Тень

      Черный человек

Глядит на меня в упор.

И глаза покрываются

Голубой блевотой.

Словно хочет сказать мне,

Что я жулик и вор,

Так бесстыдно и нагло

Обокравший кого-то.

      Топот сотни вороных коней разрезает застоявшуюся тишину Новгородских лесов. Оклики, да свист нависает над кронами деревьев, рвет мирную землю, что спит под колыбельной песнопений свиристелей да северных ветров, что лежит под высоким слоем снега. Опричники, что подобны варварам, аукают, пугают шальными выстрелами пищалей диких зверей, хохочут, рвут ветки могучих вековых деревьев ради забавы. А некоторые, что посмелее, целятся прямо в ярких рыжих лисиц, подбирая на ходу их шкурки. И сколько бы не разоряли царевы псы могучие леса, Иван, что скакал перед своим войском, не обращал на них ни малейшего внимая, словно негласно одобрял все выходки. На его усталом от затяжной войны лице, не было и малейшего проблеска жизни, словно нет его здесь, растворился меж огромных лапищ деревьев, отливавших черными тенями, укрытые белым ворохом снежинок. И не заметит потому его властный взгляд тени, что мелькает меж тонких и толстых стволов, следит за этой кавалькадой. Но пристально- только за царем.        Внезапно, опричная свита уперлась в чащобу, где меж стволов не протиснется даже самая хрупкая девчушка. Сколько бы не оглядывались вокруг только снежная пурга, мешавшая зоркому глазу. Как они оказались в такой западне-никто смекнуть не может. Вот только за царем-батюшкой ехали, как вдруг, словно по волшебству, разминулись, хотя не сворачивали нигде. Да и сам Иван не понял, когда перестал слышать свист ла окрики своих псов. Вернее, вовсе не заметил, что уже один скачет по темной вечерней чащобе. Не заметил, как тяжелые ветви, ломящиеся от снега, стали нависать на головой все ближе и ближе к нему, готовые схватить в любой момент, затянуть в свои невидимые сети, как темно-зеленая, изумрудная трава, что волшебным образом пробилась сквозь промёрзшую землю, обвивалась на ногах его коня, не давая уже так резво бежать по болотистой земле. И вскоре сам конь осознал, что земля новгородская не пускает его, и встал, пытаясь стряхнуть с копыт ползущую все выше траву.        — Ты как посмел, смерд проклятый, касаться шеи моей? — проговаривает Иван, когда ощущает, как холодные руки обвивают его шею, расплескивая свой гнев на версту вперед. Рывком оборачивается, стараясь поймать за руки холопа, но видит перед собой только лес, уходящий на много верст вперед, обнятый пуховым одеялом зимы. Внезапно окатывает понимание, что он один и поблизости и близко нет ни души, ведь привычные присвистывания его молодцев даже эхом не отдаются в ушах.        Рука на автомате дергает за узду, чтобы поскорее убраться из давящего на сердце места, но конь не спешит двигаться. Фыркает, бьет черным хвостом по бокам, выдавая свое раздражение. Иван, стараясь не разругаться на ни в чем не повинное животное, спрыгивает наземь, поглаживая черную с белой полосой морду коня. Снег громко хрустит под темно-бардовыми сапогами, трется своими ладонями об его голенища. Цепляются снежинки за меховую оборку его кожуха, хохочут, падают на красное от мороза лицо. Карим, зорким глазом замечает, что трава обвила конские ноги, словно веревки. Диву дается царь, откуда в такой мороз свежая трава, что летом в чащобах лесов бегает. И только стоило Грозному наклониться к копытам конским, как мельком, на крае поля зрения глаз, метнулся черный силуэт, быстрый как стрела.       — Ой, кощеюшка! Ай, забрел ко мне батюшка, проклятый царь! Свиделись наконец, — гуляет вокруг Ивана до боли знакомый голос, но образ его хозяина все никак не встанет в голове. Да и как тут вспомнить, когда нечисть кружит подле тебя, пригибая могучие ветви дерева к голове царя, ссыпает на меховую шапку огромные комья снега, падающие с веток.        — Чего нужно от меня, нечисть проклятая? Чего проклятым кличешь? Покажись, ежели не боишься!        Тщетно Иван старался разглядеть в чаще леса прыгающий силуэт, что успевал в своем «танце» хвататься за руки царские, словно показывая свое могущество. Он будто специально гонял огромные хлопья снега, чтобы те окунались в глаза царские. И всего чрез мгновение оказался в шагах десяти перед царем.        — Чего мне, месяц мой ясный, бояться? Я теперь не боюсь головы лишиться за неверное словцо, избавил меня от этой необходимости, спасибо говорю! — проговаривает черный человек, из теней выделанный, чей голос отдает лисьими хитрыми нотами. Одним рывком уходит в поклон, театрально вздымая руку от сердца к небу.       