ТРИПЛЕТ

Дорога от Лоствуда до Сумильи была испытанием сама по себе. Она занимала до пяти дней для гончих скакунов, несущихся без оглядки, шесть для выносливых боевых коней с тяжёлыми всадниками, и около десяти долгих, утомительных дней для вереницы обозов с повозками, каретами и всем скарбом, который полагалось везти с собой молодому лорду, отправляющемуся к мужу. Чимин ехал в центре этого каравана. Его личный конь, верный и резвый, выделялся среди других лошадей. Это был крупный, высокий жеребец, на которого Чимин влетал легко, словно кто-то невидимый подкидывал парня в седло. И хоть теперь ему полагалась украшенная гербами карета — символ его нового статуса — он предпочёл скакать чуть впереди, чувствуя ветер, хоть его положение и бдительный взгляд сумильского рыцаря не всегда позволяли это. Каждый день пути был мучительным напоминанием. Они проезжали мимо лесов, где он бродил в одиночестве. Останавливались у ручьёв, где он когда-то поил коня после долгих прогулок. Теперь всё это было позади. Впереди лежала Сумилья — не просто замок, а тюрьма под названием «брак». И человек, которого он ненавидел всем сердцем, ждал его там, не зная, что его молодой супруг уже поклялся про себя, что этот брак станет местью, тихой и долгой, как эта самая дорога. Уйи дремала в карете, её доброе лицо покачивалось в такт ухабам. Чимин практически шантажом заставил взять её с собой. Когда раздражённый отец заявил, что в замке Сумильи достаточно слуг для его нужд, Чимин, проявив упрямую волю, ответил твёрдо: — Я не поеду без неё. Это не служанка. Это Уйи. Он не стал объяснять, что она была для него больше, чем родители. Что её руки были источником безусловной любви в его жизни, её голос — единственным утешением в самые тёмные ночи. Для отца она была всего лишь старой кормилицей. Для Чимина — матерью, единственной нитью, связывающей его с понятием «дом». И он выиграл этот спор, увидев в глазах отца не гнев, а усталую уступку и, возможно, тень понимания. Теперь Уйи была с ним. Её тихое присутствие, её знакомый запах лаванды и печенья были его маленьким островком безопасности в этом море неизвестности. Пока она была рядом, Сумилья не могла проглотить его целиком. Уйи Ли была его талисманом и живым доказательством того, что какая-то часть его прежней жизни, самая лучшая, всё ещё принадлежала ему. Впереди свиты, держась в седле с непринуждённой, почти вызывающей грацией, скакал тот самый рыцарь. Его тёмный плащ с гербом Сумильи, в виде Луны и звёзд, развевался на ветру, словно знамя. Юнги вспоминал сейчас, как запретил лорду Паку представлять его своему сыну. Он хотел узнать своего супруга, понять, чем его напугал союз с лордом Сумильи. Альфа по другому представлял себе омегу, воспитанного при дворе, в замке Лоствуда. Но Чимин не был похож на тех омег, кто всю свою жизнь ждёт альфу из дальних земель. Этот маленький бунтарь был несговорчив и крайне отчаян. Юнги хотел разгадать эту загадку, эту тайну. Своего супруга. Он готов поклясться, что видел те самые огоньки в глазах омеги там, в лесу. Но они были предназначены рыцарю без замка, без имени, и даже без коня. Чимин периодически, будто проверяя, поглядывал через плечо на рыцаря. И в этих мимолётных взглядах не было ни любопытства, ни оценки. Его чёрные глаза отражали лишь холод. Беспристрастный, профессиональный интерес стража к вверенному ему грузу. Или, что было ещё обиднее, — полное, абсолютное равнодушие к тому, что творилось в душе того, кого он вëз. Каждая такая встреча взглядами была для Чимина, как удар кинжалом. Этот человек был олицетворением силы и спокойной уверенности. И он вёл его прямиком в кабалу. Чимин стискивал зубы, чувствуя, как гнев и бессилие скручивают ему желудок. Он поклялся, что однажды заставит эти холодные чёрные глаза увидеть в нём не вещь, а угрозу. Даже если это будет последним, что он сделает. Мысль молнией мелькнула в сознании Чимина, пока он ловил очередной ледяной взгляд рыцаря: «Если я теперь супруг его господина… лорда Юнги… то этому наглецу в доспехах придётся считаться со мной. Подчиниться. Умерить свои амбиции. Склонить голову не как перед грузом, а как перед супругом его хозяина» Но эта мысль тут же наткнулась на суровую реальность. Он был супругом по документу. По доверенности. По принуждению. У него не было ни власти, ни уважения, ни даже личной встречи с тем, чьё имя он носил. Он был пешкой, переданной из одних рук в другие. И этот рыцарь, верный пёс своего хозяина, скорее всего, знал это лучше всех. Его холодные взгляды были не вызовом, они были констатацией факта: ты — собственность. А с собственностью не считаются, её охраняют. И всё же… сам титул, сам факт брака давал ему призрачную, хрупкую надежду на рычаг. Возможно, не