Where the Road Doesn't Lead

Разваливающаяся к чертям колымага под затекшей от долгой дороги задницей на последнем издыхании проржавевших до основания деталей мерзко повизгивает покореженным металлом, заглушая собой звуки дерьмовой ночной радиоволны. Дуайт, с силой вгоняя отросшие ногти в облезлую искусственную кожу руля, онемевшей ногой давит на педаль, краем глаза посматривая в покосившееся боковое зеркало. И думает. Сведя вместе кустистые, черные, как смоль, брови и поджав тонкие, обветренные, посиневшие губы, он, выдыхая облачко пара в остывающий озоновый воздух, думает о том, что они — суки. Все они просто суки. Открыто и без стеснения глумящиеся над ним своими пошло перламутровыми улыбками шириной от пирсингованого уха до другого такого же. Отправившие его решать их проблемы в гребаной непроглядной безлунной ночи. Холодные капли нескончаемого дождя сплошными ревущими потоками черной воды бегут вниз по лобовому стеклу, с грохотом разбиваясь о блестящий бензиновыми разводами асфальт. Дуайт, болезненно пульсирующим начинающимся приступом мигрени затылком вжимаясь в когда-то белую кожу сидений, щёлкает дворниками, продолжая вглядываться в сплошной поток хаотичных брызг. И думает. Непроизвольно сжав до зудящего в висках скрипа белоснежные, идеально ровные зубы, он, запрещая себе поворачиваться в сторону пассажирского сидения, думает о том, что он идиот. Абсолютно безмозглый и отчаянно самоотверженный придурок, вечным рыцарем путающийся в модельных, длинных ногах властно завораживающих самодостаточных женщин. Отправившийся сам решать чужие проблемы в гребаный непрекращающийся апокалипсис. Нержавеющая гладь серебристого металла в редком свете встречных фар и мигающих по обочине фонарей желтоватым секундным бликом обжигает роговицу, яркой вспышкой расцветая под зажмуренным дрожащим веком. Дуайт, рвано выдыхая сквозь забитый неправильно сросшийся после одной из драк нос, боковым зрением улавливает движение со стороны пассажирского сидения. И все мысли разом улетучиваются из раскалывающейся на части от боли головы. — Мне бы хотелось думать, что тебе хотя бы стыдно. Запекшаяся бордовая кровь на бледных, посеревших губах с тихим хрустом осыпается на тёмную кожу чужого плаща. Он упирается абсолютно стеклянным невидящим взглядом в расплывающееся затуманенное лобовое стекло и неподвижной огромной тушкой неестественно грузно заполняет своим телом продавленные вмятины поролона сидений. Ночная радиоволна, заикнувшись на последней ноте попсового припева, с громким шипением замолкает на полуслове, оставляя их двоих в полной тишине. — Заткнись! Искривленные в непонятной гримасе губы выпускают в сдавленный холодный воздух очередное облачко пара вместе с горчащими желчью на корне языка глухими звуками, отдаленно похожими на слова. Дуайт отрывает от нагревшейся кожи руля, ошмётками остающейся на трясущихся руках, холодную потеющую ладонь и, продолжая смотреть строго перед собой, тянется к карману чужого плаща. Огрубевшие подушечки натыкаются на охладевший без тепла живого тела металл и глянцевый картон. Дуайт выуживает из пачки одну и, разминая онемевшую от напряжения челюсть, тут же с силой прикусывает фильтр, судорожно щелкая сдирающим грубую кожу пальцев кольцом. — Ну что, приятель, закурил? Чужой, скребущийся в горле давно остановившейся кровью смешок, дыбом встаёт вдоль позвоночника. Дуайт выдыхает дым в закрытое окно и, делая ещё одну затяжку, кажется, вспоминает слова хоть одной известной ему молитвы. Не потому, что он верует. И не потому, что животный страх, собравшись комом в пустом желудке, тошнотой подступает к саднящему от никотина горлу. А потому, что если у него где-то в глубине его тела и правда есть душа, Бог, в которого он не верит, — единственный, кому дано её успокоить. Но не спасти. — А не закрыть бы тебе рот. Ты сдох. Тебя нет. Мне это просто кажется. Так что закрой рот, Джеки-бой! Звенящим акцентом на чужом имени выплевывает Дуайт в лобовое стекло вместе с очередной порцией дыма, и в нем, в разноцветном свете фар проносящейся мимо встречки по чужому, сведённому трупным окоченением лицу расползается дьявольски довольная улыбка. Он сдох. Сдох несколько часов назад. Сдох прямо у него на глазах, истекая кровью из отрезанной к хренам кисти, вбитого в башку пистолета и