ТРИПЛЕТ

Час пролетел как мгновение. Агуст сидел в углу шатра для воинов, закрыв глаза, и слушал своё дыхание. Усталость после шести боёв наваливалась тяжестью на плечи, мышцы ныли. Он знал, что Чхве — легенда Севера. Знал, что шансов почти нет. Но он также знал, что на трибунах сидит тот, ради кого он готов умереть. — Ты справишься, — сказал Юнги, входя в шатëр без стука. Братья обнялись — крепко, по-альфьи, без лишних слов. — Присмотри за ним, — попросил Агуст. — Если я… — Не смей даже думать об этом, — перебил Юнги. — Ты выиграешь. И ты женишься на нём. Ясно? Агуст усмехнулся, хотя усмешка вышла грустной. — Ясно. Арена гудела. Почти тысяча зрителей замерли в ожидании. Над скалами воздух дрожал, громыхая над ареной первой грозой. Хосок сидел на трибуне, вцепившись в перила. Чонгук обнимал его за плечи, но он почти не чувствовал этого. Все его мысли были там, внизу, где на песок выходили двое. Чхве появился первым. Огромный, в чёрных доспехах, с двусторонней секирой, которую он держал так легко, будто она весила не больше пера. Лезвие секиры уже отведало крови многих воинов и жаждало новой. Агуст вышел следом. Серый плащ был сброшен, под ним открылась простая кожаная броня без украшений — лёгкая, не сковывающая движений. Меч в его руке был обычным турнирным клинком. — Бой насмерть! — объявил глашатай. — Начинайте! Чхве атаковал первым. Секира описала дугу в воздухе, и Агуст едва успел уйти в сторону, чувствуя, как ветер от лезвия обжигает лицо. Удар пришёлся в песок, подняв тучу пыли. — Быстрый, — прорычал Чхве, занося секиру для нового удара. — Но быстрые долго не живут. Они устают тоже быстро. Он бил снова и снова, и каждый удар был смертельным. Секира крушила всё на своём пути — если бы Агуст замешкался хоть на мгновение, его кости превратились бы в крошево. Но он уворачивался, нырял, кружил, как птаха, раздразнившая огромного орла. — Хорошо, — усмехнулся Чхве, когда очередной удар рассёк воздух в дюйме от плеча Агуста. — Ты интересен. Он сменил тактику. Секира пошла не сбоку, а сверху — рубящие удары, которые невозможно было блокировать. Агуст откатился в сторону, вскочил, попытался контратаковать, но меч лишь скользнул по наплечнику Чхве, не причинив вреда. — Слишком слаб, — покачал головой Чхве. — Слишком мал. Ты не достоин даже умереть от моей руки. Он ударил ногой. Тяжёлый сапог влетел в живот Агуста, отбрасывая его на несколько метров. Агуст рухнул на песок, хватая ртом воздух. Из уголка губ потекла кровь. На трибунах ахнули. — Вставай, — прошептал Хосок, сжимая перила. — Пожалуйста, вставай! Агуст встал. Шатаясь, держась за меч, но встал. — Я не сдамся, — сказал он, и голос его прозвучал твёрдо, несмотря на боль. — Зря, — ответил Чхве, занося секиру. — Значит сегодня ты умрёшь. Внутренний двор Дрэгонкейва сотрясался от рёва. Сынгван метался по двору, как зверь в клетке. Он чувствовал Хосока, чувствовал его страх, его боль, его отчаяние. Дракон и всадник были связаны магией глубже, чем любые человеческие узы. — Тише, — попытался успокоить его один из слуг, но Сынгван отшвырнул его взмахом хвоста. Дракон ревел. Его рёв разносился над замком, заставляя стены дрожать. Из пасти вырывались клубы пламени, белые глаза горели бешенством. Он рвался к своему омеге, но просьба Хосока оставаться на месте держала его. — Помоги ему! — взмолился Хосок мысленно, и Сынгван услышал. Дракон замер. Его глаза закатились, из пасти вырвался не рык, а песня — древняя, страшная, полная силы, которую не могли сдержать никакие стены. Это была драконья магия, такая же древняя, как сами горы, такая же могущественная, как само время. Сынгван делился ею. Метки истинности. Они вспыхнули одновременно — на груди Агуста и на груди Хосока. Невидимые глазу, но ощутимые всем существом. Метки, связывающие двух людей воедино, дающие им силу друг друга, позволяющие чувствовать боль и радость, страх и надежду. Агуст пошатнулся от того, что его разум вдруг наполнился чужими чувствами. Он услышал сердцем. Он почувствовал, как Хосок боится, как его сердце разрывается от любви и отчаяния. Он увидел себя глазами Хосока — героя, дурака, единственного. Он почувствовал силу Дракона, которой делился с ним Сынгван. — Теперь я не один, — прошептал Агуст, и сила хлынула в него, как река, прорвавшая плотину. Драконья сила. Сила магии. Он двинулся быстрее. Намного быстрее. Чхве, привыкший к медленным, тяжёлым противникам, не успевал реагировать. Секира свистела впустую, песок вздымался там, где Агуст был секунду назад, но его уже не было. — Что за… — прорычал Чхве, когда меч Агуста чиркнул по его бедру, оставляя кровавую полосу. — Это называется любовь, — ответил Агуст, уходя от ответного удара. — Ты бы не понял. Он бил снова и снова — быстро, точно, смертельно. Меч находил незащищённые места в доспехах Чхве: подмышки, шею, коленные суставы. Кровь текла по чёрному металлу, и Чхве, впервые за многие годы, почувствовал страх. — Ты не можешь меня победить, — прохрипел он, отступая. — Уже победил, — ответил Агуст и нанёс последний удар. Меч вошёл точно под шлем, в щель между пластинами, пронзил горло и вышел с другой стороны. Чхве