Господин в лабиринте из лоз

***

      Сквозь лист бумаги сочился солнечный свет: пусть и не пронизывая препятствие до конца, он чётко очерчивал линии графита. Феликс опустил листок и посмотрел на него теперь сверху вниз. — Это восхитительно, правда… — Да брось, — Чонин пнул камень с дорожки парка, по которой они расслабленно шли под разноцветными кронами деревьев. — Нет, я серьёзно. Ты мне целый пейзаж за минуту начеркал. Я такое за день не сотворю, за два даже. Талант! — Ли смеётся и убирает листок в карман кожаной куртки, — Раскрасишь потом? А то не похоже на октябрь. — Это уже платная услуга, — шутит Ян, бросая хитрый взгляд на того, а друг только смеётся больше в ответ. — Я заплачу! Сколько хочешь? — Хочу, чтобы ты больше не таскал меня по всяким глупым выставкам…  Феликс и Чонин учились в одной группе в университете в Сеуле — поступили в один год, подружились довольно быстро, и с тех пор старались держаться друг друга в непростой учебной жизни.  Ли был разносторонним — несмотря на техническое направление и постоянное погружение в формулы и инженерию, его сердце странным образом тянулось к искусству. Парень часто бегал на бесплатные показы в музеях, а каждые выходные выбирался то на выставку, то на другое творческое мероприятие. Ему нравилось разгадывать тонкости, что лежат в картинах или экспонатах, нравилось смотреть, как динамика укладывается в неподвижных статуях. Нравилось ощущать, как в сердце отзываются те самые редкие ноты, попадающие по нужным струнам где-то внутри. Проще говоря — технарь в повседневности, романтик в душе. Осенью он совсем разбушевался: любая прогулка до дома превращалась в любование природой и сбор особенно красивых листьев с желтеющей травы. Настоящий ценитель прекрасного. Феликс искренне не понимал Чонина — его отрешённость от искусства. Может, Ли бы и не придал этому должного внимания, но Ян был ходячей противоположностью. Он отлично рисовал — даже самый непрактичный для рисования карандаш в его утончённой руке скользил, будто перо для чернил. Бумага слушалась, да и вообще всё замирало и не дышало. Только бы не потревожить процесс создания очередного выплеска чувств. Чонин всеми силами пытался отгораживать себя от написания картин или прорисовки лёгких скетчей в блокнотах: лишь редко позволял подобное проникнуть в дела, и то по просьбе друга.  На деле всё было очень просто — Ян Чонин никогда не хотел связывать свою жизнь с инженерным делом.  Всё сложилось по принципу «так будет лучше». Лучше найти университет хороший, лучше пойти на специальность, что потом пригодится, лучше идти туда, где после тебя будут ждать одни лишь перспективы. В слепом следовании за этими советами Чонин обнаружил себя в совершенно чужом месте. Мечты о поступлении в художественный университет были задвинуты на дальнюю полку. Мечты о становлении художником — тем более. Наверное, поэтому Ян избегал всего, чем так горел Феликс: ему больно было смотреть на утраченные возможности, больно было осознавать реальность, в которой он так и не ступил на правильный путь. Чонин любил, нет — он преклонялся перед искусством. В то же время оно причиняло ему острую-острую боль своей недоступностью. Кисточки, краски и карандаши казались сокровищем, зарытым глубоко на дне океана. Ян уже не мог нырнуть так глубоко: на поверхности его держали буйки и сети чужих желаний и мнений.  — Брось, тебе же они нравятся. Не говори, что нет, — Феликс насупился и тоже пнул камешек с дорожки, — Я же вижу. — Не начинай, — Чонин махнул на него рукой и покачал головой. Опять в груди всё сжалось. И каждый раз, не нарочно, Ли сыпал ему соль на рану. — Давай я помогу тебе с домашним заданием по прикладной математике? Хорошая сделка? — Проще найти человека, который охотно будет бегать с тобой туда-сюда и просвещаться, — Ян проворчал и уткнулся носом в воротник красного пальто.  — А я с тобой хочу! Мы что, не друзья что ли? Нам надо гулять и общаться… Да? — Феликс наклонился немного, чтобы заглянуть ему в глаза. — … Да, — Чонин сдался. Друг был слишком настойчив. — Прекрасно! Тогда вперёд! — с этими словами Ли чуть ли не вприпрыжку зашагал по дорожке, немного распахнув кожаную куртку.  Солнце давало его и так светлым волосам мягкий, тёплый пшеничный оттенок. Очень сочеталось с красками вокруг, с тёмным озером и пёстрыми уточками в нём. Ян моргнул пару раз — нет, не нужно композицию составлять. Если он и подарит Феликсу портрет, то на день рождения. Да и не надо лучше — иначе любитель прекрасного от него никогда не отстанет. 