Иван глядит на нечисть болотную чуть ошарашенно, все же стараясь разглядеть в нем хоть одну человеческую черту. Ведь ему знакомо: и голос, и манера поведения, но цельный образ так и не встает в голове. И вдруг в него впиваются два выразительных голубых глаза, что рождают в голове молодого юношу, что денно и нощно был рядом с царем. Иван поверить не может, хочет спросить имя нечисти, что привязалась к нему, но в груди воздух встал колом. Все что он смог сделать-чуть оттянуть пальцами кафтан и мех, сидящий на шее.        — Не признал, царь-батюшка, холопа своего верного, Федору Басманова? Позабыл уже, как служил тебе верой и правдою? Позабыл, как вместо милости твоей заслужил гнев царский?       Юноша подошел почти впритык у Ивану, рассматривая его своими васильковыми очами. Он мягко ступает по снегу, словно кошка, почти не издавая звука. Его фарфоровые, кукольные ступни почти пропадают на белой перине, да и сам он был бледен как полотно, не падал на щеки ему привычный морозцу румянец. Ветви, что качаются на легком ветру, преклоняются пред Басмановым, опускают белые камни-снежинки ему на голову, образуя тиару. Его смольные волосы, стали виться нежными кудрями, в которых синими огоньками сели осколки темно-синего неба, что успевали попасть и на белую, широкую рубаху, заправленную в черные, отливающие синим, штаны. На плечах Федора качался красный кафтан, расшитый диковинными узорами.       Стоит Басманову сделать еще шаг, как снег подле него расцветает красными кляксами, что расползаются все дальше и дальше, подступают к царским сапогам. А сам юноша теряет с каждым шагом человеческие черты: по груди льется алая кровь, стекающая с перерезанной шеи, а живые, очаровательные глаза источают мертвенный мутный свет, вместо слов из горла вылетают булькающие хрипы, стекающие кровью по фарфоровому лицу. Страшный фантом из кошмаров Ивана предстал пред ним и вместо того, чтобы скрыться в ледяной метели, царь наблюдает за ним, все чаще и чаще дыша. То черный, то ало-красный силуэт человека мелькает пред глазами, то тот задорный, когда-то улыбающийся юноша, что носил расшитый золотом кафтан да васильковый букет на голове. Всплывает в голове льняной мешочек, что Иван сдернул с шеи Басманова. Звенит в голове цокот жабьих костей колдуна, что лежали в нем. Помнит царская рука как Федор хватался за нее, как за последнюю надежду, ударяясь коленями об каменный пол. Как хватал ртом воздух, проклиная Ивана, стоя на плахе пред палачом, как горели ненавистью ранее светлые и полные преданности голубые глаза. А после, как кровь залила его белую рубаху, как с тяжелым стуком упала на дерево голова, сопровождаемая лязгом топора. С тех пор и начались постоянные бессонницы царя, в которых с правдоподобной живостью мелькал образ Басманова, что вскоре стерся, обратился черным человеком без черт и образа.       — Вспоминаешь? — проговаривает Федор, возвращая себе прежний, человеческий образ. Стоило ему подойти совсем близко к Грозному, как конь, почуяв присутствие злого духа, стал брыкаться, пытаться убежать от него.        Не успевает Иван успокоить вороного, как Басманов заливается нечеловеческим смехом, словно выпуская из груди не родившихся демонов. Падает на белый, до этого мгновения кровавый снег, хватая его фарфоровыми ладонями, зарываясь в него. Хохочет так, что человек бы уже выкашливал сгустки крови, но ему весело, весело до судорог в ногах. Вдруг подскакивает, осыпая ворохом снега Грозного и коня его, чуть остужая его пыл.        — Ах, люблю я царей, забавный народ. Все боится, что власть его шатка и каждый может сесть вместо него на трон, сметив того на плаху. Все бессонницами бредит. Глупо, ненужно, — говорит Басманов, утирая мокрое, от снега лицо. — А ты слушай, слушай царе! Обокрал меня, жизнь отнял и все, забыть вздумал меня? Нет, не дам, не дам, месяц мой, не дам!        Тянет Басманов каждое слово, смакует, видит страх в глазах Ивана и наслаждается. Как вдруг слышит свисты и оклики опричников царских, пропадает в снежной пыли, снова становясь невидимой тенью среди деревьев. И сколько бы не расспрашивали верные псы Грозного не добились от него ответа, чего он все за чащобу глядит, да конскую гриву методично, а в глазах его видели льдинки страха. Теперь с этого дня, где бы ни был Иван, преследовал его черный силуэт, сверкающий голубыми глазами.

Где-то плачет

Ночная зловещая птица.

Деревянные всадники

Сеют копытливый стук.

Вот опять этот черный

На кресло мое садится,

Приподняв свой цилиндр

И откинув небрежно сюртук.

«Слушай, слушай! —

Хрипит он, смотря мне в лицо,

Сам все ближе

Я не видел, чтоб кто-нибудь

Из подлецов

Так ненужно и глупо

Страдал бессонницей.

Черный человек- Сергей Есенин