замер, выронил секиру, рухнул на колени. Кровь хлестала из раны, заливая песок, но он всё ещё был жив — на несколько мгновений. — За меня… отомстят, — прошептал он, глядя на Агуста мутнеющими глазами. Он рухнул лицом вниз и затих. Арена взорвалась криками. Люди вскакивали с мест, аплодировали, плакали, смеялись. Глашатай поднял руку Агуста, объявляя победителя, но Агуст не слушал. Он смотрел на трибуны, где Хосок уже бежал к нему, расталкивая толпу, перепрыгивая через ступени. Лицо Агуста было рассечено от брови до подбородка. Кровь заливала лицо. Сначала тонкой струйкой, потом всё сильнее, стекая на шею, пропитывая воротник кожаной брони. Агуст замер на мгновение, чувствуя, как горячая жидкость заливает глаз, застилая мир красной пеленой. Он моргнул, но кровь не уходила — она текла и текла, заливая бровь, щёку, губы, подбородок. Тёмно-алая в свете солнца, она собиралась в капли на кончике его подбородка и срывалась вниз, на песок, окрашивая его в багряный. Кровь заливала плечо, пропитывая кожаную куртку, делая её тяжёлой и липкой. Она текла за воротник, холодными струйками скользила по груди, смешиваясь с потом и пылью. Агуст поднял руку, провёл по лицу — ладонь мгновенно стала красной. Он посмотрел на неё, на этот багряный цвет, и усмехнулся. Кровь попала в рот, солёная на вкус. Он сплюнул, но кровь всё текла, заливая язык, зубы, дёсны, смешиваясь со слюной и делая его улыбку страшной, кровавой улыбкой победителя. — Я победил, — сказал он, и голос его был спокоен, будто речь шла о чём-то незначительном, но изо рта вылетели кровавые брызги, оседая на песке. Хосок подбежал, упал на колени рядом с ним, прижимая руки к его лицу, пытаясь остановить кровь. Его пальцы скользили по мокрой коже, но не могли найти края раны — она была слишком глубокой, слишком длинной, слишком страшной. — Дурак, — всхлипывал он. — Какой же ты дурак! Зачем ты это сделал? Зачем? — Ради тебя, — ответил Агуст, беря его за руки и убирая от лица. — Всё ради тебя. Он поднялся, пошатываясь, и подхватил Хосока на руки — легко, будто тот весил не больше пушинки. Хосок обхватил его за шею, прижимаясь к груди, и чувствовал, как бьётся сердце — ровно, сильно, победоносно. — Поставь меня, — прошептал он. — Ты ранен. — Несу, — твёрдо ответил Агуст. Он пронёс его через всю арену, под крики и аплодисменты, под взглядами тысяч глаз, под рёв драконов, которые уже кружили в небе, празднуя победу. Поставил на песок только у самого края, где сидели их семьи. А потом опустился на одно колено. В руке у него сверкнуло кольцо. Простое серебро без украшений, но для них оно значило больше, чем все сокровища мира. — Хосок, — сказал Агуст, глядя на него снизу вверх, и в его глазах горели слёзы. — Я любил тебя, когда ты был помолвлен со мной, но не знал этого. Я полюбил тебя, когда увидел на поляне в Лоствудском лесу, ты был с Сынгваном. С тех пор я потерял сон и покой. Я не знал, что омега на драконе и есть мой Хосок. Мой! Я полюбил тебя тогда, люблю тебя сейчас, когда знаю всё. Выходи за меня. Будь моим мужем. Навсегда. Хосок плакал. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью Агуста, которая капала с его лица на песок. Он опустился на колени напротив, взял кольцо дрожащими руками и надел его на палец. — Да, — прошептал он. — Да, да, да. Агуст притянул его к себе, поцеловал — прямо на арене, под крики толпы, под рёв драконов, под взглядами их семей. Вкус крови смешался с вкусом слёз, но это был самый сладкий поцелуй в их жизни. На трибунах Юнги обнимал плачущего Чимина. Сокджин и Намджун сжимали руки друг друга. Деды Тэхён и Сынмин вытирали глаза, делая вид, что им что-то попало. Чонгук сиял, как начищенный медяк на базаре, а Шуга, непривычно растроганный, уже искал в своей корзине кровоостанавливающее. — Ну вот, — сказал Тэхён, шмыгая носом. — А ты говорил, любви не бывает. — Я такого не говорил, — ответил Сынмин, отворачиваясь, чтобы никто не видел его слёз. — Я говорил, что от вина бывает изжога. — Врёшь. — Ну вру. Они обнялись, два старых воина, переживших столько битв, что и не счесть, и заплакали вместе, не стесняясь: — Я помню наш турнир, милый! Помню, как ты бился за меня! — всхлипывал Тэхён. — Спасибо тебе, что помнишь, медвежонок! А в центре арены двое — наследник Доунхолда и омега из Дрэгонкейва — стояли на коленях, обнявшись, и не замечали ни крови, ни песка, ни тысяч глаз. Для них существовал только этот миг — первый миг их настоящей, заслуженной, выстраданной любви. — Он испортил твоё красивое лицо, — прошептал Хосок, касаясь пальцами глубокого кровоточащего шрама на щеке Агуста. — Теперь ты будешь узнавать меня издалека, — усмехнулся Агуст. — По шраму. — Я и так узнаю тебя из тысячи, — ответил Хосок. — По сердцу. Они целовались снова, и над ареной кружил Сынгван, приветствуя новую пару, новую любовь, новую историю, которая только начиналась. Его подарок омеге был бесценным: человеческая истинность альфы и омеги, драконий дар людям — Высшая награда от Неба Омегаверсного. А драконы — посланники Неба, и возродил их пробуждение особенный омега, читатель рун и древней магии, почувствовавший своё предназначение — Чон Хосок!

