doomsday

ДО Римус никогда не верил, что человечество когда-нибудь столкнётся с концом света. Он читал об этом в научно-фантастических романах, в детстве устраивал мысленные зомби-апокалипсисы и с восторгом поглощал подобные истории. Когда ему становилось скучно, он иногда мечтал на уроках о том, что сделал бы, случись вдруг подобная катастрофа. Представлял себя могучим существом, способным раздавить зомби одним движением сильной руки. На деле же Римус был высоким и стройным юношей, мышцы под кожей чётко выделялись, но силы в нём было не так уж много. Тем не менее он никогда не ограничивал полёт воображения, придумывая тёмные апокалиптические сценарии в своих школьных фантазиях. А вырос он среди красот Уэльса, дикого побережья, зелёных холмов и гор, где подобные мысли оставались лишь… Мыслями. До сегодняшнего дня. Римус решил взять судьбу в свои руки и рискнуть - посвятить жизнь английскому языку и писательству. Его огромный, внушительный отец уже составил для сына план: сразу после школы - университет, конечно же, с направлением «право», затем юридический факультет, потом - работа в отцовской фирме, женитьба, дети. Одно лишь представление об этом вызывало у Римуса тошноту. Поэтому на тринадцатом году обучения он решился всё бросить и последовать за настоящим желанием. Подтолкнул его к этому добрый учитель английского. Римус тогда сидел у него в кабинете, жалуясь, что хотел бы изучать английский, но путь, проложенный отцом, настолько жёсток, что в нём не видно ни малейшего поворота. - Он просто осёл! - воскликнул Римус, облачённый в строгую форму элитной валлийской школы, куда его сослал отец, всего в нескольких часах от семейного поместья. И всё же, казалось, эта разлука нужна была обоим. - Он заботится о тебе, - ответил мистер Слизнорт, разливая чай и подавая чашку беспокойному подростку, сидевшему напротив. Учитель, как всегда, оставался голосом разума. - Если бы он и правда заботился, сэр, он позволил бы мне самому выбрать свой путь. - Иногда родители забывают, каково это, быть восемнадцатилетним на краю мира. Колебаться между детской мечтой и взрослой реальностью. Ты сражаешься с самим собой, Римус, а он, видимо, об этом забыл. - Это ужасно раздражает. Разве я виноват, что он позабыл, каково это - гореть чем-то по-настоящему? - Может, ты сможешь напомнить ему об этом? - Боже, я и так читаю всё, что попадается под руку. - Тогда пиши, Римус. — Писать? - Писать, - улыбнулся Слизнорт, ставя перед юношей чашку, из которой поднимался лёгкий пар. Римус обхватил её длинными пальцами и тихо подул на поверхность янтарного напитка. - Не уверен, что у меня вообще получится. - О, категорически не согласен, - ответил Слизнорт, - Твои сочинения и наброски в прошлом - это нечто большее, чем просто талант. Это почти революция. - Пытаетесь добиться учительского гранта, да? - буркнул Римус, пряча лицо за чашкой, чтобы скрыть пылающий румянец. Слизнорт едва сдержал улыбку. - Ты же знаешь, я не лгу, - спокойно сказал он, - Я вполне способен сказать ученику, если его работа полное дерьмо. Римус расхохотался. Среди всех этих надменных, избалованных учеников престижной школы приятно было иметь хотя бы одного учителя, который был с тобой на одной волне. Но… писать? Этот мир всегда манил его, как мираж, искрящийся в солнечном свете между кронами деревьев. И всё же Ремус никогда не верил, что мечта может стать явью. Он опустил взгляд на свои ладони — бледные, гладкие, не знавшие труда под открытым небом. Длинные пальцы, покрасневшие от слишком крепкого сжатия. Он снова взял чашку и отпил, обжигая язык — но этот жар был лучше, чем говорить. - Мои родители в меня не верили, - вдруг произнёс Слизнорт. Римус поднял глаза на профессора, человека, который казался ему почти богом, и не мог поверить, что кто-то мог не верить в него. - О-они не? - выдохнул он едва слышно. - Нет. Особенно отец. Похож на твоего. Хотел, чтобы я стал пилотом, как он сам. - Ещё одно сходство, - усмехнулся Римус, вспомнив блестящую рамку с юридическим дипломом, висевшую в отцовском офисе в Кардиффе. - Верно. Ну, я