сразу. Возможно, через месяцы, годы. Но однажды он сможет использовать это положение. Заставить этого рыцаря, с его стальным взглядом и высокомерной осанкой, действительно склонить голову. И этот день, думал Чимин, глядя на удаляющуюся спину всадника, станет для него маленькой, но сладкой победой. Рыцарь так и не назвал своего имени. Да Чимину это особо и не требовалось — он был для него просто «Тот Самый Наглец», воплощением всего, что олицетворяло его несвободу. Но то, что ему беспрекословно подчинялись остальные воины в эскорте, Чимин заметил сразу. Тихие, почтительные кивки, мгновенное исполнение любого, даже неозвученного приказа одним лишь взглядом. Он отдавал распоряжения тихо, не повышая голоса, и этого было достаточно. Стало ясно: это был не просто капитан отряда. Это было доверенное лицо самого лорда. Правая рука. Тот, кому вручили не просто охрану, а доставку новоиспечённого супруга, важного политического звена. Это знание делало всё ещё более унизительным. Его не просто везли. Его везли под присмотром самого ценного агента его мужа. Как драгоценность, да, но и как потенциальную угрозу, которую нужно было держать под самым бдительным оком. И этот «ценный агент» смотрел на него так, будто видел насквозь — всю его ярость, всю его беспомощность, все его детские клятвы о мести. И, кажется, находил это… не стоящим его внимания. И от этого равнодушия Чимину хотелось кричать. Поздно ночью отряд устроился на ночлег в небольшой роще. Разбили палатки, зажгли костры. Чимин, чувствуя на себе всю тягость долгого дня, хотел наконец снять дорожную одежду и умыться ледяной водой из ручья. Но рыцарь, не собирался покидать его шатёр. Он стоял у входа, как каменное изваяние, его присутствие было удушающим. — Оставь меня, — сквозь зубы проговорил Чимин, не глядя на него. — Мне необходимо заняться своим туалетом. Уединиться. В ответ прозвучал тихий, насмешливый голос: —С каких пор ты начал стесняться альфы, маленькая шлюшка? Слово ударило, как пощёчина. Чимин резко обернулся, кровь ударила в лицо. Рыцарь смотрел на него с той же холодной, оценивающей усмешкой, что и в лесу. Это напомнило ему всё: его позор, его отчаянную, неуклюжую попытку соблазнения, его унижение. — Я не… — голос Чимина сорвался. — Я твой господин сейчас! Ты не смеешь… — Мой господин, — перебил его рыцарь, сделав шаг вперёд, — спит за много миль отсюда в своей опочивальне. А здесь, в этом шатре, ты пока что всего лишь груз, который мне необходимо доставить в Сумилью в целости. Ну а там лорд Юнги сам решит, что делать ему с омегой, который оказался не первой свежести для первичного брака. А пока я буду следить за каждым твоим шагом. Даже за тем, как ты умываешься. Привыкай. — Не боишься, что я прирежу тебя во сне? — вспылился Чимин, его голос дрожал от ярости и унижения. Он сделал шаг навстречу, хотя всё его существо кричало об опасности. Рыцарь даже не пошевелился. Лишь одна бровь медленно поползла вверх. —Попробуй, — его голос прозвучал тихо, почти ласково, и от этого стало ещё страшнее. — Во-первых, у тебя нет оружия. Во-вторых, даже если бы и было, ты не справишься. Я видел, как ты держишь меч. А в-третьих… — он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось лица Чимина, — если бы ты был хоть немного опасен, тебя бы уже сковали и везли в клетке на повозке. А так… ты просто злая кошечка, которая шипит. Это даже забавно. Он выпрямился, его взгляд скользнул по побелевшему лицу Чимина. —Так что давай, занимайся своим «туалетом». Я отвернусь. Но не уйду. И помни: каждый твой вздох, каждый шорох одежды — под моим контролем. Это не тюрьма, малыш. Это твоя новая реальность. Привыкай к ней. Чимин, не спуская с рыцаря взгляда, полного ненависти, стянул с себя кожаную портупею и с силой бросил её на походную кровать. В шуме падающих пряжек и скрипе кожи был слышен звон металла. Он ловко, почти незаметно вытащил из потайных карманов портупеи пару тонких ножей и короткий, острый клинок, которые тут же, отворачиваясь, сунул под сложенный у ног жакет. Юнги стоял у входа, полуотвернувшись, как и обещал. Но уголок его рта дрогнул в лёгкой, едва уловимой ухмылке. Он всё заметил. Звон стали не спутать ни с чем. И эта жалкая, детская попытка спрятать оружие… Она только подтверждала его слова. Злая, но абсолютно беззащитная кошечка, пытающаяся припрятать когти. Он не стал ничего говорить. Не стал обыскивать. Пусть думает, что провернул это ловко. Пусть лелеет свою иллюзию контроля и безопасности. Завтра утром, когда Чимин потянется за жакетом, он не найдёт там ничего. А пока… пусть потешится. Чимин, закончив умываться и сменив рубаху, оглядел тесный шатёр. Кроме его собственной походной кровати, больше ничего не было. — Ты что, и ночевать