***

Вскоре парни, пройдя через парк и несколько небольших улочек, оказались рядом с двухэтажным домом. Он был похож на старинную усадьбу прямиком из девятнадцатого века — где наверняка жила семья аристократов при слугах, что в саду у дома собирали сливы, а может, вишню. Такое здание, пусть и на окраине города — большая редкость. В нём смешалась архитектура Европы и Азии, сотворилось что-то уникальное. Подстать творческому человеку. Чонин не мог препятствовать потоку фантазии — особенно когда Феликс так и не огласил название выставки. Забыл, как обычно.  — Так, что у нас сегодня за мероприятие? — проговорил Ян, продолжая увлечённо смотреть по сторонам.  Феликс отвлёкся от поиска электронных билетов у себя в телефоне и глянул в сторону большого дома, а потом на Чонина. — На самом деле, грустное мероприятие. Посмертная выставка художника. Последняя… — Ли тяжело вздохнул, — Я следил за его работами. На старости лет он стал писать поистине интересные вещи, ещё и история у каждой есть. Целый мир создал, представляешь? По картинам можно книгу писать, не меньше. Жаль, правда… Умер от затянувшейся болезни, организм не выдержал. Чонин оглядел усадьбу вновь — только теперь с толикой сочувствия. Да, вот что его напрягло. Здесь всё было тихо и слишком спокойно. Птицы еле-еле щебетали, а солнце, что вовсю разливало тепло в парке; спряталось за хмурыми хвойными деревьями.  — У нашей группы будет экскурсовод. Давай поторопимся, нехорошо опаздывать. Феликс потянул Яна за собой — прямо внутрь дома.  В холле уже собирались люди: пришло совсем немного человек, меньше десяти, учитывая парней. Прихожая была роскошная — обтёсанный и гладкий тёмный дуб в перилах лестницы, в дверях и прочей мебели. Люстра с тысячами мелких камней, торшеры-удочки. Здесь было тепло и светло, уютно. Пахло свежей выпечкой и только-только заваренным кофе. Кто-то из персонала помогал гостям снимать верхнюю одежду и предлагал бахилы. Чонин стащил с плеч красное пальто и шарф, оставшись в синей рубашке. Феликс также отдал женщине-работнице выставки куртку и пошёл к зеркалу поправлять причёску. — Добрый вечер! Меня зовут Ким Бэкхён, я буду вашим экскурсоводом сегодня, — в холле появился мужчина тридцати лет, в строгом костюме-тройке чёрных цветов, — Сегодня я познакомлю вас с картинами господина Мина, к сожалению, покинувшим нас в середине этого лета. После себя Мин Йон оставил целую Вселенную творчества, и я подробно расскажу о каждой работе, ибо каждая стоит внимания. Выставка будет проходить ещё три дня, включая этот. После картины будут убраны на склад, а особняк передан законным наследникам. Поэтому спешу вас порадовать — вы имеете редкий шанс лицезреть работы, не побоюсь этого слова, невероятного художника. Следуйте за мной… Вместе с остальными посетителями Чонин и Феликс направились в первый зал — они располагались на месте комнат. Где-то узнавалась гостевая, где-то гостиная. И каждая была довольно-таки большой и роскошной. Экскурсовод провёл группу в зал и остановился в центре, давая время рассмотреть картины. — Вау… Мне нравится, — шепнул Ли, — Знаешь, он как будто изображал реальность… Но сказочную. Не знаю, есть что-то необычное в этих пейзажах, особенно в лесных. Как тебе? Чонин внимательно изучал технику, пытался распознать все мазки, которые использовал художник: такие детали никогда не ускользали от него. И, что неприятно — всегда хотелось повторить самому.  — Мне тоже нравится, — кратко отозвался Ян.  Феликс покачал головой с улыбкой и продолжил гулять по залу.  — Господин Мин всем сердцем любил походы в лес. Они, судя по его словам, имели особый успокаивающий эффект. Тишина природы соединялась со множеством звуков, от щебетания птиц, до шелеста ветра в листве. На некоторых картинах вы можете увидеть магические элементы. Эти творения были написаны художником в его пожилом возрасте. Тогда он часто ходил в лес и в парки вместе с маленькой внучкой и прямо на ходу выдумывал истории про необычных зверей или другое волшебство, — повествовал Бэкхён. Чонин находил себя погружённым. Это происходило против воли, и парень совсем не мог противостоять желанию внимать и вникать в чужой мир.  После ещё нескольких подобных залов экскурсовод подвёл группу к двойной двери.  — Сейчас вы увидите самые любимые художнику картины. Он писал их, писал целую легенду на протяжении всей жизни, и всегда возвращался к ней. Двери открылись, и Чонин вдохнул нежный, лёгкий аромат полевых цветов. Они были везде — засушенные в большинстве своём, но некоторые стояли в вазах живые. Также много было лилий — белых по случаю смерти Мин Йона, — и розоватых лотосов. Панорамные окна от потолка до пола на одной из стен проливали свет закатного осеннего солнца на всё великолепие. На комодах и столиках под картинами лежали украшения в виде лоз. А стены… На стенах, почти как живые, распускались очередные цветы: нарисованные пионы, тюльпаны, георгины, нарциссы… Феликс не сдержал восторженного вздоха.  — Проходите, проходите… — Бэкхён дождался, пока все будут стоять в зале, — Здесь вы можете наблюдать серию связанных между собой картин. Начинайте со стены, где стоит торшер. На ней изображён молодой юноша в саду цветов… Чонин, продолжая слушать описание картины, подошёл к ней чуть ближе. Работа явно была создана ещё в прошлом веке: местами краска отходила, например, на щеке изображённого юноши, на воротнике его блузы. Он оглядывался через плечо, будто кто-то позвал его. Смотрел пронзительным и невероятно лёгким взглядом карих глаз из под длинных ресниц. Волосы светлые, но не как у Феликса — больше с персиковым отливом. Внизу картины была подпись: «господин Хван». Этот господин… был похож на принца. Так решил у себя в голове Ян. Очень красивый. Чонин вглядывался в работу, не понимая, как можно было так нежно изобразить портрет, как можно было так аккуратно провести кистью… — Эти картины Мин Йон написал после своей поездки в деревню. Он рассказывал, что по пути у него сломалась машина, прямо в нескольких километрах от пункта назначения. Неподалёку оказался