***

Покои, отведённые Агусту в Дрэгонкейве, были светлыми и просторными. Высокое окно выходило на пропасть, где в лучах заката кружили драконы, но наследник Доунхолда не видел этого зрелища — он лежал на постели, бледный как полотно, с глубокой раной на лице, которую только что зашил старый лекарь Хан. Шуга склонился над ним, его уверенные руки меняли повязки. Сокджин стоял рядом, подавая ему мази и бинты, и одобрительно кивал. — Потерял много крови, — сказал лекарь Хан, щупая пульс на запястье Агуста. — Но он молодой и сильный, поправится. — Он не просто поправится, — ответил Шуга, аккуратно накладывая повязку на щëку. — Он будет как новенький. Шрам останется, но это лишь украсит его. Хосок будет в восторге. Агуст слабо улыбнулся, не открывая глаз. — Ты издеваешься надо мной, братик? — Ни в коем случае, — серьёзно ответил Шуга. — Шрамы — это память. Ты заслужил этот шрам, сражаясь за любовь. Носи его с гордостью. Он закончил перевязку и отступил, давая старшему коллеге осмотреть пациента. — Постельный режим, — строго сказал тот — Три дня не вставать. Потом — лёгкие прогулки по замку. Усиленное питание: мясо, рыба, яйца, травяные отвары, которые я дам. И никаких турниров в ближайший месяц. — А свадьба? — прошептал Агуст. — Свадьба через три дня, — ответил Сокджин, и в его голосе прозвучала улыбка. — Вы будете сидеть в кресле, если понадобится, — продолжил Шуга. — Но на своих ногах стоять не запрещается. Сокджин и Шуга всё это время находились рядом с раненым. Первым Агуста навестил отец. Намджун вошёл в комнату тихо, сел на край постели и долго молчал, глядя на сына. В его глазах было столько эмоций, что он боялся заговорить — боялся, что голос дрогнет. — Ты молодец, — наконец сказал он. — Я горжусь тобой, Рыцарь! — Спасибо, отец, — ответил Агуст. Намджун наклонился, поцеловал сына в лоб, встал и вышел, не оборачиваясь. В коридоре он прислонился к стене и закрыл лицо руками. Сокджин, уже ждавший мужа снаружи, обнял его, ничего не говоря, а затем вновь вернулся в комнату к сыну: — Я не был рядом, когда ты рос, — сказал Сокджин, садясь на край постели. — Я не видел твоих первых шагов, не слышал твоего первого слова. Я пропустил так много… — Папа, — перебил Агуст, — мы все вместе сейчас. Это главное. Сокджин улыбнулся, взял его руку, сжал. — Ты так похож на него, — сказал он. — На Намджуна. Такой же упрямый, такой же смелый. И такой же любимый. Он поцеловал сына в щеку, осторожно, чтобы не задеть повязку, и вышел. Юнги и Чимин пришли вместе. — Братишка, — сказал Юнги, садясь на край постели и толкая Агуста в плечо. — Ты идиот. — Знаю, — усмехнулся Агуст. Они долго говорили обо всём в целом и ни о чём конкретно: о турнире, о драконах, о скалах, о замке, пока в комнату не заглянул Тэхён. — Мы пойдём. Деды пришли навестить тебя, — Юнги встал и протянул руку Чимину: — Пойдём, милый. Вслед за ними пролетела зелёным вихрем Иридия, которая сопровождала теперь везде беременного омегу. Деды явились вместе, с флягой вина и ворохом новостей. — Ну что, парень, — сказал Тэхён, усаживаясь в кресло и вытягивая ноги. — Наделал шуму. Теперь вся Дрэгонкейвская знать только о тебе и говорит. — А ты что хотел? — подхватил Сынмин, наливая вина в принесённые с собой кубки. — Победить легендарного Чхве, получить шрам через всё лицо и обручиться с сыном самого лорда Чона — это тебе не каждый день случается. — Выпил бы, — предложил Тэхён, протягивая кубок. — Для храбрости. — Мне нельзя, — покачал головой Агуст. — Шуга сказал — постельный режим. И до свадьбы не рекомендовал. — Постельный режим — это когда не встаёшь, — заметил Сынмин. — А пить лёжа никто не запрещает. А Шуге мы не скажем. — И всё же откажусь пока что. — Тогда мы выпьем за тебя, — решил Тэхён, и они чокнулись, не забыв поднять кубки в сторону внука. — Ты главное, не переживай, — сказал Сынмин, вытирая губы. — Шрам — это сексуально. Хосок будет в восторге. У нас с Тэхёном вон тоже шрамы есть. И ничего, живём, радуемся. — У тебя шрам от того, что ты упал с лестницы пьяный, — фыркнул Тэхён. — А ты откуда знаешь? — Я тебя ловил. — И тоже упал? — И тоже упал. Они рассмеялись, и Агуст, глядя на них, тоже улыбнулся. Сквозь боль, сквозь усталость — улыбнулся. Он знал от Юнги, что на дедах места нет, где не было бы шрамов на их телах, и все они получены в кровавых сражениях. Но эти люди жили с юмором, подбадривая таким образом друг друга. — Спасибо вам, — сказал он. — Не за что, — хором ответили деды и, допив вино, удалились, оставляя Агуста отдыхать. Шуга вошёл в комнату, когда солнце уже село. Он нёс поднос с ужином — мясо, яйца, травяной отвар, всё по предписанию старого Хана. — Ешь, — сказал он, ставя поднос рядом на стол. — Тебе нужно восстанавливать силы. — Спасибо, — ответил Агуст, принимаясь за еду. Он был голоден, хотя и не чувствовал этого раньше. Шуга сел в кресло и смотрел, как Агуст ест. В его глазах было что-то тёплое. — Знаешь, — сказал он, когда Агуст закончил, — я горжусь тобой! — Чем? — удивился Агуст. — Твоей смелостью. — Ты тоже очень смелый, — ответил Агуст. — Ты же Шуга. Вы с Хосоком не побоялись в пещере, и с Торрином ты управляешься, а ведь он уже ростом с башню. А сколько ты всего знаешь и умеешь, милый мой братишка. Шуга усмехнулся, покачал головой. — Ты добрый, — сказал он. — Это хорошо. Хосоку повезло. Он встал, забрал поднос и направился к двери. На пороге обернулся: — Отдыхай. Завтра будет новый день. А в субботу — свадьба. Как только Шуга исчез, в дверях мелькнула знакомая тень. Омега повернулся, и его длинные волосы рассыпались по плечам. — Хосок! Душа моя! — нежно улыбался Агуст позднему гостю.