здесь останешься? — спросил он, и в его голосе прозвучало отвращение. — Тогда где вторая кровать? Или ты привык спать на полу, как пёс? Юнги, не двигаясь с места у входа, лишь усмехнулся. —Вторая кровать? Ты о чём, принцесса? Я здесь не для сна. Я здесь для того, чтобы сторожить. А сторожить можно и стоя. Или сидя. — Он кивнул на единственную кровать. — А ты ложись. Выспись. Завтра дорога будет не легче. Его тон говорил, что дискуссия окончена. Чимин понял, что выгнать его не получится. Этот человек был частью его наказания, его тюремщиком в самом буквальном смысле. Сжав зубы, Чимин лёг на кровать, повернувшись к стене шатра, спиной к незваному стражу. Он чувствовал на себе его взгляд, даже не видя его. И в этой тишине, под пристальным наблюдением врага, мысль о спрятанном оружии под жакетом была единственным, слабым утешением. По крайней мере, он не был совсем беззащитен. Или так ему хотелось верить. — Ну вот мы и поменялись ролями, воинственная маленькая шлюха, — тихий, насмешливый голос прозвучал в темноте шатра. — Теперь ты мой пленник. Но заметь, руки я тебе не связываю. Чимин, лёжа неподвижно, сжал кулаки под одеялом. —Я пожалуюсь мужу, — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, — и он отрежет тебе язык за эти слова. Он лорд. А ты… ты всего лишь слуга. В ответ раздался короткий, беззвучный смех. Не весёлый, а леденящий. —Пожалуйся, — сказал Юнги, и в его тоне была абсолютная уверенность. — Прямо сразу, как только увидишь его. Объясни, как его доверенный капитан, исполняя приказ охранять его омегу, оскорбил тебя, не трахнув в лесном домике. Посмотрим, кого он послушает: тебя, плаксивого незнакомца, которого ему всучили по договору, или меня. Я на него пахал, а ты… ты пока что просто красивая порченая обуза. Так что спи, «супруг». Мечтай о мести. А я буду здесь сидеть и следить, чтобы с тобой всё было в порядке. Его слова, холодные и логичные, вонзились глубже любой угрозы. Чимин понял, что даже жалоба, его главное, казалось бы, оружие, было иллюзией. Он был один. Совершенно один в этой игре, правила которой писал не он. И его «муж» был не союзником, а ещё одной неизвестной, возможно, даже большей угрозой. Слёзы бессильной ярости подступили к горлу, но он не позволил им пролиться. Не перед ним. Никогда. Едва его веки стали тяжёлыми, и сознание начало ускользать, Чимин услышал тихий, но отчётливый лязг металла — прямо из-под его жакета на полу. Инстинкт сработал быстрее мысли. Словно бешеная кошка, он взмыл с кровати в прыжке. В какой-то сумасшедшей, почти невозможной вертушке, которой его научил старый инструктор по фехтованию много лет назад, и за которую он тогда получил нагоняй за «циркачество», он сделал переворот в воздухе, ногами оттолкнувшись от стойки шатра. И вот уже холодная рукоять выбитого одним ударом его собственного короткого клинка была в его руке. А острие — прижато к горлу альфы, который стоял теперь перед ним, его чёрные глаза в полумраке широко раскрылись от чистого, немого изумления. Дыхание спёрло. В шатре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Чимина. Он дрожал, но клинок в его руке не дрогнул. —Ты… что ты делал? — прошипел он, и в его голосе звучала ярость. Юнги не шевелился. Лишь медленно, очень медленно, приподнял подбородок, давая стали впиться в кожу чуть глубже. —Проверял бдительность, — голос его был на удивление спокоен. — И… нашёл. Оказывается, у кошечки всё-таки есть когти. Хорошо. Очень хорошо. Чимин опустил оружие, но не отступил. Он оставался в низкой, готовой к прыжку стойке, каждый его мускул напряжён, как тетива. Клинок был опущен, но не убран — он всё ещё мерцал в его руке, обещая мгновенную атаку. — Проверял? — его голос дрожал, но уже от адреналина, а не от страха. — Ты сумасшедший? Я мог тебя убить! Юнги медленно выпрямился, не сводя с него глаз. — Но не убил, — констатировал он, и в его глазах, наконец, промелькнуло что-то кроме холода — искра уважения? Интереса? — Значит, контроль есть. И реакция… впечатляет. Он сделал шаг назад, давая Чимину пространство. —Теперь я знаю. Ты не просто шипишь. Ты кусаешься. Это… полезная информация. Убери свой нож. Можешь оставить всё своё оружие у себя, — он прищурился, и в его голосе снова зазвучала знакомая насмешка, но теперь приправленная любопытством. — Много его у тебя ещё припрятано? Чимин не ответил. Он молча, не сводя с рыцаря настороженного взгляда, наклонился и положил клинок обратно под жакет, на прежнее место. Затем, не торопясь, улёгся на кровать, снова повернувшись к стене. Но на этот раз его поза была иной — не сжавшейся от отчаяния, а собранной, готовой. Он осознал кое-что важное. Рыцарь не станет больше пытаться отнять у него оружие. Эта ночная провокация была тестом. И он, хоть и невольно, прошёл его. Теперь у него была хоть какая-то, пусть и иллюзорная, переговорная позиция. Его не считали полностью беззащитным. Это не делало его свободным. Не делало его положение менее унизительным. Но давало крошечный, холодный огонёк контроля в кромешной тьме его бесправия. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тихим шагам стража у входа. Враг уважал только силу. Что ж. Значит, он будет сильным. Даже если это была сила отчаяния и скрытых клинков. По крайней мере, теперь он мог спать, зная, что его не разденут догола и не оставят совсем голым перед лицом этой новой, чужой жизни. Хоть Чимин и проснулся очень рано, едва первые серые лучи рассвета пробились сквозь ткань шатра, рыцаря внутри уже не было. Он вышел в холодное, морозное утро. Воздух обжёг лёгкие, но был чист и свеж. И первое, что он увидел, был рыцарь. Тот стоял у коновязи, и в его движениях не было ни капли ночной напряжённости или насмешки. Он спокойно, методично ухаживал за лошадьми. За своим крупным, тёмным боевым конём, а затем, к удивлению Чимина, перешёл к его собственному, верному жеребцу. Рыцарь чистил его шерсть жёсткой щёткой, проверял копыта, поправлял сбрую. Его руки, такие сильные и ловкие в бою, теперь двигались с почти нежной точностью. Лошадь, обычно норовистая с чужаками, стояла спокойно, фыркая облачками пара. Эта картина была настолько неожиданной, что Чимин замер на пороге. Враг, угрожавший ему ночью, ухаживал за его конём с той же тщательностью, что и за своим. В этом был какой-то странный, сбивающий с толку диссонанс. Либо это была очередная, более изощрённая игра. Либо в этом железном человеке было что-то ещё, что Чимин не мог, или не хотел понять. Боясь признаться даже самому себе, Чимин не мог оторвать глаз. Он стоял в холодной дымке утра и любовался. Любовался тем, как альфа двигался — не броской грацией аристократа, а экономной, эффективной силой воина, знающего своё дело. Как его широкие плечи напрягались под рубахой, когда он поднимал ногу лошади. Как профиль его лица, лишённый теперь насмешки, казался высеченным из того же камня, что и горы на горизонте — суровым, но совершенным. Это было похоже на предательство по отношению к самому себе, к своей ненависти, к клятвам о мести. Этот человек был его тюремщиком, оскорбителем, символом всего, что отняли у него. И всё же… в этой тихой, простой работе была какая-то ужасающая, гипнотическая притягательность. Чимин резко отвернулся, чувствуя, как жар стыда ударил ему в лицо. Он ненавидел его. Ненавидел. И этот внезапный, невольный трепет перед его силой и компетентностью был лишь ещё одним оружием в арсенале врага. Он должен был помнить об этом. Всегда. Юнги, закончив с копытом, выпрямился и на мгновение замер. В морозном, кристально чистом утреннем воздухе, среди запахов лошадиного пота, кожи и снега, он уловил нежный, медовый аромат. Он шёл из-за спины, от шатра. Оттуда, где стоял Чимин. Юнги не обернулся. Лишь уголки его губ дрогнули в едва уловимой, понимающей улыбке. Так вот как оно. «Воинственная шлюшка» не только кусался. Он ещё и… реагировал. На него. На этот момент простого, грубого труда. Это меняло расстановку сил куда сильнее, чем спрятанные кинжалы. Ненависть была предсказуема. Её можно было контролировать, использовать. А это… это было уязвимостью. Слабостью. Или, если посмотреть под другим углом, — новой, интересной деталью его супруга. Он снова наклонился к лошади, скрыв улыбку, но в его чёрных глазах остался новый, расчётливый огонёк. Игра только начиналась. И некоторые карты, кажется, только что легли на стол. Юнги всё ещё помнил. Чётко, как будто это было вчера. Как этот самый омега, сейчас любующийся им украдкой, стоял перед ним в охотничьей избе — обнажённый, дрожащий, с глазами полными отчаяния и вызова, и бессовестно предлагал своё тело. Первому встречному, чужаку, врагу. Но об этой сцене знали только они двое. Этот позор, эта отчаянная попытка вырваться, этот жалкий, грязный секрет принадлежал им на двоих. И Юнги не собирался посвящать в эти детали кого-то ещё. Никогда. Это было его личным преимуществом, рычагом, козырем, припасённым на самый нужный момент. «Земля Лоствуда вкупе с гулящим омегой», — пронеслось в его голове с лёгкой, язвительной усмешкой. Какая ирония. Чимина не просто выдали замуж против воли. Его, оказывается, пришлось спасать от самого себя, от его же собственных отчаянных и глупых поступков. И теперь этот самый омега ехал к нему, не ведая, что его будущий муж и есть свидетель его самого большого унижения. Хлеб, ещё тёплый от утреннего костра, сыр, вяленое мясо, несколько зимних яблок. Еда была простой, походной, но вкусной и сытной, явно приготовленной с умением. И Чимин заметил, как