сказал «нет». Меня выгнали из дома. Было тяжело… но это были лучшие годы моей жизни. Я был чуть старше тебя. Переехал в Лондон, работал, копил деньги на университет. Читал. Писал. - И… это было ужасно? Трудно? - Да, но именно так, как я мечтал, - тихо сказал Слизнорт, глядя в окно. За стеклом клубились зимние тучи, а редкий снег падал медленно и устало. - Правда? - прошептал Римус. Он поставил чашку на стол с глухим стуком. Слизнорт посмотрел на юношу: перед ним сидел подросток, дрожащий от страха и любопытства, но полный неистового света внутри. - Да, сынок. И у тебя тоже получится. Сынок. - С-спасибо, - пробормотал Римус, глядя на свои лакированные ботинки. На мысах виднелись небольшие царапины - маленькие акты неповиновения, позволяющие ему чувствовать себя живым. - Римус, я серьёзен. Посмотри на меня, - сказал Слизнорт. Он наклонился ближе, его тёплые тёмно-карие глаза впились в взгляд юноши, - Скажи своему отцу прямо, чего хочешь. Что хочешь стать писателем. И иди за этим, сынок. - А как понять, что это именно моё? - дрогнувшим голосом спросил Римус. Слизнорт вздохнул, поднялся и стал перебирать книги на полках, - С-сэр? - позвал Римус. Учитель не ответил. Римус поднялся и стал теребить край жилета, нахмурившись. Профессор тем временем начал напевать, и это смутило юношу ещё больше. Он никогда не видел, чтобы Слизнорт, этот воплощённый рассудок, занимался музыкой. А затем тот запел вслух. Римус никогда не любил пение, ни своё, ни чужое. Музыку он предпочитал инструментальную: ритмы, звуки, синтезаторы, что пробуждали в теле силу, будто переносящую его сквозь пространство и время в другие миры. Голоса людей всё портили. Так думал Римус. До этого момента. Голос Слизнорта был хрипловат, словно пропитанный дымом и виски, с надломами по краям, и всё же удивительно красив. «I still hang around neither lost nor found. Hear the lonely sound of music in the night. Nights are always bright. That’s all that’s left for me, yeah.» - Что это было? - спросил Римус, снова усевшись. В воздухе воцарился странный покой. - Просто песня… из давних времён. - Звучала красиво. - А слова ты услышал? - спросил Слизнорт. Римус нахмурился, пытаясь вспомнить. - Не все. Немного понял, - пожал он плечами и откинулся на спинку кресла. Слизнорт, выбрав нужную книгу, вынул её с полки и поставил перед учеником. - Рад, что тебе хоть чуть-чуть понравилось, - улыбнулся он, поправляя очки. - Что это? - Римус наклонился, чтобы разглядеть заголовок. - Одна из моих любимых. Я читал её, когда был примерно в твоём возрасте. - В тот самый, когда вы пошли против воли родителей? - Именно. Я тогда наткнулся на неё в лавке на углу. Стоила всего десять центов. И… - И? - Она была потрясающей, - сказал Слизнорт. Римусу всегда нравилось, как тот говорил о книгах - с таким жаром, будто сам жил между строк. - Как называется? - «Над пропастью во ржи». - Потрясающе. - Честно говоря, Люпин, главный герой очень напоминает тебя, - заметил Слизнорт, - Подросток, исключённый из школы, бродящий по Нью-Йорку в поисках самого себя. - О, сэр, я оскорблён. Я не хандрю, - воскликнул Римус, театрально хватаясь за грудь. Слизнорт рассмеялся, - Нет, не хандришь. Но у тебя есть нерешённые чувства, как у Холдена Колфилда. - Холден Колфилд? - Римус фыркнул, - Самое идиотское имя, что я слышал! - Люпин, - строго произнёс Слизнорт. - Простите, сэр, но серьёзно, кто вообще называет ребёнка Холденом? - от волнения его валлийский акцент стал ещё заметнее - Это больше, чем имя, - спокойно сказал учитель. - Да уж, как я мог забыть. - Думаю, эта книга поможет тебе разобраться в себе. - То есть вместо совета вы просто даёте мне книгу? - вздохнул Римус. - Знание - сила, Люпин. А ответы не даются просто так. - Вы манипулируете мной, сэр. - Абсолютно верно, Римус, - улыбнулся Слизнорт. Юноша простонал, закрыв лицо руками. Вышел он из кабинета ещё более растерянным, чем вошёл, да к тому же с увесистой книгой в сумке. Это был экземпляр, который Слизнорт любил настолько, что заказал себе переплёт из кожи. На полях - заметки длинным курсивом, комментарии