Турбо режим

В дверь постучали 8 раз. «Осьминог», — подумал Валера и горько усмехнулся. Если бы. Впрочем, не факт, что за дверью может быть человек. Хотя, черт его знает, может, и осьминог. Сосед предупреждал о чем-то плохом, но он не придал этому особого значения, как это и бывает, когда ты молодой, взбалмошный, и дела тебе до окружающего мира нет. А теперь перед смертью надышаться не мог. Он медленно подошел к двери, минуя каждое окно. Там был сумрак. Рядом с домом соседей стояла небольшая группа КЧС. Он узнал их по форме — пригодились знания из учебника по ОБЖ. Валера потянулся до хруста между лопаток, и прислонился к зрачку, зажмуривая второй глаз. За дверью стоял какой-то бомжеватый мужик с бородой. — Че надо? — спросил он строго. — Братан, я тут потерялся немного, — сказал мужик, помявшись. — Может, пустишь переночевать? — А ты не Гость? Стандартный вопрос, который он повторял уже третью ночь. Разумеется, ради чистоты эксперимента, без всякой надежды на положительный ответ. Ведь гости невероятно разумны, зачем им себя выдавать? — Что? — переспросил он, будто его это оскорбило. Актер погорелого театра, блядь. — Нет, конечно! — Докажи, что ты человек. — У меня две руки, две ноги и голова. Разве этого мало? «Теперь мало», — подумал Турбо. Но люди в квартире у него не задерживались надолго. Правда, вчера гости все-таки умудрились убить человека, но Валера убил одного Гостя днем, значит, риски минимизировались. Оставалось только решить, что делать с этим мужиком. В ком он был точно уверен? В себе. Ну и в том длинном мужике, который пришел самым первым. Потом у него была семейная пара, в которой он, мягко говоря, сомневался, потому что жена молчала, как немая. Девочка-подросток, сбежавшая от родителей. Твою мать, он же пускал всех подряд! Ладно, завтра разберется со всеми. Пахнет смертью. Кого-то убили. «Добрый день, в эфире новости. В связи с ростом числа граждан с признаками Гостя, КЧС приняли новые меры. С сегодняшнего дня во всех больших городах вводится карантинный режим. Запрещено покидать города и близлежащие поселения. Просим вас воздержаться от поездок за пределы вашего населенного пункта. Кроме того, КЧС озвучили новый признак… Подмышки без волос…» Дальше была реклама. Дальше всегда была реклама. А иногда еще показывали балет — «Лебединое озеро». Начиная очередной обход, Валера замечает, что в комнате, где обычно сидел высокий, как ебучая каланча, мужик, никого нет. Только таксист «Яндекса», которого он впустил еще позавчера. Он тяжело вздохнул и прошел дальше: вторая гостиная, кухня, кладовка, ванная. Заготовленный сценарий. Как только начали объявлять признаки Гостя, он всё никак не мог найти времени, чтобы проверить себя самого. Этой ночью он впустил двоих: какой-то усатый, моложавый парень и бомжеватый мужик. Второй сидит на кухне, рядом с семейной парой. Говорит, мол, охотник. В лесу, типа, живет. Турбо складывает два плюс два и смотрит у него зубы — идеально чистые. Мужик отнекивается, говорит: «Я тебя свинья, что ли, чтобы зубы не чистить?». Тогда смотрит подмышки. Без волос. И без раздумий стреляет. Оставался первый парень. Он стоял во второй гостиной, как неприкаянная душа, засунув руки в карманы ветровки. Ветровки «Адидас». Турбо ее сразу приметил, подумал, впустит его, а тот взамен отдаст ему эту ветровку — вещь винтажная, если что, пойдет на продажу. Но парень уже отдал ему сигареты, — хотя и початые, зато крепкие. Единственное развлечение, которое оставалось. — Как ты здесь оказался? — спрашивает Валера. Больше он не знал, что еще спросить. Ордена и медали посмертно, при жизни они стали никем. Спрашивать имя стало моветоном. Но Адидас сказал ему сам. — Вова, — и руку протянул, чтобы пожать. Да нахуй ты нужен, Вова? В голове он уже всем раздал кликухи, и этот бы за свою ветровку получил «Адидас». И в ответ Валера руку пожимает, про себя отмечая чистые руки, а не безобразно окровавленные с вырванными ногтями. Тут-то он и вспоминает, что Вова этот — курильщик, а значит, целесообразно будет посмотреть у него зубы. — Турбо, — отвечает он. Пацаны в детстве так кликали. Ему нравилось. — Как жвачку, что ли? Валера пропускает вопрос мимо ушей. — Надо тебя осмотреть, сам