Юнги ухаживал за ним. Не явно, не словами. Действиями. Тот самый кусок мяса на его тарелке был чуть лучше прожарен и нежнее. Яблоко — самое румяное. Когда Чимин потянулся за флягой с водой, она оказалась уже наполненной и тёплой, — видимо, её подогрели у огня. Это были мелочи. Но в них была тихая, необъяснимая забота, которая никак не вязалась с образом холодного тюремщика и насмешника. Чимин видел это. Чувствовал. Но не подавал вида. Он молча ел, глядя в свою тарелку, стараясь не встречаться с глазами Юнги, который сидел неподалёку и делал вид, что просто завтракает вместе со всеми. Внутри же всё переворачивалось. Что это было? Новая игра? Попытка задобрить? Или… что-то ещё? Он не знал. Но эти маленькие знаки внимания, эти невысказанные жесты, были куда опаснее открытых угроз. Потому что они заставляли сомневаться. Заставляли задавать вопросы. И Чимин боялся ответов, которые мог найти. Больше всего на свете, больше всей своей ярости и унижения, Чимин боялся одной, немыслимой, предательской мысли: влюбиться в этого рыцаря, имени которого он даже не знал. Это было бы высшим поражением. Капитуляцией души перед тем, кто видел его слабым, кто держал его в подчинении, кто был просто орудием в руках его настоящего врага — невидимого мужа. И тяжёлым, свинцовым знанием в голове свербила другая мысль: этот воин доставит его мужу. Через несколько дней они приедут в Сумилью. И этот человек в чёрном плаще, с холодными глазами, он просто отдаст его, как вещь, и уйдёт. А жизнь Чимина изменится навсегда. Он станет собственностью лорда Юнги. И всё, что было между ними здесь, на дороге — угрозы, насмешки, ночная стычка, эти странные моменты почти-заботы — исчезнет, как утренний туман. Останутся только стены нового замка и призрак того, кем он мог бы стать, если бы мир был устроен иначе. Эта мысль была горькой. Он отодвинул тарелку, внезапно потеряв аппетит. Лучше ненавидеть. Ненавидеть было безопасно. Ненависть не оставляла места для этой дурацкой, опасной тоски по чему-то, чего никогда не будет. Голос прозвучал тихо, едва слышно, но явно адресованно ему. Чимин поднял взгляд. Юнги стоял перед ним, закончив свой завтрак, и смотрел на него не насмешливо, а… деловито. — Нам ещё много дней в пути, — сказал рыцарь. — Воевать друг с другом — утомительно и нерационально. Я отвечаю за Вашу безопасность и своевременную доставку. Вы отвечаете за… ну, хотя бы за то, чтобы не пытаться перерезать мне глотку по ночам. Объявляю перемирие. На время пути. Как Вы на это смотрите, Ваша Светлость? Он произнёс титул без издёвки, как простую констатацию факта. Это было предложение. Не дружбы, не доверия. Временного перемирия. Рационального решения для обоих. Чимин замер, оценивая. Это могла быть ловушка. Но в словах была железная логика, которую он не мог отрицать. Бесконечная вражда в пути действительно была изматывающей. Он медленно кивнул, не в силах выдавить из себя слово. —На условиях, — хрипло добавил он. — Вы перестаёте меня так называть. И… уважаете мои границы. Юнги, чуть склонив голову, ответил: —«Так называть» — согласен. Границы… если под ними вы подразумеваете возможность уединиться для личных дел без угроз в свой адрес — без проблем. Перемирие заключено, — он протянул руку не для рукопожатия, а как бы скрепляя договор. Чимин, после секундного колебания, коротко коснулся его ладони своей. Кожа была тёплой и грубой от работы и холода. Прикосновение длилось мгновение, но оно означало больше, чем все предыдущие слова. Начиналась новая фаза их странного, вынужденного путешествия. — И ещё, — чуть погодя добавил Чимин, уже после того, как рукопожатие, или что-то его напоминающее, было завершено. Он не смотрел на Юнги, а разглядывал потухающий костёр. — Я не сбегу. Куда мне бежать? К родителям, которые меня продали? — в его голосе прозвучала горькая ирония. — А вам тоже необходим сон. Часовых по периметру достаточно. Или… — он наконец поднял глаза, в которых мелькнул вызов, — мы можем спать по очереди. Я постою на страже часть ночи. Я умею. И Вы знаете, что я не усну на посту. Это было не просто продолжение перемирия, а что-то похожее на предложение партнёрства. Хрупкого, вынужденного, но всё же. Он давал понять, что не считает себя полностью беспомощным грузом. Что он может нести свою долю ответственности, даже в этом унизительном положении. И что он доверяет Юнги ровно настолько, чтобы делить с ним ночную вахту, но не больше. Юнги молча смотрел на него несколько секунд, его лицо было нечитаемым. Затем он медленно кивнул. —Принято. По очереди. Вы начинаете со второй смены, после полуночи. Будите меня. И если уснёте… — он не стал договаривать, но в его взгляде промелькнуло предупреждение. —Не усну, — коротко бросил