на немецком и французском, которые он не смог расшифровать. Римус гадал, скольким ученикам тот уже передавал этот том, обещая, что между его страницами скрыты тайны жизни. Но времени читать не было, приближались экзамены. Его сосед по комнате вечно ворчал, что Римус не вылезает из спальни и мешает приводить девушку. Но юноше было всё равно, девушки его никогда не интересовали. Он дружил со многими, но ни одна не цепляла душу. Отец злился, что сын, выросший высоким и красивым, до сих пор не привел ни одну милую девушку. Но для Римуса это была тихая форма протеста, и он был ею доволен. А поскольку приближались промежуточные экзамены, мальчик решил, что может потратить своё время с большей пользой. Зимой он учился не покладая рук, штудировал карточки и пил горячий шоколад между бурями за окном. Он не чувствовал усталости от всей этой работы. Это помогало отвлечься от дюжины пустых заявлений в университеты, которые громоздились на его комоде. Его чёртов сосед уже получил письмо о зачислении, да ещё и со стипендией в размере половины стоимости обучения, так как он был спортсменом. Хорошо, что отец не знал, иначе Лайелл устроил бы проповедь о неудаче сына. Однако Римуса выгнали из комнаты на целую ночь в день получения письма, чтобы другой парень мог «отпраздновать» со своей девушкой. А ему оставалось только гонять мяч на улице и играть в шахматы в общей комнате. Римус никогда не имел много друзей. В школе, куда попал в десятом классе, он заикался, а потом просто стал незаметным. В младших классах он пытался общаться с другими, быть экстравертом, как называл это его отец - человек, который часами запирался в своём кабинете и заходил в комнату Римуса только для того, чтобы отругать его. Иногда это работало. С ним подружилось немало девушек, которые приглашали его к себе в комнаты - исключительно для того, чтобы заплетать волосы, сплетничать и слушать музыку. Римус часто заглушал их попсовую музыку и никогда не участвовал в сплетнях, но он узнал многое, чего никогда не хотел знать о многих учениках, а еще научился отлично заплетать косы. Эта доверчивость противоположного пола заставляла многих мальчиков смотреть на него с любопытством и завистью. Говорят, что люди боятся всего, чего не понимают. И страх всегда рождает гнев. Так Римус остался один, под насмешливыми взглядами и осуждением мальчишек своего возраста. Занятия шли раздельно для мальчиков и девочек, и вскоре школьные часы стали для него самыми тяжёлыми часами дня - часами, когда труднее всего было быть собой. В коридорах ему подставляли подножку, толкали, когда он нёс поднос в столовой. Сначала это казалось безобидным, почти обычным, пока не зазвучали слова. Грязные, режущие, как стекло: извращенец, педик. В раздевалке мальчики отворачивались, будто он был невидимкой, и вскоре он стал переодеваться в туалетных кабинках, подальше от чужих глаз. Римус никогда не позволял себе показывать, что ему больно. Не отвечал, не спорил, не дрался. К двенадцатому году обучения он превратился в тень, нечто фоновое, не стоящее внимания. Он понял: если исчезнуть, можно выжить. И вся его жизнь в школе свелась к этому единственному искусству - искусству выживания. После уроков, однако, он снова становился собой: смеялся с друзьями, курил за школой, обсуждал фильмы и музыку. Девушки, которых он знал, были живыми, остроумными, интересными, совсем не теми, какими их представляли мальчишки на переменах. В школе он часто слышал, как мальчики обсуждали грудь Сьюзи и то, как выглядела Эмма, когда делала минет Джонатану. После школы он разговаривал с этими девушками лично и видел, насколько они были разносторонними. Эмма обладала острым умом и могла удержать любого на месте одним своим ответом. Она была безумно хороша в покере и много раз выигрывала у Римуса все его карманные деньги. Сьюзи любила животных и бесчисленное количество раз рассказывала Римусу о них, снабжая его случайными фактами. - Римус, а ты знал, что слоны могут узнавать себя в зеркале? Это добавляет совершенно новый смысл к выражению «слон в комнате», ведь они