дом из белого камня — вы можете видеть его на одной из картин здесь. В нём и проживал этот юноша. До приезда подмоги он радушно принял господина Мина в гости и угостил его чаем с травами и полевыми цветами. Позже, уже в деревне, художник узнал, что про юношу на окраине ходят разные интересные слухи. Некоторые поговаривали, что он колдун, кто-то утверждал, что он и вовсе не человек, а нимфа, или лесной дух. Его редко можно было застать в доме, поэтому господину Мину очень повезло. После поездки у художника родилась идея — развить легенду в своих картинах. Всего изображений девять. Они повествуют о жизни юноши и о том, как однажды в лесу он наткнулся на лабиринт из лоз. Юноша заблудился в нём, но обнаружил фонтан с кристально чистой, живой водой. Тогда он принялся выращивать цветы прямо в лабиринте, ожидая спасения. Сухие лозы стремительно поглощали воду из фонтана и из почвы. Они вели себя, словно живые: убивали цветы и пытались поймать юношу. К сожалению, мы так и не знаем, чем закончилась история. Последние два холста оказались с набросками, которые нам не удалось собрать во что-то целое. До своей кончины Мин Йон так и не успел закончить серию картин, но она остаётся его знаковой и популярной среди ценителей искусства.  — Вау… Мне нравится, — проговорил Феликс с детским восторгом, толкая своим плечом плечо Чонина.  — Мне тоже… — так же кратко, как и ранее, ответил Ян. На деле же эта последняя серия картин уж слишком сильно привлекла его внимание.  Вскоре экскурсия подошла к концу. Гостей выставки угостили чаем и кофе, предложили печенье и пирожные с разными начинками. Феликс с удовольствием уминал круассан, конечно, не забывая о правилах этикета. Чонин же смеялся, смотря, как внутри Ли борются желание одним махом запихнуть остатки выпечки в рот и желание показать свои лучшие манеры. Неподалёку сидел Бэкхён: мужчина также пил кофе и периодически откашливался, прочищая горло после такой длительной лекции. Ян не удержался от вопроса. — Извините, мистер Ким? После истечения трёх дней и окончания выставки… Эти картины больше совсем не будут показываться? Бэкхён кивнул с кроткой улыбкой. — Они будут хранится здесь на складе, на самом нижнем этаже. Таково было желание родственников художника. Ян с грустью вздохнул. Ему это казалось совершенно неправильным: почему бы не сохранить память о творчестве, причём о таком хорошем? Почему бы не показывать его людям? Не продать в музеи? Картины потеряют свою значимость, если никто не будет на них смотреть, если никто не будет ими восхищаться.  Но самым обидным было другое — никто не вспомнит. Потом все забудут про миры Мина Йона, забудут про его магию и пейзажи, про его незаконченную серию картин с прекрасным юношей.  — Поверьте, мне самому не по душе такая идея. Но я не могу никак повлиять на мнение семьи Мин, — пожал плечами Бэкхён, — Как вам экскурсия, молодые люди? — Невероятно! Я бы ещё раз сюда заглянул, — улыбнулся Феликс. — Надеюсь, не из-за круассанов… — пошутил Чонин. — Эй, да как ты смеешь?!