***

В замке кипела подготовка. Слуги сновали по коридорам с охапками цветов и тканей, повара готовили свадебный пир, музыканты репетировали до поздней ночи. — Две свадьбы сразу, — говорил лорд Чон, расхаживая по большому залу и наблюдая за приготовлениями. — Две истинные пары. Дрэгонкейв не видел такого… Да собственно, никогда не видел. Это впервые. — Это хороший знак, — ответил Сокджин, стоящий рядом. — Начало новой эры. Эры мира и любви. — Надеюсь, — вздохнул лорд Чон. — Я хочу, чтобы наши дети были счастливы. — Они будут счастливы, — сказал Намджун, подходя к ним. — Мы сделаем всё, чтобы они были счастливы. Хосок сидел в своей комнате, глядя на кольцо на пальце. Простое серебро, но для него оно было дороже всех сокровищ мира. — Ты будешь жить, — прошептал он, глядя на стену, за которой, через несколько коридоров, лежал его любимый. — Ты будешь жить, и мы будем счастливы. Он подошёл к окну, посмотрел на небо, где уже зажигались первые звёзды. Сынгван, почувствовав его настроение, тихо заурчал, посылая волну тепла и поддержки. — Спасибо тебе, — сказал Хосок. — За метки. За то, что спас его. Дракон не ответил, но Хосок почувствовал — он понял. Чонгук и Шуга сидели на крыше замка, глядя на звёзды. Торрин лежал внизу, у замковой стены. — Мы скоро поженимся, — сказал Чонгук, беря Шугу за руку. — Ты рад? — Рад, — ответил Шуга, и в его голосе на этот раз не было ни капли обычной сдержанности. — Я давно ждал этого дня, — Чонгук притянул его к себе, поцеловал в макушку. — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. — Ты тоже, — ответил Шуга, и они замолчали, слушая, как ветер поёт им песню о любви, которая не знает границ.

***

Агуст лежал в постели, глядя в потолок, и улыбался. Боль в щеке пульсировала, голова кружилась от потери крови, но в груди было тепло и спокойно. Он выиграл. Он получил свою любовь. — Хосок, — прошептал он в темноту. — Я люблю тебя. И где-то в другом конце замка Хосок, засыпая, улыбнулся, услышав эти слова сердцем. Метки истинности работали — они чувствовали друг друга на расстоянии, через стены и коридоры, через сон и явь. В Дрэгонкейве готовились к свадьбе. Две пары — две истинные любви — готовились соединить свои судьбы навеки. И никто не сомневался, что это будет самый счастливый день в их жизни.

***

Свадебное утро в Дрэгонкейве выдалось солнечным. Небо было таким синим, каким оно бывает только ранним летом. Драконы, кружившие над замком, радовались вместе со всеми. Главный зал преобразился до неузнаваемости. Белые и розовые цветы гирляндами свисали с высоких сводов. Тысячи свечей отражались в отполированном камне, создавая атмосферу волшебства. Вдоль стен выстроились музыканты, а в центре возвышался алтарь, украшенный ветками жасмина, с которых свисали гирлянды морских ракушек — напоминание об ароматах двух новобрачных омег. Ароматы, которые сегодня смешаются с феромонами их альф. Гости заполнили зал. Деды Тэхён и Сынмин, принарядившиеся в лучшие камзолы, сидели в первом ряду и то и дело вытирали глаза. — Ты плачешь? — спросил Сынмин, глядя на Тэхёна. — Нет, это у меня аллергия, — ответил Тэхён, шмыгая носом.