огромной зияющей раны на располосованном поперёк горле. И Дуайт лично затолкал его в эту гребаную машину холодного и оцепеневшего. Блять, он был мертв! Но, почему-то, сидя на пассажирском сидении мёртвой безвольной тушкой и переглядываясь с ним через бликующее лобовое стекло разваливающейся тачки и нашептывая ему на ухо что-то своим отвратительно шипящим змеиным голосом, теперь таким не являлся. — Однако я с тобой разговариваю. А значит, ты не в порядке. У тебя едет крыша. А ты почему-то всё пытаешься убедить себя в том, что это не так. Почему? Тебе правда жаль? Пенящаяся нить слюны соскальзывает вниз по восковой коже идеально очерченного подбородка, белесоватым пятном расплываясь по пропитанной кровью разодранной в нескольких местах рубашке. Дуайт молчит. Пестрящий свет фар снова вспышкой блестит на чужой роговице, отражённый от исцарапанного дула, загнанного аккурат посреди чужого лба. Джеки-бой моральный урод. Ублюдок. Мерзавец. И отброс. И Дуайт узнал об этом не сегодня ночью. Вот только… — Заткнись! Со мной всё в порядке! Машина, позвякивая ржавыми гвоздями, подпрыгивает на кочке, оставляя после себя вкус железа на едва ворочающемся во рту языке. Вот только они оба, сидя в этой разваливающейся, медленно умирающей колымаге и следуя на север к гнилым болотам, знают, что дело состоит не только в этом. Тёмные влажные пряди траурной вуалью спадают на воспаленные от недосыпа покрасневшие, будто от слез глаза. Сколько раз это происходило? Один? Два? Десять? Дуайт не берется считать? Дождь хлещет по лобовому стеклу, грозясь разбить его и затопить их обоих холодным темным потоком. Последний раз они виделись полгода назад, и он мало что запомнил из этой встречи. Потому что сложно сосредоточиться, когда тебя с силой вжимают в матрас, хаотично трахая в оставленную задницу. Хрящи дёргаются под бледной тонкой кожей, пытаясь протолкнуть вместе с собравшейся во рту вязкой, перемешанной с кровью слюной застывший в горле ком. Дуайт молчит. А Джеки-бой никогда не умел вовремя затыкаться. — Чушь! К тому же, смотри, как интересно, шлюхи всё просчитали! Ууууу, они знали, как всё устроить. Ты до этого болота не доберёшься! Дуайт, тлеющим окурком прожигая пластик приборной панели, расфокусированным взглядом вглядывается в красную черточку уровня бензина. Суки. Суки. Суки. Суки. Суки. Со скрипом разжавшиеся в скованных суставах онемевшие от холода и напряжения пальцы сжимаются в кулаки, с силой ударяя по рулю. Зашипев в тишине лишь на долю секунды, радио снова теряется молчанием в звуке хлещущего по прогнившей крыше дождя. В баке топлива остаётся километров на пятнадцать. — Заткнись! Заткнись, чёртов псих! Я доберусь до этого болота! Гнев, обжигая багровыми пятнами идеально выточенные скулы, застывает в уголках метнувшихся в сторону пассажирского сидения бешено блестящих глаз гладью непролитых горячих слёз. Джеки-бой сдох у него на глазах этой ночью, умиротворённо прислонившись к обоссанной стене одного из разваливающихся домов их ублюдского городка. И он убедил себя в том, что это осчастливило его. Наконец удовлетворило в нём ту червоточину, годами медленно и с садистким удовольствием жрущую его изнутри навязчивыми мыслями. Вот только теперь, сидя рядом с его остывшим трупом и сосредоточенно всматриваясь в расплывающуюся каплями дождя по лобовому стеклу дорогу, он не чувствует удовлетворения, которое должен был ощутить с чужой смертью. Он вообще не чувствует ничего. — Но только если будешь смотреть на дорогу! Оглушительный визг тормозов мешается в ушах с чужим отвратительным хохотом, рука на руле неестественно выворачивается от резкого движения в сторону. Его тёмные, спутавшиеся от запекшейся на них крови волосы рассыпаются по поскрипывающей коже плаща, и сквозь толстую ткань, ослеплённый фарами встречной машины, Дуайт на секунду с ужасом ощущает, как чужое тело отдаётся теплом на покрывшейся мурашками собственной коже. Джеки-Бой мёртв уже несколько часов. А Дуайт просто стремительно сходит с ума. И, наверно поэтому, часто дыша тяжело вздымающейся от выброса адреналина грудью, он сожалеет. О том, что Джеки-бой умер. И, отпуская оцепеневшими холодными пальцами ошмётками обивки осыпающийся ему под ноги руль и сильнее вдавливая педаль газа в пол, он сожалеет. Что он не сделал этого вместе с ним.