***

Когда Феликс и Чонин уже разошлись по домам после выставки, Ян сел за бесконечное домашнее задание. Только вот, цифры и формулы постоянно вылетали из головы и заменялись тем, что он увидел сегодня. И вот, вместо неизвестной переменной X на отрезке, карандаш изображает линию, потом одну, вторую — в тетради оказывается юноша. И цветы Чонин тоже не забыл нарисовать, это же часть образа. Если и правда такой человек существовал в реальности, то явно был слишком прекрасным. Чересчур. Может, поэтому его и принимали за колдуна-волшебника. Ян выводил прямые волосы, которые спускались почти до плеч в интересной стрижке, даже добавил тени рисунку. Давно он так не заморачивался. Пусть домашнему заданию господин Хван не очень помог, но зато в тетрадь теперь можно было смотреть без угнетающей тоски, пророчащей прокрастинацию.  Заваренный чёрный чай с сахаром не помог. Да и вряд ли он сделал бы больше, чем юноша с цветами в тетради, в двенадцать-то часов ночи. Вскоре Чонин начал клевать носом над ноутбуком, учебниками и тетрадями, а через пару минут отключился, положив голову себе на руки на столе и задремав…

***

Ян открыл глаза и резко принял сидячее положение, чем очень напугал наклонившегося над ним человека. Он протёр лицо ладонью устало и встряхнул серую футболку-размахайку, которую носил дома. Чёрная копна волос наверняка приняла ужасное положение при таком сне и сейчас совсем перестанет слушаться. Надо бы в зеркало посмотреться… Чонин поймал себя на мысли о зеркале и только сейчас посмотрел вокруг. Это сон? Это же… Не может быть реальностью? Почему он сидит на земле, на пожухлой траве? Вместо привычного стула и деревянного стола у Яна просто ничего не было! Ни комнаты, ни вещей, ничего. Он сидел, как будто кто-то успел выкинуть его на улицу, причём куда-то очень далеко. Повсюду были странные лозы, был… Человек? Нетрудно было узнать черты лица, что недавно выводила на бумаге собственная рука. Ян тяжело вздохнул, смотря на такое же конфликтное выражение лица у незнакомца. Он грациозно и собранно сидел на коленях почти рядом с ним, и неизвестно, сколько он так успел просидеть до того, как Чонин очнулся. Ян потёр виски пальцами и уставился на юношу в ответ, моргнув пару раз. Тот пришёл в большее замешательство. Почему-то он не говорил… Может, потому что это картина? Чонина резко осенило — где-то он уже видел подобную локацию. И это было именно на сегодняшней выставке. Всё вокруг виделось странно размытым, особенно небо. Хотя стены из толстых, сухих и острых лоз были сделаны довольно чётко. Ян почти угадывал в них мазки кистью, которые так тщательно изучал в доме умершего художника. Чонин был в замешательстве, но пытался отчаянно рационализировать происходящее: он устал, отключился прямо на рабочем месте, а после событий дня видел теперь такой сон.  Юноша с картины вдруг подвинулся ближе к Чонину, и тот невольно переместил свой взгляд на него. Сердце в груди ухнуло вниз отчего-то. И правда — настоящий господин Хван, только совсем как живой. Он завёл одну руку за спину, а другую протянул Яну в кротком поклоне приветствия. Чонин, немного немного смутился сначала, но ответил на грациозный жест собственной протянутой рукой. Юноша помог ему присесть поудобнее, а затем протянул… Кисточку. Чонин закатил глаза — даже во сне кто-то заставляет его рисовать. Яну Феликса одного хватало, чего уж говорить теперь про невероятной красоты господина?  Тем не менее, Чонин решил подчиниться ходу сна и с тяжёлым вздохом взял кисточку из тонких и очень холодных пальцев. Хван сел ещё ближе к нему, почти вплотную, и указал на ворот своей рубашки. Всё в нём было прекрасно — ткань бежевой блузы струилась, словно вода в весеннем ручье, напоминала рябь от лёгких порывов ветра. Только вот, один кусочек ворота был блеклым, белым даже. Будто его забыли докрасить. Ян, вновь встретившись с пронзительными карими глазами, уловил в них толику вежливой просьбы о помощи.  