***

В своей комнате Шуга суетился. Его свадебный камзол серебристо-серого цвета висел на манекене, но он даже не смотрел в его сторону. Все его мысли были о предстоящей ночи. —Здравствуй, душа моя! — сказал Чонгук, входя в комнату. Он был уже почти одет — серый камзол сидел на нём идеально, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. — Я волнуюсь, — признался Шуга, — Не о церемонии. О… после. Чонгук подошёл к нему, взял за руки, прижался лбом к его лбу. — Ты боишься брачной ночи? — Боюсь, — честно ответил Шуга. — Вдруг я сделаю что-то не так? Вдруг тебе не понравится? Чонгук улыбнулся, и в его улыбке было так много нежности. — Шуга, — сказал он, заглядывая в глаза. — Для меня это тоже будет впервые. Шуга замер. — Что? — переспросил он. — Но ты же… ты такой уверенный… я думал… — Я просто хорошо притворяюсь, — усмехнулся Чонгук. — На самом деле я боюсь не меньше твоего. Боюсь сделать тебе больно. Боюсь, что ты разочаруешься. Шуга прошептал: — Мы любим друг друга. И ничего не может этого изменить. Он обнял Чонгука, прижался к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — так же сильно, как и его собственное. — Я знаю одно средство, — сказал Шуга, отстраняясь. — Отвар, который снимает боль от первого проникновения и вызывает сильное сексуальное возбуждение. Я хочу приготовить его для нас. И для Агуста с Хосоком — им тоже будет нелегко. — Ты уверен? — спросил Чонгук. — Уверен, — ответил Шуга. — Это наш день. И я хочу, чтобы он был идеальным.

***

Шуга растворил отвар в большом кувшине. Пахло от него пряно и сладко, и даже просто вдыхая этот аромат, становилось тепло и томно внутри. — Поставлю в коридоре у спален, — сказал он, выходя в коридор. — Агуст и Хосок увидят и поймут. Он поставил кувшин на столик у дверей, ведущих в их крыло, и вернулся к Чонгуку. Деды, прогуливаясь по коридору, наткнулись на кувшин. — О! — сказал Тэхён, принюхиваясь. — Вкусно пахнет. — Это не вино, — заметил Сынмин, заглядывая внутрь. — Это какой-то отвар. Они прислушались. Из-за дверей доносились обрывки разговора — Шуга говорил Чонгуку про «снимает боль» и «вызывает возбуждение». — А, — протянул Тэхён, кивая. — Понял. — Что понял? — спросил Сынмин. — Это специальный отвар для молодожёнов. Чтобы первый раз прошёл гладко. — И что ты предлагаешь? — А то, — Тэхён хитро прищурился, — что молодожёнов две пары, а отвара много. Почему бы не угостить всех? — Всех? — Сынмин округлил глаза. — А почему бы и нет? Свадьба же. Все должны веселиться. Они переглянулись, похихикали и, схватив кувшин, утащили его на кухню, где разбавили отвар с бочонком лучшего вина.

***

Первыми к алтарю вышли Агуст и Хосок. Агуст был в тёмно-синем камзоле с золотым шитьём — цветах Доунхолда. На груди сияла брошь с волчьей головой, подарок отца, а через плечо перекинулась алая лента — символ его победы на турнире. Шрам на его лице, затянувшийся плотной коркой, делал его похожим на древнего воина из легенд. Хосок был прекрасен в белом. Его свадебный наряд, расшитый серебряными нитями, повторяющими узор крыльев его дракона Сынгвана, струился как вода. Волосы, собранные на затылке и заколотые длинной заколкой с камнями, украшали живые цветы, а на губах играла счастливая, немного испуганная улыбка. — Ты прекрасен, — прошептал Агуст, беря его за руки. — Твой шрам, — ответил Хосок, проводя пальцами по его щеке. — Я люблю тебя таким. Они обменялись клятвами так, что все слышали в зале. — Клянусь любить тебя в радости и горе, в богатстве и бедности, в здравии и болезни, пока смерть не разлучит нас. — И после смерти тоже, — добавил Агуст, и все засмеялись. Затем к алтарю вышли Шуга и Чонгук. Шуга был в серебристо-сером камзоле, который подчёркивал его стройную фигуру и делал его похожим на лунный свет. Его волосы, распущенные по плечам, переливались на солнце, и он казался непривычно мягким, почти неземным. Чонгук держал омегу за руку. На его лице не было обычной дурашливой улыбки, только серьёзность. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук, глядя Шуге в глаза. — С первого дня, как увидел, когда ты чуть не свалился в ледяной ручей. — Я тоже люблю тебя, — ответил Шуга, и его голос дрогнул. — С того самого дня, когда ты не дал мне упасть в ледяную воду. Их клятвы были короче, но не менее искренними. Они поклялись быть вместе всегда, и на земле и в небе, на драконах и без. После церемонии начался пир. Гости рассаживались за длинные столы, слуги разносили яства, и воздух наполнился ароматами жареного мяса, свежего хлеба и цветов. Сокджин поднялся с места, привлекая внимание. В руках он держал небольшую шкатулку из чёрного дерева, инкрустированную серебром. — Шуга, — сказал он, и в его голосе зазвучала торжественность. — Подойди ко мне. Шуга, удивлённый, подошёл. Сокджин открыл шкатулку, и все ахнули. Внутри, на бархатной подушке, лежало кольцо с огромным сапфиром — глубокого, насыщенного цвета, который переливался в свете свечей, как само ночное небо. — Это кольцо мне подарил твой отец в день нашей помолвки. Я хочу, чтобы оно было твоим. И когда нибудь ты передашь его своему омежке, сыну или внуку. Он надел кольцо на палец Шуге, и сапфир засиял, словно зажёгся внутренним светом. — Спасибо, — прошептал Шуга, обнимая Сокджина. — Спасибо за всё. Намджун, стоящий рядом, казалось, перестал дышать. Он обнял их обоих, и многие гости вытирали слёзы. — Оно всегда было с тобой? Джин, милый… — Ничего не говори, Нами! — Минджэ был искусным ювелиром и таким же искусным интриганом. И если бы я мог убить его во второй и третий раз, клянусь, я бы это сделал. Прости меня, любимый! Жизни не хватит вымолить прощение у тебя, Джинни. Мой Сокджин! — Сегодня праздник у наших детей. Давай не будем думать о плохом, родной. Намджун крепко обнял супруга за талию, увлекая его к себе и прижимая тесно. Затем началось дарение подарков. Сокджин и Намджун преподнесли Агусту и Хосоку фамильные мечи Доунхолда — лёгкие, остро заточенные, с рукоятями, украшенными драгоценными камнями. — Они пригодятся вам в жизни, — сказал Намджун, вручая оружие. — Для защиты вашей семьи. Агуст взял меч, и его глаза загорелись воинским огнём, который не погаснет никогда. — Спасибо, отец, — сказал он. Чонгук и Шуга получили от лорда Чона семейную реликвию, это была старинная книга о драконьей магии, написанная ещё их прапрапрадедом. — Пригодится, — сказал лорд Чон, вручая фолиант. Шуга покраснел, он даже мечтать не мог о таком роскошном подарке, а Чонгук широко улыбнулся. Деды подарили молодым… по фляге вина. — Сами делали, — сказал Тэхён, подмигивая. По старинному рецепту. — Очень крепкое, — добавил Сынмин. — Не пейте много за один раз. Все засмеялись, зная, что деды никогда не изменяют своим привычкам.