понимаешь. Правила такие. Зубы у него не белоснежные, как в рекламе зубной пасты, которую рекомендуют 9 из 10 стоматологов, поэтому Валера выдыхает. Итого сегодня он убил одного Гостя. Значит, убийств ночью произойти не должно. Если, конечно, он не впустит кого-нибудь эдакого после заката. Ложится спать и просыпается от стука в дверь. На пороге стоит нечто человекоподобное, что впускать не осмелился бы Брюс Ли, вооруженный до зубов. Турбо прогоняет это к черту, но впускает дочь соседа, которая взахлеб рыдает. С семейной парой приходится попрощаться, но ему как-то похеру. Солдат КЧС забирает у него таксиста, слишком громко умалчивая о том, куда делся предыдущий человек, и когда его вернут. Дал какой-то листок взамен и был таков. Он впускает к себе бабку, но отказывает гадалке, — Турбо человек не суеверный, но… Нет. Просто нет. И все живы. А это значит только одно: у него дома почти нет Гостей. Или есть, но только один. И, в общем-то, в этой единице ничего плохого он не видел. «Внимание, срочные новости! Солнце наносит ответный удар — в лесах бушуют массовые пожары. Эксперты полагают, что причиной возгорания является аномальная солнечная активность. Пока трудно оценить масштаб происходящего…» «Реще давай, мудила», — думает Валера, лениво потягиваясь в кровати. Что ему с того, что происходит за пределами его дома? Все эти гости, вспышки на Солнце, напоминали ему одну научно-фантастическую книгу… «КЧС сообщили о новом признаке Гостей… Снимок на фотопленку ауры». Боже, ну и бред. Теперь ему стало интересно, что бы сказала гадалка на эту ересь? Тем не менее, он ищет отцовский пленочный фотик, вставляет батарейки и проверяет на бабке. Пока он тушуется, вынося вердикт, та рассказывает про мужа своего, про житуху советскую и всё в таком духе. Вряд ли в Союзе можно было коллекционировать вкладыши от жвачки «Турбо» или собирать фишки с покемонами. Только сосать этот ебучий леденец «петушок» и присвистывать от пиздатости мороженого за пять копеек. Со всеми «сосателями» и «петухами» тем более лучше не общаться, а то и самому чревато стать опущенным. Девку решает не проверять. Почему-то верит. Ну или просто всадил банку пива, и его разморило в этой жаре. Внутренний голос уже учительским тоном бубнит, мол, размяк ты, Валерка, совсем. Но он не слушает. Проверяет гробовщика, которого впустил после бабки сегодня ночью. Ничего по нему сказать нельзя, но Турбо испытывает к нему какое-то глупое доверие, которое хочется выжечь из себя раскаленным железом. Ровно то же он испытывает и к Адидасу, который несколько беспечно стоит, глядя с кривой улыбкой. «Ладно», — думает он. «Проверю его и пойду спать». У такого парня на стыке обрусения и моложавости точно должны быть волосатые подмышки, их он и осматривает. Вова зачем-то начинает рассказывать про свою жизнь. Родился он в середине девяностых, моча рано ударила в голову… А Валера зачем-то продолжает стоять и слушать, иногда понимающе кивая, потому, ну, блядь, он реально понимал? Вова, похоже, был почти его ровесником. На душе кошки скребут от того, как бы они могли подружиться во дворе, если бы не обстоятельства. — Мы с отцом переехали к его новой жене, — он затухает. — Только брата бы найти… — Вова вскидывает просящий взгляд. — Ты если пацана увидишь, то впусти. Он брюнет такой, мелкий еще, лет пятнадцать будет. На нем тоже ветровка. Марат зовут. Что же это за ветровки такие, что передаются по наследству? Турбо по наследству передалась только шизофрения и кредит от отца. «Младший брат». Ага, конечно. Как удобно. — Ладно. Он мог бы осмотреть себя… Но не стал. Что ему сомневаться? Он точно не Гость. Осмотрел руки у пиздючки-подростка. Всё ок. Может, стоило послушать того лысого? С котом было бы поспокойнее. Во всяком случае, еще не было ни одного случая с кото-гостем. — Спокойно у тебя тут. Почти как дома, — говорит гробовщик. Звучит это почти как похвала. Валера вдруг думает, что у мужика точно нельзя проверять ауру. Но что же тогда проверить? Может, зубы? На конец дня он полагал, что если Гость и есть, то это точно бабка. Ночью впускает уже реального бомжа, делая в голове заметку про подмышки и зубы. КЧСник забирает дочурку соседа. Турбо хочется закричать.

