они играли и лазали по деревьям, как на его дне рождении делили остаток торта на двоих. Или не было такого и это просто сон? Кто же теперь разберёт… Да и важно ли оно, это прошлое? Кому захочется копаться в его пыли! Лабус моргает пару раз, смотрит себе под ноги. Пальцы вдруг ослабевают, и сигарета выскальзывает из них, падает вниз. От высоты желудок поджимается, как на аттракционах, накатывает неприятное чувство тошноты, и на всякий случай Лабус сжимает ладонь Хайди. — Ты чего? — встревоженно спрашивает он. Лабус мотает закружившейся головой, но Хайди от этого только больше волнуется. Он бросает окурок сигареты в сторону, кладёт тёплую ладонь ему на щёку и поворачивает на себя. — Всё хорошо, дыши… — Дышу. Рука накрывает его глаза, и Лабус послушно жмурится, дышит — вдох на четыре счёт и такой же выдох. Сердце замедляется, и Хайди осторожно убирает ладони. — Ну ты даёшь, — хмыкает он, — никогда же высоты не боялся! — Да я что-то… Не знаю. — Лабус неловко улыбается, заглядывая в удивительные глаза. Ему нравится, как выглядит эта разница в цвете: насыщенный карий контрастирует с небесно-голубым, и Лабус может долго-долго любоваться сложными штрихами радужки то одного глаза, то другого. Хайди расплывается в ответной улыбке. Тянется пальцами к лицу, подцепляет подбородок и медленно гладит большим пальцем нижнюю губу. Лабус выдыхает судорожно, наверняка краснеет — щёки становятся горячее. — Смущаешься? — хриплым шёпотом спрашивает Хайди. — Нет. Он врёт, и они оба это знают. Хотя они целовались бессчётное множество раз, Лабусу кажется, что это всё снова впервые. Лицо Хайди оказывается близко-близко, и он лукаво смотрит из-под ресниц. Лабус закрывает глаза, подаётся вперёд, и его губ наконец-то касаются чужие. На языке — горький вкус сигарет. Хайди почему-то пахнет солёной водой — морем, наверное. Поначалу он целует Лабуса бережно, позволяет привыкнуть к ласке, отмереть, начать отвечать, и только потом в ход идут зубы. Хайди кусачий, но Лабус никогда не возражает — ему нравится. И поддаваться нравится, позволять Хайди всё, что ему захочется. Тёплые пальцы с подбородка падают на шею, обхватывают крепче, тянут ближе, и Лабус неуклонно начинает задыхаться от буйства чувств. Но от солёных губ упрямо не отрывается, только чужие плечи сжимает изо всех сил и умоляет мысленно, чтобы это никогда не заканчивалось. Хайди разрывает поцелуй, оглядывает его торопливо и негромко уточняет: — Ты в порядке? — Ещё! — Лабус тычется в его губы своими, но Хайди уклоняется и даже отодвигается. — Ты в порядке, Лабус? — повторяет он свой вопрос. Лабус недовольно хмурится. — В порядке, — легкомысленно подтверждает он, — поцелуй меня ещё! — Ты плачешь, — говорит Хайди и гладит его по щеке, размазывая что-то мокрое. Лабус недоверчиво хлопает глазами и, сам себя не понимая, громко всхлипывает. — Что такое? — Я… не знаю. — Его голос звучит так испуганно, что Лабус сам себя боится. — Почему я плачу?! Хайди улыбается — грустно, сочувственно, смахивает его слёзы снова и снова. — Может, ты по кому-то скучаешь? — предполагает он. Лабус задумывается — он пытается, правда пытается понять, что ощущает, смотрит вглубь себя, анализирует… И Хайди оказывается прав — в себе Лабус находит неподъёмную тоску, тяжёлую, как бетонная плита, упавшая на грудь. Он рвано вдыхает, опять всхлипывает и сквозь слёзы отвечает: — Я по тебе скучаю. Лицо Хайди не меняется — это всё та же печальная улыбка, но в глазах теперь отравленная нежность сквозит. И скорбь. — Я же тут, Лабус, — безмятежно произносит он. Берёт его ладонь, прижимает её к груди. — И сердце бьётся, слышишь? Лабус задыхается в истерике, но кивает, хотя под пальцами тихо. И ладонь у Хайди растеряла всё тепло, стала ледяной, его нужно обязательно нужно согреть, только Лабус сам холоден. Наверняка во всём виноват бродящий по этажу ветер. — Хайди, не уходи! — взмаливается он. — Пожалуйста… — Куда я уйду, ты совсем дурачок, что ли? — шепчет Хайди. Он переносит его руку к своей щеке, прикрывает глаза, ластится, и Лабус снова вздрагивает от болезненного, рвущего горло всхлипа. — Я же люблю тебя. Лабус жмурится на мгновение и тут же распахивает глаза, испугавшись, что Хайди пропадёт. Но он всё ещё здесь, рядом, и он целует его ладонь, будто благодарит за что-то. — Пойдём со мной, а? — просит Лабус. — Я не хочу тебя отпускать… — И я не хочу. Только я не могу уйти отсюда, понимаешь? А ты можешь. — Тогда я останусь. Здесь, с тобой… — Тебе нельзя, — грустно улыбается Хайди. Лабус замолкает на мгновение. Он во всегда глаза на Хайди смотрит: такого влюблённого, такого красивого, такого… нужного. Нужнее, чем родители, нужнее, чем кислород и вода. Нужнее, чем жизнь, потому что без него она всего лишь тусклое, одинаковое существование. — Но ты ведь знаешь, как сделать так, чтобы… Чтобы было можно? Хайди кивает. — Правда хочешь? — Правда хочу, — не раздумывает Лабус. Хайди поднимает на ноги, протягивает ему руку, помогая встать, и сплетает их пальцы. — Не бойся, — говорит он, — это не больно. И Лабус не может ему не верить. Хайди встаёт перед ним на самый краешек балкона, и у него за спиной — рыжий, озарённый закатным солнцем город. — Поцелуй меня, — просит он, и Лабус слушается, подаётся вперёд. Он касается его губ, раздвигает их языком… Хайди отстраняется, стреляет полным нежности взглядом. — Ещё. Лабус снова приближается, пытаясь накрыть его губы, но Хайди игриво уклоняется от поцелуя. Лабус рвётся к нему ближе, делает шаг, другой… И жмурится от ветра, бьющего в глаза так сильно, что вызывает слёзы. Сердце стучит гулко-гулко, силясь наверстать за пару секунд всё, что было завещано; в ушах звучит смех Хайди, и Лабус в последний момент успевает искренне улыбнуться. Больше он никогда не заплачет.