Чимин. Перемирие было скреплено не только словом, но и новым, странным чувством взаимной необходимости. Они были врагами по обстоятельствам, но теперь стали товарищами по несчастью на этой долгой, холодной дороге. И это изменение было почти таким же пугающим, как и открытая вражда. В пути Чимин не забывал о своей Уйи. Она, как и было условлено, ехала в той самой роскошной карете, которую готовили для «молодого лорда». Чимин периодически подъезжал к окну, чтобы убедиться, что ей тепло и удобно, передавал ей тёплую воду или кусок пирога из походной кухни. Но сам он, несмотря на «положение» и перемирие с рыцарем, всегда предпочитал езду верхом. Сидеть в душной, покачивающейся карете значило признать свою беспомощность, свою роль украшения. В седле же он чувствовал хоть какую-то свободу и контроль. Ветер в лицо, мощь коня под собой, открытая дорога — это напоминало ему о прежней жизни, о тех днях, когда он мог скакать, куда угодно просто потому, что хотел. Юнги, заметив эту привычку, ничего не сказал. Не стал приказывать садиться в карету «ради безопасности». Он лишь следил, чтобы конь Чимина всегда был хорошо подкован и накормлен, а сам омега — достаточно тепло одет. Это молчаливое позволение было ещё одним неписаным пунктом их перемирия. Чимин мог быть «важной персоной», но на этой дороге ему позволяли оставаться собой — упрямым, независимым всадником, пусть и едущим в самом центре чужого эскорта. Ещё один день в пути. Чем дальше они удалялись от Лоствуда, углубляясь в восточные земли, тем холоднее становилось. Воздух звенел от мороза, а дыхание превращалось в густые облака пара. В этих местах уже лежал устойчивый снежный покров — не рыхлый, первозданный снег, а плотный, слежавшийся наст, присыпанный свежей позёмкой. Он хрустел под копытами лошадей и полозьями повозок, заглушая привычные звуки дороги. Пейзаж изменился. Исчезли знакомые леса и поля Лоствуда. Вместо них тянулись бескрайние, заснеженные равнины, кое-где перекрываемые островками хвойного леса под шапками снега. Небо было низким, свинцово-серым, сулящим новые снегопады. Чимин ехал, закутавшись в дополнительный плащ, который ему молча протянул Юнги утром. Холод пробирался даже сквозь толстую одежду, но он не жаловался. Эта стужа была частью его нового мира. Мира, в котором не было места уюту родного замка. Только дорога, снег, стражник, ставший временным союзником, и далёкий, чужой замок в конце пути, скрытый за белой пеленой. Каждый шаг вперёд был шагом в неизвестность, и холод, казалось, был её предвестником. Остановившись на ночлег в какой-то маленькой, затерянной в снегах деревушке, отряд разместился в единственном трактире «У Спящего Медведя». Чимин, скинув промёрзший плащ, сел за грубый деревянный стол рядом с Уйи. Нянюшка выглядела совсем уставшей. Долгая дорога в тряской карете, непривычный холод и тревога за своего птенца давили на неё сильнее, чем на кого-либо. Её обычно доброе, живое лицо осунулось, под глазами виднелась синева. Она молча клевала носом над миской с похлёбкой. Чимин, видя это, почувствовал острую, колющую вину. Это он настоял на том, чтобы взять её с собой. Думал, что защищает её от одиночества, а на самом деле втянул в свою авантюру, обрёк на лишения. —Нянюшка, — тихо сказал он, положив руку поверх её морщинистой ладони, — прости меня. Может, тебе стоит… вернуться? Когда мы встретим следующий обоз на запад… Уйи резко открыла глаза и с силой сжала его пальцы. —Что ты, птенчик мой! — её голос, хоть и усталый, был полон прежней твёрдости. — Я с тобой до конца. Куда ты — туда и я. Устала — перестану. А бросать тебя одного в этой… в этой чужбине? Ни за что. Ешь свою похлёбку и не глупи. Её слова, как всегда, сняли часть тяжести. Но вина осталась. Он поклялся себе, что в Сумилье, какой бы она ни была, он сделает всё, чтобы Уйи жила в тепле, покое и уюте. Это будет его первой маленькой победой в новой жизни. Его долгом. — Когда ты был маленьким, Чиминушка, — голос Уйи стал тихим, ночным, каким он бывал во время сказок у камина, — ты обещал увезти меня в далёкую волшебную страну. Говорил, что там всегда лето, растут апельсиновые деревья прямо на улицах, а реки из молока и мёда. Ты даже карту нарисовал на обороте старой кухонной скатерти. Помнишь? Чимин, глядя на её уставшее, но улыбающееся лицо, почувствовал, как в горле застревает ком. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. — А каким ты был малышом… — продолжила она, и её глаза затуманились воспоминаниями. — Непоседой. Весь в ссадинах и синяках. То на конюшню залезешь, то по крышам бегаешь. Помнишь, как с той самой сосны упал и руку сломал? Орал так, что весь замок сбежался. А потом, когда шину сняли, первым делом полез на ту же сосну, чтобы доказать, что не испугался. Она засмеялась тихим, хрипловатым смешком. —И упрямый. Ой, какой упрямый. Если что в голову заберёшь — хоть кол на голове теши. Вот как сейчас… — она посмотрела на него с бездонной нежностью и грустью. — Упрямый мой мальчик. Всю жизнь куда-то бежит, что-то доказывает. А я вот бегу за тобой, чтобы хоть изредка принести тебе молока с мёдом из тех самых волшебных рек. Пусть и не в той стране. Её слова, простые и тёплые, были самым сильным лекарством от холода и страха. Они напоминали ему, что за всем этим — титулами, браками, врагами — он всё ещё тот самый мальчишка, который хотел увезти свою няню в страну вечного лета. И что, возможно, эта волшебная страна — не место на карте, а просто возможность быть рядом с теми, кто тебя любит. Даже посреди снежной пустыни и в шаге от чужого дома. Юнги, сидя в дальнем углу трактира с кружкой эля, внимательно, почти незаметно следил. Он видел, как Чимин, обычно такой колючий и дерзкий, нежно склонялся над старой женщиной. Как поправлял ей накидку на плечах, подливал в чашку горячего чаю. Слышал, как он тихо, но отчётливо назвал её «матушкой», а не няней или служанкой. И как потом, взяв её морщинистые, исхудавшие от возраста руки в свои, поцеловал их — не церемонно, а с той простой, глубокой нежностью, которая не требует зрителей. Этот жест, столь искренний и уязвимый, рассказал Юнги о Чимине больше, чем все их стычки и разговоры. Под маской «воинственной шлюшки» и обиженного аристократа скрывался человек, способный на преданность и глубочайшую привязанность. Тот, для кого любовь не была абстракцией, а жила в простой старушке из служанок. Юнги отвёл взгляд, сделав глоток горьковатого напитка. Эта сцена вызывала в нём странное чувство — смесь уважения и какой-то необъяснимой, острой горечи. Он вырос без такой нежности. Его учили долгу, силе, холодному расчёту. А здесь, в этом дымном трактире, ему показали, как выглядит настоящая, безусловная любовь. И это зрелище было одновременно прекрасным и невыносимым. Оно напоминало ему, что у этого омеги, которого он везёт, как груз, есть сердце. И что, возможно, разбить его будет легче, но и опаснее, чем он предполагал. Юнги раздумывал, глядя на огонь в камине, уже после того, как все разошлись по комнатам. Раньше всё было просто и ясно. Ему нужен был от Чимина только наследник. Пункт брачного договора. Политический акт для закрепления союза с Лоствудом. Чимин был красивой, удобной пешкой, чьи чувства и характер не имели значения. Но сейчас… сейчас он уже не был так уверен. Этот парень оказался полной противоположностью ожиданий. Он не был покорным, изнеженным цветком. Он кусался, дрался, таскал с собой оружие и ухаживал за старой нянькой с сыновьей нежностью. В нём была ярость, гордость, упрямство и эта странная, притягательная сила духа, которая заставляла Юнги уважать его, даже когда тот пытался его прирезать. Мысль о том, что Чимин не нравится ему, больше не была аксиомой. Он нравился. Не как объект, а как… вызов. Как сложная, интересная задача. Как человек, с которым было не скучно, даже когда он тебя ненавидел. И эта мысль была опасной. Потому что она меняла правила игры. Теперь речь шла не просто о выполнении долга и рождении ребёнка. Теперь его интересовала личность самого Чимина. И Юнги, к своему собственному изумлению, обнаружил, что эта новая переменчивость в его взглядах… интригует. И это могло стать проблемой. Большой проблемой. Юнги, выйдя проверить часовых и коней, зашёл в конюшню при дорожном трактире. Внутри пахло сеном, навозом и тёплым дыханием животных. И там, у стойла своего жеребца, стоял Чимин. Он расчёсывал гриву коня, а тот, казалось, наслаждался, закрыв глаза. Услышав шаги, Чимин обернулся. В свете висящего фонаря его лицо казалось менее напряжённым, почти задумчивым. — Правда ли, — спросил он без предисловий, глядя прямо на Юнги, — что папа лорда… то есть, моего мужа, — он сделал небольшую гримасу, — владеет сразу двумя мечами? И может вести ближний бой одновременно двумя? Вопрос был неожиданным. Не о богатстве, не о власти, не о характере будущего супруга, а о боевых навыках человека, которого он никогда не видел, но откуда-то был наслышан о нём. Юнги прислонился к косяку, скрестив руки. — Правда, — ответил он просто. — Лорд Сокджин — один из немногих, кто в совершенстве овладел стилем «Двойного Волка». Он может защищаться одной рукой и атаковать другой с одинаковой скоростью и силой. Видел это и не раз, на турнире. Это… впечатляет. Чимин задумчиво кивнул, продолжая расчёсывать гриву. —А его сын? Наследник? Он тоже так умеет? Юнги нахмурился. Вопрос был щекотливее. —Лорд Юнги предпочитает длинный меч и щит. Точность и сила одного сокрушительного удара. «Двойной Волк» требует