***

«Внимание, срочные новости! Из соседнего города поступают сообщения о беспорядках на улице…» Турбо валяется на кровати, раскидывая руки, и потирает глаза, надавливая на них, пока не видит мушки. Ночью он впустил кого-то странного. Сектанта или типа того. Все подозрения падают на него. — Скажи мне… Ты веришь в Бога? — спрашивает он, глядя исподлобья. Возраст по лицу было определить невозможно. Валере стало неуютно. Был бы в этой комнате тот же Адидас, он чувствовал бы себя увереннее. — Кто же сейчас верит? — переспрашивает Турбо. — Я не имею в виду традиционного бога земных верований, — отвечает тот расплывчато, глядя перед собой. — Я говорю о боге, чье несовершенство не является следствием простодушия создавших его людей, а представляет собой его существеннейшее имманентное свойство. Это должен быть бог ограниченный в своем всеведении и всемогуществе, который ошибочно предвидит будущее своих творений, которого развитие предопределенных им самим явлений может привести в ужас. Это бог… увечный, который желает всегда больше, чем может, и не сразу это осознает. Он сконструировал часы, но не время, которое они измеряют. Системы или механизмы, служащие для определенных целей, но они переросли эти цели и изменили им. И сотворил бесконечность, которая из меры его могущества, какой она должна была быть, превратилась в меру его безграничного поражения. Валера хмурится и скрещивает руки на груди. — Подмышки показываем, — приказывает он. Подмышки, как подмышки. Ни дать ни взять, епт. — Этот твой бог — человек. Только отчаявшийся. — Может быть, некоторыми чертами он и отвечает этому предварительному определению, но лишь потому, что оно имеет массу пробелов, — отвечает тот, как только опустил обратно свой вязаный свитер. Почему-то Валера так и представлял себе сектантов и набожных людей. — Человек, вопреки видимости, не ставит перед собой целей. Их ему навязывает время, в котором он родился, он может им служить или бунтовать против них, но объект служения или бунта дан извне. Чтобы изведать абсолютную свободу поисков цели, он должен был бы остаться один, а это невозможно, поскольку человек, не воспитанный среди людей, не может стать человеком. Этот… мой, это должно быть существо, не имеющее множественного числа, понимаешь? Ему опять стало не по себе. Хоть бы богом этого ебанутого не стал тот бледный урод. Турбо не знал, что и ответить. Но мужчина продолжил: — Может, он как раз подрастает в каком-нибудь уголке Галактики и скоро в порыве юношеского упоения начнет гасить одни звезды и зажигать другие. Через некоторое время мы это заметим… — и затих, глядя в зашторенное окно. Может, это просто религиозный психоз на фоне творящегося. Во всяком случае, в человечности мужика он был практически убежден. Он посмотрел зубы и подмышки у бомжа — всё нормально. Так, кто еще оставался? Бабка, точно, бабка. Он смотрит руки и машинально кивает, потому что ногти в порядке, но… У нее 12 пальцев. Вот так, блядь, по шесть на каждой руке. Турбо ошалело смотрит, а она сама не понимает, в чем дело. Он шумно сглотнул и застрелил ее. Последний раз проверяет Вову — делает снимок. Скорее ради прикола, чтобы с ним заговорить. По-человечески. Разумеется, все на снимке нормально. И что вообще за слово такое, — аура? Хоть бы один ученый по телику высказался по этому поводу. — Ну что, командир? В поряде всё? — спрашивает Вова, улыбаясь. Это «командир» как-то странно откликалось в нем. — Слушай, я, конечно, твою браваду вчерашнюю оценил, но кто ты все-таки такой? И почему такой спокойный? — А что делать? — Адидас пожал