***

Когда пир был в разгаре, деды поднялись с мест и начали разносить вино из большого кувшина, того самого, который они нашли в коридоре и разбавили с бочонком. — Пейте, гости, — говорил Тэхён, разливая напиток. — Вино особенное, свадебное. — Секретный рецепт, — добавлял Сынмин, подмигивая. Гости пили, хвалили, просили добавки. Никто не знал, что это не просто вино, а отвар, который Шуга приготовил для брачной ночи. Когда пир закончился, и гости разошлись, в замке воцарилась странная, томительная тишина.

***

— Я устал, — улыбался Хосок, опускаясь на край постели. — Но я так счастлив! — Самое главное впереди, — ответил Агуст, садясь рядом и беря его за руку. Он повернулся к Хосоку, взял его лицо в свои ладони и поцеловал. Хосок ответил, в их поцелуе не было спешки, только нежность, только любовь. — Позволь мне, — прошептал Агуст, и Хосок кивнул. Агуст начал расстёгивать пуговицы на его свадебном камзоле — одну за другой. Потом снял рубашку, и Хосок остался в одной тонкой, прозрачной сорочке. — Ты прекрасен, — выдохнул Агуст, проводя пальцами по его плечам, по ключицам, по шее. — Самый прекрасный из тех, кого я видел. Хосок обхватил его за шею, прижимаясь к груди, и чувствовал, как бьётся сердце его пары. Агуст опустил его на постель, сам лёг рядом, и их губы снова встретились, уже смелее, но не теряя нежности. Отвар действовал, тело Хосока горело от желания, которое было томительным и сладким. Он сам потянулся к Агусту, расстёгивая его рубашку, проводя ладонями по груди, по животу, по бёдрам. — Я хочу тебя, — прошептал он. — Так сильно. — Я твой, — ответил Агуст, целуя его в шею, в ключицу, в плечо. — Весь твой. Когда они наконец соединились, боль была едва заметна — отвар сделал своё дело, превратив первый раз в плавное, естественное движение. Хосок выдохнул, расслабился, и Агуст замер, давая ему привыкнуть. — Всё хорошо? — спросил он, заглядывая в глаза. — Лучше, чем хорошо, — ответил Хосок, и в его глазах блестело счастье. — Ты внутри меня. Я чувствую тебя. Это… невероятно. Агуст начал двигаться — медленно, осторожно, каждым движением говоря: «Я люблю тебя. Я буду беречь тебя. Я никогда не сделаю тебе больно». Хосок отвечал ему шёпотом, вздохами, пальцами, которые гладили его спину, запутывались в волосах. — Ещё, — прошептал он. — Пожалуйста, ещё. Они потеряли счёт времени. Луна скользила по небу, Сынгван кружил высоко над замком, он ликовал. А в спальне было только двое, и их любовь, которая росла с каждым движением, с каждым вздохом, с каждым «я тебя люблю», которое они шептали друг другу. Когда всё закончилось, они лежали в обнимку, мокрые от пота, счастливые. Хосок уткнулся носом в грудь Агуста, чувствуя, как бьётся его сердце. На шее омеги виднелась небольшая, ещё красная, метка. Метка принадлежности, метка смешения, метка обета. — Это было… — начал он и не нашёл слов. — Знаю, — ответил Агуст, целуя его в макушку. — Знаю, милый! Мы чувствуем друг друга, и это самый большой подарок, который мы получили.