иного склада ума. Более… гибкого. Безумного, если хотите, — он помолчал. — А почему спрашиваешь? Планируешь вызвать своего свёкра на поединок? Чимин фыркнул, но без насмешки. —Просто интересно, — пробормотал он. — Знать, в чью семью попал. Какие там… правила выживания. Этот откровенный ответ сказал Юнги больше, чем любое пафосное заявление. Чимин не строил иллюзий. Он изучал поле боя. И в этом было что-то… родственное. — Мне всю жизнь говорили о том, чем не должен заниматься омега, — продолжил Чимин, его голос в тишине конюшни звучал ровно, но с горьким оттенком. — Не должен драться. Не должен владеть оружием. Не должен интересоваться тактикой. Должен быть милым, покорным, украшением, — он резко провёл щёткой по боку коня. — А вот я… супруг того, чей родитель, кажется, мог бы научить меня многому. Всему тому, что мне «не должно». Ирония, да? Он поднял взгляд на Юнги, и в его глазах горел не вызов, а странная, жадная надежда. —Говорят, он очень красивый. Но он умеет то, о чём я мог только мечтать, тайком тренируясь в лесу. И теперь он… мой свёкор. По документам. И я даже не знаю, увижу ли я его когда-нибудь. И если увижу… захочет ли он даже взглянуть на омегу-зятя, которого ему подсунули по договору. В его словах была не только горечь от собственного положения, но и какое-то детское, неискоренимое восхищение перед мастерством, перед силой, которая была ему запретна. Юнги слушал, и впервые ясно понимал глубину той ловушки, в которую попал Чимин. — Чимин! — голос Юнги прозвучал резче, чем он планировал. Он сделал шаг вперёд, в пространство между стойлами. — Где ты научился боевым искусствам? Этой вертушке, той стойке… Этому нереально научиться самостоятельно в лесу, каким бы упрямым ты ни был. У тебя был учитель. Кто? Вопрос висел в воздухе. Юнги видел ту технику. Она была отточенной, пусть и своеобразной — не армейской выучкой, а чем-то более… индивидуальным, почти акробатическим. Но в основе лежали правильные принципы. Так не учатся по книгам или в драках с деревенскими альфами. Чимин замер, щётка остановилась в его руке. Он не ответил сразу, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то в прошлое. —Учитель… — повторил он тихо. — Да. Был. Недолго. Он… проезжий. Наёмник, кажется. Раненый. Я нашёл его в лесу и выходил. В качестве платы… он учил меня. Тому, что считал нужным. Как держать клинок. Как падать. Как использовать скорость, а не силу. Потом его нашли. Те, кому он был должен. И он ушёл. А я… я тренировался. Каждый день. Пока не могли видеть. Потому что знал, что однажды… однажды это может пригодиться. Чтобы выжить. Или чтобы сбежать. Он посмотрел на Юнги, и в его глазах не было ни хвастовства, ни страха. Лишь холодная, принятая давным-давно правда. —Но, как видишь, не сбежал. Так что, может, и зря. Но навыки остались. И теперь ты знаешь. — Но чтобы сбежать, мало навыков, — возразил Юнги, его голос приобрёл оттенок горького реализма. — Нужны деньги. Поддельные бумаги, лошадь, еда, кров. Наш мир материален и продажен, малыш. Сила клинка открывает не все двери. Чимин усмехнулся — коротко, беззвучно, но в этой усмешке была какая-то дикая, уличная хватка, которую Юнги в нём раньше не замечал. —Я собирал деньги, — сказал он тихо, почти доверительно. — Знаешь ли… вымогал. У тех, кто дрался хуже меня. У богатых купеческих сынков, которые приезжали в наши леса поохотиться и слишком много болтали в трактире о толщине кошельков. У заезжих аристократов, которые теряли свиту. Я был тенью в лесу. Угрозой на дороге. Брал не всё. Ровно столько, чтобы они не полезли в драку всерьёз, а просто откупились. И складывал в тайник. Годами. Думал, когда наберу достаточно… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от несбывшейся мечты. Юнги слушал, и его уважение к Чимину росло с каждой секундой. Это был не просто избалованный лордёнок. Это был боец, который, оказавшись в золотой клетке, не сломался, а начал точить клюв о прутья. Он строил свой план побега с хладнокровностью и терпением взрослого мужчины. —И сколько успел собрать? — спросил он, не в силах сдержать любопытство. Чимин пожал плечами. —Достаточно, чтобы купить хорошего коня и продержаться полгода в чужой стране. Но теперь… теперь всё это осталось там, в тайнике у старого дуба. Бесполезно. Как и я сам. Его последние слова прозвучали с такой тоской, что Юнги невольно пожалел, что спросил. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — что, он и сам не знал, — но в этот момент снаружи донёсся сигнальный свист смены караула. Ночь звала его назад к обязанностям. А откровения Чимина, как и его спрятанные монеты, остались висеть в тёплом, пахнущем сеном воздухе конюшни — свидетельством другой жизни, которая могла бы быть, но не стала.