плечами. — Рыдать? Или, может, в ногах твоих поваляться? Но Турбо знал: в ногах правды нет. — Брата ищешь, да? — Да. — Долго ищешь чето. — Не я один ищу. Многие ищут. Вот ты разве никого не ищешь? — спросил Вова. Кого ему искать? Все умерли. Вот только не хватало этой излишней прозаичности. — Мне бы с теми, кто уже есть, разобраться, — отвечает он и уходит спать. Ночью никто не приходит, а город вдалеке горит. За окном стоит он, и держит голову солдата в руке. Может, и правда стоит поверить в ущербного Бога? А может, это и есть новый Бог? «Добрый день, в эфире новости. Важное сообщение. Стали известны новые подробности о событиях в городе. Одна из карантинных зон подверглась атаке неизвестного вооруженного человека…» О, Турбо даже знал, кто это сделал. Из странного, весьма артхаусного репортажа, он понял, что у Гостей стоит смотреть уши. Только зачем? Он был убежден, что Гостей у него нет. Идет на кухню и слышит диалог. Кажется, между гробовщиком и сектантом. — А твой этот бог признает тленность материи? — Он её не признаёт. Он ее стыдится, ведь сотворенный им мир оказался сложнее, чем он предполагал. Кому чего, а вшивому баня. — Прерву ваш теологический кружок, — сказал Турбо, подходя сначала к гробовщику. — Теперь уши смотрим. Гробовщик медленно поднял на него взгляд. — А что с ними не так? — А хрен его знает, — честно ответил Валера, разглядывая его мочки. — Может, внутри тараканы? Уши были самые обычные. Замусленные, обветренные, человеческие. — Не, всё в порядке, — буркнул он, отступая. — Рад, что соответствую стандартам. Валера повернулся к сектанту. — Руки. Покажи. Тот безропотно протянул худые, бледные кисти. Турбо мельком взглянул на пальцы — пять. Ничего удивительного. В пору бы вести какой-нибудь блокнот с записями, у кого что он проверял. Сейчас он знал только одно: дома у него не более одного Гостя. И лучше бы ему знать, кто это, чтобы сразу дать явку в КЧС, иначе тот, бледный… Убьет его. Главный парадокс жизни: начинаешь ее ценить, когда находишься в шаге от смерти. Дом соседей сгорел, и, скорее всего, его собственный оставался один на весь район. Так что смерть была гораздо ближе, чем он мог себе представить. Все-таки составил список. Вова       Зубы       Руки       Подмышки Пиздючка       Руки Гробовщик       Уши       Глаза Сектант       Подмышки       Руки Бомж       Подмышки       Зубы Значит, надо было посмотреть у девки еще что-нибудь. Смотрит глаза, потому что подмышки стремается. Личные границы, все дела. А в таком возрасте тем более. У нее голубые глаза без каких-либо покраснений. Значит, Гостей нет. Вообще. Ночью он впускает обгорелого чувака, хотя и весь инстинкт самосохранения запрещает это делать, женщину с трупом и профессора, который обещает рассказать, что стало с больницами. Первых двух ему жалко, правда жалко, а третьего он пускает из любопытства. Пахнет смертью. Кого-то убили. «Добрый день, в эфире новости…» «…КЧС дала новый признак, чтобы их можно было отыскать… Кровь на деснах…» Он сразу принимается осматривать всех новоприбывших, осматривая комнаты. Убили гробовщика. На кухне Адидас пиздит с седым стариком. — И как это проверить? По ушам? По зубам? — спрашивает Вова с неподдельным любопытством. — Это не проверить, — он грустно улыбается. — Это можно только… почувствовать. Они не все злые. Некоторые просто потерянные. Ищут, куда приткнуться. Ищут братьев, сестёр…чтобы не быть одному. — Чтобы не быть одному, — повторяет Валера, глядя прямо на Вову. — А тот, бледный… Он что? Они синхронно на него поворачиваются и вскидывают брови. — Что? Вы не в теме? «Неужели