буквально понимают, что они в комнате! - Римус! Представь себе, кенгуру не могут ходить назад! - Боже мой, Римус, я вчера дочитала просто невероятную книгу, и ты знал, что у коал отпечатки пальцев почти такие же, как у людей? Представляешь, коала могла бы ограбить банк и подставить человека! Или наоборот, человек мог бы совершить преступление и замести следы отпечатками коалы! Это же безумие, да? Она говорила быстро, сбиваясь, захлёбываясь от собственного восторга, а Римус только улыбался, потому что в эти моменты мир казался проще и светлее. Они всегда умели его рассмешить, и рядом с ними Римус впервые за долгое время не чувствовал себя чужим. Потом пришла зима. Он учился, спал и жил тихо, пережидая холодные месяцы. И вот, последний день школы промелькнул незаметно, экзамены сданы, чемоданы собраны, и Римус вновь стоял у дверей родного поместья, укутанный в шарфы и сумки. - Отличные оценки, - это было первое, что сказал отец, не удостоив сына даже улыбкой. Зимние каникулы Римус провёл за чтением книги, подаренной ему Слизнортом. Сначала казалось, что это скука смертная, Холден, главный герой, казался нытиком и жалобщиком. Но чем дальше он читал, тем сильнее, к собственному удивлению, втягивался. Половину каникул Римус проводил, свернувшись в кресле у своего любимого окна. За стеклом намертво застыла снежная корка, воздух был пропитан мягким ароматом воска и свечного тепла. Под этот запах он засыпал, просыпался, ел печенье и снова читал. За два дня он проглотил роман целиком, потом перечитал ещё, и ещё. Он всегда был ненасытным читателем, книги не менялись, не предавали, их слова оставались одинаковыми, сколько бы раз ты к ним ни возвращался. На пятом прочтении он вдруг заплакал, тихо, почти беззвучно, над эпизодом с проституткой. Холден нанял девушку по имени Санни, но, столкнувшись с её юностью, растерянностью и всем фальшивым в этом моменте, не смог довести дело до конца. На шестом прочтении до него, наконец, дошло, что имел в виду учитель, когда сунул ему эту книгу в руки несколько недель назад. Он и был Холденом. Обожжённым, усталым от мира, где детская чистота и мечты рушились под тяжестью ожиданий. Всё, чего хотел от него отец: карьера юриста, лакированные туфли, жена, приличная жизнь - казалось ему таким же фальшивым, как и всё остальное. Римус отложил книгу, перевернув последнюю страницу, и вскочил, будто задыхаясь. Он выбежал из комнаты, не зная, куда именно идёт, только что-то неотступное, неоформленное горело у него на языке, требуя выхода. Поместье Люпинов встретило его тишиной и эхом собственных шагов. Коридоры, некогда наполненные светом и смехом матери, теперь казались пустыми и мрачными. Летом ещё можно было терпеть, солнце, даже пробиваясь сквозь каменные стены, дарило жизни каплю тепла. Но зимой… зимой дом казался мёртвым. Холодным, как гранит, и безнадёжно одиноким, сколько бы изысканной мебели ни стояло в нём, всё это не могло заменить того, чего больше не было. - Отец! - Римус выдохнул, распахивая тяжёлые дубовые двери кабинета. Лайелл Люпин сидел за своим огромным письменным столом: в одной руке - перо, в другой - телефон, зажатый между ухом и плечом. Он говорил с кем-то, сосредоточенно, с той холодной вежливостью, которая всегда делала его чужим. Но на громкий хлопок дверей он вздрогнул, словно от выстрела. - Римус! - резко бросил он, поднимаясь, - Я разговариваю с клиентом! - Нам нужно поговорить. Это важно. - Господи… Дай мне минуту! Подожди снаружи. Голос отца гремел, будто приказывал целой роте. Он вернулся к телефону, извиняясь перед собеседником, а Римус, стиснув пальцы в волосах, отступил к двери. Когда Лайелл указал на выход пальцем, Римус подчинился. Он сел в одном из мягких кожаных кресел у стены, ощущая себя не сыном, а клиентом, ожидающим приёма. Его пальцы нащупали серебряную цепочку с волчьим когтем - последнее, что подарила ему мать. Он никогда не снимал её. Секунды тянулись мучительно долго. Белые стены, мраморные узоры, всё в доме дышало пустотой. Наконец дверь приоткрылась. - Римус, заходи. Он поднялся, почти подпрыгнув