***

В соседней спальне было тихо. Чонгук зажёг одну-единственную свечу, чтобы не ослеплять, и повернулся к Шуге. — Ты боишься? — спросил он без обычной игривости. — Нет, — ответил Шуга, хотя колени его дрожали. — А ты? — Умираю от страха, — честно признался Чонгук. — Потому, что боюсь сделать тебе больно. Шуга подошёл к нему, взял за руки, прижался лбом к его лбу. — Ты не сделаешь мне больно, — сказал он. — Я тебе доверяю. Чонгук выдохнул: — Я люблю тебя, — сказал он. — Так сильно, что иногда мне страшно. Они раздели друг друга медленно, без спешки, рассматривая каждую родинку, каждый шрам, каждую линию тела, которая была знакома и незнакома одновременно. Чонгук касался губами плеч Шуги, его шеи, его ключиц, и тот таял в его руках, как воск. — Ты так красив, — прошептал Чонгук, и в его голосе было столько нежности, что Шуга покраснел. — Прекрати, — пробормотал он, но не отстранился. — Никогда не прекращу, — пообещал Чонгук. Они легли на постель, и Чонгук навис над Шугой. Он смотрел на него сверху вниз, и в его глазах горел огонь. Он долго целовал своего супруга, гладил руками его бока, чем вызывал мурашки по его стройному телу. Затем взял в руки масло и растер его между пальцами. Он растягивал Шугу долго и аккуратно, всё глубже проникая пальцами туда, где ещё никогда не касался. Когда они соединились, Шуга закусил губу. Отвар притупил боль, но не убрал её полностью. Чонгук замер, глядя на него встревоженно. — Всё хорошо? — спросил он. — Да, — выдохнул Шуга, расслабляясь. Чонгук начал двигаться — медленно, осторожно. Шуга обхватил его ногами, притягивая ближе, и застонал от удовольствия, от нежности, от того, что этот момент наконец настал. — Быстрее, — прошептал он. — Не бойся. Чонгук повиновался, и их движения стали смелее, увереннее. Шуга царапал его спину, шептал его имя, целовал плечи, и оба забыли обо всём на свете — о драконах, о турнире, о замке, о мире. Были только они. И когда клыки Чонгука сомкнулись на шее любимого, он только произнёс восторженное: «Ах!» Феромоны смешались, унося своими ароматами в мир блаженства. Узел Чонгука Шуга принял, исполняя желание заполнить его полностью. После они лежали, переплетясь ногами, и Чонгук гладил волосы Шуги, накручивая их на палец. — Я так ждал этого, — сказал он. — Я тоже, — ответил Шуга, прижимаясь к нему. Они уснули под утро.