придется зимовать в этом доме с этими людьми?», — думает он. Ни о какой зимовке речи и быть не может с такой-то погодой. С кем-нибудь вдвоем под шерстяным одеялом, когда ртуть упала, вода замерзла, а листва за окном шелестеть перестала. Скорее, это образ речи. Черт, он ведь сроднился почти со всеми. Даже с этой язвительной девчонкой и странным сектантом. Скорее, остаемся рисковать. Турбо когда-то давно смотрел по телику фильм, который ему не очень-то понравился. Но он запомнил, что на планете резко похолодало и все выживали, как могли. Сдается ему, что лучше холод, чем жара. Профессор оказывается обычным доктором, который сбежал. И поступок-то его вполне себе понятный, очень даже человечный. Только вот зрачок у него двойной. Валера даже отшатнулся, прикусив язык до крови. Доктор вскинул руки в защитном жесте, списывая всё на редкую генетическую мутацию. Но Турбо знал. И он знал, что Турбо знает. После идеально белоснежных зубов у старика, он все же его прикончил под потухший вовин взгляд, который все еще находился на кухне. — Зря ты так, — сказал он. — Может, и правда… «А может, и правда», — думает Валера. Но ничего не делает. Только садится напротив и заваривает себе чай, нервно макая пакетик. Затем зачем-то и Адидасу заваривает. А Вова начал травить ему про свое детство в нулевых, про кассету «Гранатовый альбом» Сплина, жвачку «Бумер», и это, конечно, в Турбо находит отклик. Он на это ведется. Говорит, что его любимый альбом — «25-й кадр», а «Бумер» ему никогда не нравился, куда лучше была жвачка «Малабар». А Турбо — тоже хуйня одноразовая, но там вкладыши красивые были. Валера их под пресс клал и собирал в альбоме. Сортировал по цвету, виду транспорта и так далее. Еще у него был альбом с календариками: котята, утята, собаки и прочие. Бабка по маме регулярно их поставляла. И думает, что Гостей у него больше нет. Вернее, остался только один. А ведь была раньше игра такая, где один чувак из команды потихоньку убивал остальных. Типа мафия. В мафию Турбо в лагере играл, когда ехал в плацкарте до Адлера, свесив ноги с верхней полки. В детстве эта верхняя полка была до одури романтизирована, конечно. Вова на эту мысль усмехается. — А кем ты работал до этого? — спрашивает он. Всё, пиздец, вопросы про прошлое начались. И потом он понимает, что никто у него лично, кем он был и работал до этого, не спрашивал. То есть, Вова первый, кого Валера вообще заинтересовал. Какая глупость! — Хуйней всякой. Разнорабочий как бы, — буркнул Валера, отпивая чай. По щекам разливался румянец. Жара ведь на улице. Его спросили. Про него. Мог бы вообще не работать, а перебиваться мелочевкой всякой, но всё же отцовы кредиты. Спасибо, папаша. Хотя и так один хуй всё уходило на его кредиты. — А ты? — добавляет Турбо спустя минутку. Нравилось себя убеждать, что ему ровным счетом похуй, кем там работал Адидас. Не Гость, и ладно. У Вовы глаза такие темные, как будто зрачков там вообще нет. Можно сказать, что его глаза Турбо поглощали. Адидас отставил свой стакан. — Я тоже, — сказал он. — Хуйней всякой. Грузчиком, курьером, на стройке потел. Всё, чтобы ту ветровку купить. Себе и брату. Кроссовки там, пожрать. Сепарироваться от родителей, понимаешь? Конечно, Валера понимал. Родители сепарировались от него сами, когда умерли. Он также вдруг понял, что это и есть тот самый проверочный признак, которого нет в сводках КЧС. Не кровь на деснах и не волосатые подмышки. А это. Общее, гнетущее, до боли знакомое бремя взрослой жизни, которое даже апокалипсис не отменил. Вся эта экзистенциальная грусть и общность была даже у той