от неожиданности, и шагнул в кабинет. - Привет… папа, - слово прозвучало чуждо, почти фальшиво. - Что же настолько важного, что ты решил ворваться сюда, когда я работаю? Отец был высок, и потолки в доме, высокие, словно тоже подстраивались под его величие. - Я не пойду в юридическую школу. Молчание. Густое, тяжёлое. Лайелл стоял спиной, и Римус не мог понять, что отражается сейчас на его лице. - Что? - Я не пойду в юридическую школу, - повторил он, теперь тише, срываясь на писк. - Какого чёрта ты не пойдёшь? Откуда это взялось? - Я прочитал книгу. - Книгу? Библию, что ли? Внезапно впал в религиозный психоз и решил стать священником? - Что? Нет! Папа, я хочу стать писателем. - Писателем? - усмехнулся Лайелл, - Ну, значит, я был недалёк от истины. - Папа… - Ты даже не представляешь, что значит быть писателем. Люди становятся авторами после карьеры, после опыта, на пенсии, когда им уже нечего делать. - А я не хочу после, я хочу сейчас! - После чего? После нищеты и пьянства? - Это не так, и ты это знаешь! - Юриспруденция - уважаемое, надёжное дело. Оно даст тебе будущее. Работа в фирме, стабильность, имя. - Я не хочу этого! Никогда не хотел! Всё это ты вбивал в меня с самого детства! - Я хотел дать тебе опору. Всё, чего я желаю, чтобы ты стоял на ногах, чтобы у тебя было всё! - А зачем мне «всё», если я буду ненавидеть свою жизнь?! - крикнул Римус, сжимая кулаки. - Ты не будешь её ненавидеть. Все боятся начать. Со временем научишься любить своё дело. - А если нет?! - Что, прости? - Если нет, папа! - он размахивал руками, как будто сражаясь с воздухом, - Если я потрачу годы, деньги, а потом проснусь в сорок лет твоим отражением: успешным, но пустым… Я клянусь, я застрелюсь! - Сын, счастье не имеет ничего общего с величием и деньгами. - Ты не можешь называть меня «сыном» и в то же время отнимать у меня право быть счастливым! - Я могу, потому что я твой отец! И я знаю: делать правильное, а не удобное - вот что нас спасает! Это держит нас здесь! - он обвёл рукой просторный кабинет, - Это держит нас в безопасности! - Нет, это держит нас в клетке, - голос Римуса стал твёрдым, - Ты сам этого не замечаешь. Ты не живёшь. Ты не выходишь отсюда, кроме как в банк или на работу. Ты не встречаешься ни с кем. Даже с друзьями. Даже… с женщинами. - Римус. - Я знаю. Маму никто не заменит. И я не хочу, чтобы заменили. Но ты просто прячешься за работой, папа. Ты живёшь болью. - Я работаю. - Ты работаешь с тех пор, как был моложе меня. Может, ты и заслужил отдых. Но я не хочу такой жизни. Я не хочу быть тобой. Я хочу жить, папа! - Это и есть жизнь. Лучшая, что может быть. - Нет! Господи, нет! - Римус задыхался, - Ты не понимаешь. Я не могу… не могу стать таким! Лайелл вскочил. - Посмотри вокруг! Это совершенство! Это - всё, чего можно желать! - Это не то, чего хочу я. - Скажи это бездомному за два квартала, он бы поменялся с тобой в секунду. - Папа, дело не в нём, а во мне. - Не в тебе, Римус. В нашей семье. Про честь и наследие. Ты обязан сделать это ради нас. - Какой семье, папа? - выдохнул он. Эти слова ударили сильнее, чем крик. Лайелл отшатнулся, будто его ударили в грудь. Его челюсть напряглась, брови сошлись к переносице. Римус дышал тяжело, почти рыдая, глядя на человека, который когда-то должен был быть его домом. - Иди в свою комнату. Сейчас же, - сказал Лайелл, отворачиваясь. Он начал перебирать бумаги на столе, не глядя, просто чтобы не смотреть на сына. Римус прикусил губу. Глаза защипало. - Папа. - Что? - Ты фальшивка. Он встретился с ним взглядом, стальным, тяжёлым, как зеркало. Оба - одно лицо, только в одном ещё теплилась жизнь. Тот же разрез губ, те же густые брови, тот же изгиб подбородка. Только глаза у Римуса мамины. Тёплые, карие, глубокие. И волосы её, мягкие, вьющиеся, упрямые. Лайелл видел перед собой не сына, а призрак своей умершей жены, ту же боль, тот же укор. И, может быть, именно поэтому ничего не сказал. Это был последний раз, когда Римус видел отца. Но он ещё не знал этого. Парень с гневом в сердце, как у волка, поднялся по лестнице и стал собирать вещи.