Делать было нечего, да и впрочем, Чонин был не против помочь. Рядом с собой он обнаружил палитру в которой уже смешались нужные масляные краски. Ян не удивился — во сне всякое может быть, да? Он взял краску на кончик кисточки, потом обхватил пальцами край ворота. Ткань действительно была нежной, вот-вот и порвётся от неосторожного движения. На всякий случай Чонин подвинулся ещё ближе, стараясь еле-еле касаться одежд господина. Он повёл кисточкой, аккуратно, внимательно. Лицо его было максимально сосредоточенным и напряжённым: Ян сжал губы, нахмурил брови и почти не дышал. Мазок один, мазок другой — и ворот был как новенький. Отреставрированный, почти. Хван мягко улыбнулся и кивнул художнику. Потом наклонился ближе к его лицу и коснулся указательным пальцем своей щёки. На ней тоже красовалось белое пятно без краски. Чонин часто заморгал: юноша явно умел смущать, даже не подозревая этого, видимо.  Ян вздохнул и потянулся за палитрой вновь, теперь набирая на кисточку нежно-розовый, коричневатый, жёлтый. Смешал всё, пытаясь повторить цвет аристократической кожи, что видел перед собой сейчас. Немного белого — и цвет удался. Чонин подогнул ноги под себя, садясь ещё ближе. Он старался фокусироваться на щеке господина Хвана, но взгляд его то и дело бегал встретить ответный, пристальный карий взгляд из-под чёрных ресниц. Чонин прислонил кисточку к щеке юноши, и тот наклонил голову, льнув в прикосновение. Ледяные пальцы его обхватили запястье Чонина, помогая вести кисть по мягкой коже. Хван закрыл глаза, выпустив беззвучный выдох, а Ян вдруг почувствовал, как у него вспыхнули щёки. Всё это ощущалось слишком невероятно. Наконец, Чонин закончил. Юноша отодвинулся назад и медленно кивнул с благодарностью. Он улыбнулся Яну, так по-доброму, что сердце в груди сжалось, потом поднялся на ноги и протянул руку Чонину, помогая теперь встать ему.  Бежевая блузка была заправлена в свободные коричневые брюки, на ногах блестели кожаные ботинки. Настоящий принц. Наверное, благородный шарм больше исходил из его поведения и некой чистоты, которая ощущалась нутром. Чонин разглядел его полностью, не давая себе отчёта в том, что практически уставился. Но господин, похоже, и не был против. Жестом он пригласил Яна следовать за ним.  Все окрестности повторяли картины Мин Йона. Чонин слепо следовал за Хваном, который заводил его вглубь лабиринта, обходя особо острые лозы. Суховатые растения так и норовили зацепиться за одежду или проткнуть кожу. Ян ощущал исходящую от них опасность: почему-то по коже бежали мурашки. Лозы казались живыми. Наблюдали, следили, выжидали подходящего момента, глумились с ехидством, особенно рядом со слабыми цветами. Господин Хван проверял каждый бутон по дороге, осматривал свои растения с беспокойством. А те внимали ему, даже раскрывались больше, как только он уделял им внимание.  — Вы и правда колдун? Как о вас в деревне говорят? — усмехнулся Чонин, вспоминая рассказ Бэкхёна с экскурсии.  Юноша повернулся к нему с неловкой, доброй улыбкой, но так ничего и не ответил. Ян даже расстроился: ему захотелось поговорить с творением художника. С творением, которое Мин обязан был горячо любить всем сердцем. Иначе бы не вышел господин Хван настолько сказочным.  Вскоре они вышли на небольшую поляну. На ней располагался фонтан. С несколькими уровнями, с кристально чистой водой. Каждая уровень был выполнен в виде морской ракушки, а в самом верху располагался цветок лотуса, завершающий композицию. Юноша присел на широкий мраморный борт фонтана белого цвета и посмотрел на воду, проведя ладонью по ней. Может, из-за этого у него постоянно были холодные руки? Чонин подошёл ближе и сел рядом, посмотрев туда же: вода в фонтане постепенно уходила. Это замечалось по следам уровня, что был раньше.  