кассирши, которая не знала, что стала Гостем. Это то самое, что делает человека человеком. Его бесконечное, сердечное сокрушение по поводу всего вокруг. По поводу того, что изменить он не в праве, и мог бы, если бы захотел. Но вот в чем трагедия: не хочет. Может, и правда разнежился Валерка, раз так рассуждает. Но ведь и человеку доподлинно неизвестно понятие о человечности, взять хотя бы того мародера, что просил его показать зубы и глаза. А ведь многие и не задумываются, что такое — человеком быть. Избежать излишней прозаичности в ответе не получится. Ведь сущность даже его, Валеры, не заключалась в одном лишь поглощении провианта и физиологическом «простом». Высшим было именно то, что делало Валеру Валерой. И оттого-то он человек, потому что Валера, и никак не наоборот. Турбо кивнул ему в ответ, но сам уже давно летал в облаках. Почему же кассирша считала себя человеком? Может, и Валера тогда тоже? Тоже Гость. С другой стороны, он так рассуждает, потому что Гости приняли облик человека. Был бы это монстр, никто бы и не задумался при нажатии на курок. А он даже когда выясняется, что это Гость, тушуется. Последняя надежда человечества, блядь. — Ладно, — говорит Вова и поднимается со стула. — Помою кружку. — Мож, полы еще помоешь? А то труп лежит как-никак. — говорит Турбо машинально. — Да иди ты, — но беззлобно. Этой ночью он впустил еще двоих, которые показались ему совсем непримечательными людьми. Пахнет смертью. Кого-то убили. Новым признаком оказался грибок в подмышках, вот его-то Турбо и смотрит, и сразу замечает у стремного парня с темной кожей какую-то хуйню вместо волос. Разумеется, он оказывается Гостем, и его немножко попускает. Но это теперь, однако, не значило, что Гость только один. Второй оказалась женщина — воспитательница в детском саду или вроде того, в подробности он не вдавался. Ну видела больше, чем следует, ну и что. Они все видели много лишнего. В общем-то, все шло своим чередом. Немного затянулось, но все же шло. Со своим хрупким, но все же бытом. Он все более вдавался в личную историю каждого из присутствующих у него дома. Особенно, конечно, в вовин. Но не по собственному желанию. Турбо нравилось так думать. Даже бледный урод больше не навещал. Только КЧСник забрал у него двоих, но он выдал явки на всякий случай. На случай, чтобы не забрали Вову. Мысль эта Валеру заставила вздрогнуть и закрыться в себе ненадолго. Ровно до первой Адидаса шутки про Штирлица. Так давно не смеялся. А что он будет делать, если все-таки заберут? Турбо станет грустно и чуточку обидно, что все так сложилось. Валера даже начал различать всех по шагам. Тяжёлые и неторопливые — это Вова, семенящие — девка, и воспитательница, шаркающие — сектант и погорелый. А что, если Вова просто уйдет? В смысле, найдет своего брата, возьмет и уйдет. Валера сидел на полу, прислонившись к дивану, достал старый плеер, потому что, ну, а что еще делать, когда на улице такое? Наушника было два, и оба проводные. А ведь проводные наушники однажды просто исчезли с витрин магазинов. Он слушал вполуха, больше упиваясь самой возможностью вот так, просто сидеть. Ни о чем не беспокоясь. Адидас вошёл в комнату, молча присел рядом, спиной к тому же дивану. Он был близко. Да так, что Валера чувствовал исходящее от него тепло, и чуточку с этого смутился. Сидели так минут десять, не говоря ни слова, слушая шепот из соседних комнат и приглушенный вокал из наушников. — Дай послушать, — тихо попросил Вова. Валера, не глядя, протянул ему наушник. Тот взял, их пальцы ненадолго встретились. Какая глупость! Турбо решил повернуть