***

Когда отвар разлился по замку, Юнги и Чимин уже вернулись в свои покои. Они давно были мужьями, их союз был скреплён не только клятвами, но и общим ребёнком, который рос под сердцем Чимина. И хоть Чимин не пил вина, а лишь пригубил его, отвар не спрашивал, кому он нужен, а кому нет. Он просто делал своё дело. — Мне жарко, — сказал Чимин, расстёгивая воротник рубашки. Его живот, уже заметно округлившийся, выступал вперёд, но это не мешало ему двигаться с грацией хищника. — Мне тоже, — ответил Юнги, и в его голосе появилась хрипотца, которую Чимин знал очень хорошо. Они смотрели друг на друга, и воздух между ними нагревался с каждой секундой. Юнги шагнул вперёд, протянул руку, чтобы коснуться щеки мужа, но Чимин вдруг улыбнулся: — Не сегодня, — сказал он почти шёпотом. — Что? — не понял Юнги. — Сегодня я буду вести. Он вынул свой меч, свою «утреннюю зарю» — ту, с которой он оборонял Сумилью, которой отрубил голову Мун Су, с которой стоял у лестницы, защищая свой дом и своего ребёнка. Чимин взял меч, и лезвие блеснуло синевой в свете свечей. — Чимин, — Юнги сделал шаг назад, не понимая, что происходит. — Что ты задумал? — Ты слишком нежен сегодня, — дерзко сказал Чимин, — Я ценю это. Но иногда хочется… иначе. Он двинулся вперёд, и Юнги, повинуясь какому-то древнему инстинкту, попятился. Но в комнате не было места для отступления. Позади него была только кровать, стены и шкура лося, расстеленная на полу у камина. Чимин наступал, и в его глазах горел огонь. Он был охотником, а Юнги его добычей. И это было так непривычно, так возбуждающе, что у Юнги перехватило дыхание. — Чимина, ты беременный, — сказал он, когда его ноги упёрлись в шкуру лося. — Нам нужно быть осторожными. — Я знаю своё тело, — без сомнений ответил Чимин, — И я знаю, что мы можем. Он сделал последний шаг, и Юнги, потеряв равновесие, рухнул на шкуру. В следующее мгновение Чимин был сверху. Его меч упирался в горло Юнги, но лезвие не касалось кожи, только угрожало. — Ты собираешься меня зарезать? — с игривым любопытством спросил Юнги. — Если ты будешь плохо себя вести, — ответил Чимин, и его улыбка стала по настоящему хищной. Удерживая меч двумя руками, кончиком лезвия он провёл по волосам супруга, отбрасывая выбившуюся прядь. Затем отбросил меч в сторону, тот с глухим стуком упал на шкуру рядом. Достал из-за пояса кинжал — маленький, острый, которым обычно разрезал мясо за ужином. Но сейчас он использовал его иначе. Лезвие скользнуло под застёжки камзола Юнги, и те с тихими щелчками рассыпались рядом. Потом под ремни — они лопнули с треском. Потом под воротник рубашки, и ткань разошлась, обнажая грудь. — Ты портишь мою одежду, — сказал Юнги, хотя в его голосе не было возмущения. — Мы взяли с собой достаточно одежды, — ответил Чимин, спускаясь к ширинке. Лезвие кинжала скользнуло по ткани, и штаны разошлись, открывая то, что было под ними. Чимин отбросил кинжал в сторону, и тот звякнул о каменный пол. — Теперь ты мой, — сказал он, наклоняясь к лицу Юнги. — И я буду делать с тобой всё, что захочу. — Ох, малыш! Я узнаю этот лесной тон. Я весь в твоей власти, — ответил Юнги, и в его глазах горел ответный огонь. Чимин опустился ниже, целуя грудь Юнги, его живот, его бёдра. Он был уверенным, и каждое его движение говорило: «Я знаю, что делаю. Доверься мне». — Ты так красив, — прошептал Юнги, когда губы Чимина коснулись его самого сокровенного места. — Так невероятно красив. Чимин не ответил, он был занят. Его губы и язык творили чудеса, и Юнги выгибался на шкуре, хватая ртом воздух, теряя контроль над собой. Он хотел взять всё в свои руки, перевернуться, оказаться сверху, но Чимин был непреклонен. — Лежи, — приказал он, отрываясь на мгновение. — Не заставляй меня применять силу, сегодня я веду. — Ты ведёшь, — выдохнул Юнги, сдаваясь. Чимин продолжил, и мир для Юнги превратился в губы Чимина, в его язык, его руки, которые гладили его бёдра, его живот, его грудь. Он забыл, кто он, где он, как его зовут. Был только Чимин и то, что он делал с ним. — Хватит, — прохрипел Юнги, когда понял, что ещё немного и он прольётся. — Я хочу тебя. Я хочу быть внутри тебя. — Нет, — ответил Чимин, поднимая голову. Его губы блестели, глаза горели, и он был прекрасен, беременный, сильный, опасный. — Сегодня ты будешь внутри меня, но иначе. Совсем иначе, дорогой мой супруг! Он встал, стянул с себя штаны, и Юнги увидел его — возбуждённого, готового, ждущего. Чимин опустился на колени верхом на Юнги, нависая над ним, как Бог войны. — Ты уверен? — спросил Юнги, чувствуя, как член упирается в живот Чимина. — Ребёнок… — Ребёнок в порядке, — ответил Чимин. — Я чувствую его. Он не против. Он медленно опустился, и Юнги вошёл в него — плавно, без боли. Чимин застонал, откинув голову назад, и его руки упёрлись в грудь Юнги. — Ты внутри меня, — прошептал он. — Я чувствую тебя. — Я всегда буду внутри тебя, — ответил Юнги, проводя руками по его бёдрам. Чимин начал медленно, ритмично двигаться, и каждое его движение было идеальным. Он знал своё тело, знал, что ему нужно, знал, как доставить удовольствие себе и Юнги. — Быстрее, — попросил Юнги, чувствуя, как нарастает напряжение. — Нет, — ответил Чимин, и его улыбка была дьявольской. — Сегодня я решаю, как быстро. Он продолжал двигаться в своём темпе, и Юнги сходил с ума от того, что не может контролировать процесс, от того, что он в руках Чимина, от того, что это так чертовски приятно. — Я люблю тебя, — сказал Юнги, когда понял, что больше не может молчать. — Я знаю, — ответил Чимин, наклоняясь и целуя его в губы. — Я тоже тебя люблю. Он ускорился, и мир взорвался. Юнги достиг пика первым, чувствуя, как Чимин сжимается вокруг него, а потом Чимин — с громким стоном, содрогаясь всем телом, прижимаясь к Юнги так сильно, будто хотел стать с ним одним целым. Они лежали на шкуре лося, тяжело дышащие, счастливые. Чимин уткнулся носом в грудь Юнги, и тот гладил его по волосам, по спине, по животу, где толкался их ребёнок. — Ты невероятный, — сказал Юнги. — Ты всегда был невероятным. — А ты — моим, — ответил Чимин. — Всегда.

***

В соседних спальнях творилось то же самое. Отвар, разбавленный дедами, разлился по всему замку, и ни одна пара не осталась равнодушной. Сокджин и Намджун, забыв обо всём, предавались любви с таким жаром, будто они тоже новобрачные. Юнги и Чимин открывали для себя новые грани удовольствия. Обе новобрачные пары не вышли к завтраку. Даже старый лекарь Хан и его супруг, давно уже спавшие в разных комнатах, вдруг вспомнили, почему когда-то полюбили друг друга. — К следующей весне у нас будет много правнуков, — счастливо улыбался Тэхён. — А может даже, ещё и внуков, — прыснул Сынмин, крепко прижимая к себе мужа. — Пусть занимаются делами житейскими, а мы с тобой присмотрим за замком и за порядком. — За замком присмотрят драконы, —возмутился Тэхён, — Давай, наливай и нам вина. Может и вспомним ещё, как не только мечи в руках держать. — Да прибудет с нами сила! — весело захихикали деды, разливая рубиновую жидкость по бокалам.