голову, чтобы посмотреть на него. Не для проверки какой-то. Не из подозрения. А просто так. Потому что ему стало интересно, какое выражение на его лице, когда он слушает этот свой «Гранатовый альбом». Свет от зашторенных окон все равно был мягким и теплым. Он падал на Вову не в лоб, а сбоку, освещая его профиль и заглядывая в складку века. Сначала он просто смотрел на знакомые черты — скулу, линию брови, тень от ресниц (у него они были такие длинные, что это привело Турбо в замешательство). А потом взгляд скользнул ниже, к глазу, в котором обычно ничего не видно, и в этом колеблющемся свете он наконец разглядел четкий, неоспоримый контур. Это не было похоже на глаза того доктора — мутные, как у дохлой рыбы. Нет. В глазу Вовы, в его темной, смоляной глубине, было два абсолютно ясных, чёрных как смоль зрачка. Они не плавали. Они были на своих местах, просто их было два. Два. Он не отшатнулся. Не вскрикнул. Просто перестал дышать. Неровный голос Васильева в его наушнике зазвучал где-то очень далеко. Вова не двигался, а смотрел прямо перед собой, слушая песню, но Валера видел — он знает. Вова знает, что Валера знает. Его плечо по-прежнему касалось плеча Турбо. Тепло никуда не ушло. Он медленно, очень медленно повернул голову и встретился с ним взглядом. Во второй глаз. То же самое. Два зрачка. Вова не улыбался. Не оправдывался. Он просто смотрел, и в его взгляде не было ни вызова, ни страха. Была лишь тихая, бездонная усталость. И вопрос. Валера первым опустил взгляд. Он ничего не сказал. Просто взял обратно свой наушник, вставил его в ухо и снова откинулся на диван, закрыв глаза. Он продолжал слушать музыку. Рядом по-прежнему сидел Вова. Ничего не изменилось. И всё изменилось. — Редкая мутация. С самого детства у меня, — сказал он тихо, будто бы оправдываясь. Турбо почувствовал, как из его сердца сделали сначала фарш, а затем и ленивые голубцы. Глаза тут же защипали, но больше от злости. Будет он еще плакать из-за какого-то Гостя. Но ведь в поведении Вовы не было никакого коварства. Он и сам считал себя человеком, и был в этом убежден. Как та кассирша. — Ага, и два человека с редкой мутацией собрались у меня дома. Многовато совпадений, — сказал он, открывая глаза. — Ты что, тому старику веришь больше, чем мне? Валера резко вскочил, разъединяя наушники. Вова, всё такой же спокойный и очаровательный, сидел на полу прямо перед ним. — Я тебя убью, — жалко и беззлобно. Словно и сам не верил, что сможет. — Стреляй, если хочешь. Только ответь мне на один вопрос, Турбо. А себя ты проверял? А? Хоть раз? — Что ты, блядь, несешь? — шипит он. — У тебя белые зубы, хотя ты куришь, как и я. Вечно красные глаза… — Ты ошибаешься. Но в глубине души Турбо знал: это правда. — Так сходи и убедись, — говорит Вова, и поднимается с пола, где все еще оставался лежать плеер с ебучим «Гранатовым альбомом». Будь проклят этот Сплин. Просто глупый блеф. Вова подходит ближе, почти вплотную, и берет за руку. Турбо весь трясется, и прикосновение отрезвляет, совсем немного успокаивает. Теперь ему казалось, что это он убеждает Вову, а не он его, что Вова человек. «Бутафория», — подумал Валера. Но его уже ничего не удивляло, даже собственное безразличие. — Не могу предвидеть того, что будет. Так же, как и ты, — говорит Адидас. — После того, что случилось в мире, я ничему не удивлюсь. Это от нас не зависит. Но в том, что от нас зависит, будем вместе. Разве этого мало? Это был Вова. Самый настоящий. Другого быть не могло. Сам не зная, зачем, Турбо сжал его руку в ответ, почувствовал тепло ладони и быстрый пульс. И поверил в него.