Господин Хван выглядел взволнованным. Место рядом с фонтаном было меньше всего подверженно атакам лоз, и здесь росло много цветов. Но земля постепенно иссыхала. Чонин вспомнил экскурсию: юноша застрял в лабиринте и так и не смог выбраться. Мин Йон так и не написал счастливый конец для него, оставив в лабиринте, который постепенно зарастал опасными лозами. Даже цветы, даже вся магическая аура господина Хвана не могла долго их сдерживать. Чонин встал на ноги и осмотрелся: может, он найдёт выход? Хван поднялся вслед за ним, с кротким беспокойством следя за художником.  — Давайте вызволим вас отсюда? — Ян посмотрел на юношу, а тот закивал со скромной улыбкой, — Следуйте за мной, пожалуйста. Чонин принялся искать выход: три года в техническом университете отточили в нём логику и память. Ян смог изучить несколько узких ходов, старался запоминать мелкие детали в них. Потом он вернулся к фонтану, формируя у себя в голове маршрут. Хван всё это время молча следовал за ним, не мешая, но и не подсказывая. Чонин всё больше жалел, что тот не мог с ним говорить. И почему картины такие молчаливые? Закрепив в памяти несколько ходов, Ян вновь жестом пригласил юношу следовать за ним. Лозы, казалось, разозлились: так и хотели поцарапать лицо. Чонин отмахивался от них, быстро шагая сквозь лабиринт, уверенно поворачивая на развилках.  И вот, они вышли! Что-то неразборчивое предстало перед глазами, похоже было на мираж, постоянно меняющийся. То ли лес, то ли озеро, то ли поле… Ян протёр глаза руками и обернулся посмотреть на Хвана. Тот стоял на выходе из лабиринта, но… Не мог выйти через него.  Юноша грустно улыбнулся Чонину, а потом оглянулся назад, замечая, как лозы ломают плитку дорожек лабиринта. Ян подбежал к Хвану. — Нет… Почему же вы не… — он поджал губы.  Конечно, ведь Мин Йон так и не успел закончить серию картин. А учитывая, что скоро их всех отправят на склад, господин Хван останется заточённым здесь навеки. Тот с тоской смотрел на Чонина, с тоской, но с благодарностью за старания. Он потянулся вперёд и взял в свои холодные руки ладонь Яна, прислонив её к своей груди. Это была мольба. Мольба о спасении. Чонин с неким шоком таращился на Хвана в ответ, слыша учащённое сердцебиение почти во всём теле, в каждом сосуде.  Взгляд его упал на ладонь, которую держал господин с картины. На коже вдруг начали вырисовываться цветы: лилии, лотусы…  Ян одёрнул руку… И проснулся. 

***

Чонин вскочил, обнаружив себя за своим рабочим столом, в комнате. За окном уже был рассвет — он отключился до самого утра. Ян тут же посмотрел на левую ладонь и чуть не вскрикнул, когда увидел те же самые цветы, что и во сне. Они лёгким рисунком продолжились на его тетради, обогнув в цветочную рамку набросок господина Хвана, а после полезли на другие страницы. Чонин тут же захлопнул тетрадь и резко встал со стула. Он замер, тяжело дыша, а потом побежал в ванную умываться холодной водой.  Как Ян ни старался оттереть цветы от кожи — ничего не получалось. Он попробовал потереть мылом, потом мочалкой, даже накапал немного дезинфекционного спирта на ватку и растёр всё по тыльной стороне ладони. Цветы не сходили. Только кожа покраснела от напрасных потуг. Чонин бросил это дело и пошёл пить утренний кофе и собираться на пары, стараясь просто забыть про то, что произошло.  Уже будучи в университете, Ян подбежал к Феликсу и оттащил его в сторону от толпы. — Я вообще-то в очереди за едой стоял, — заворчал тот. — Еда подождёт, ты видишь это?! — Чонин показал ему ладонь. — Так… Ну… Это рука. Ты мне фокус собрался среди бела дня показывать? — Что… Ян оглядел руку вновь: на ней… ничего не было. — Не может быть, — парень стащил рюкзак с плеча и достал оттуда тетрадь. В ней остался набросок юноши с картины Мин Йона, но цветы так же исчезли, будто никогда и не появлялись. — Ой, ты нарисовал этого господина Хвана? Ну я же говорил, что тебе понравится выставка! Чонин-а… А может, ты меня так же нарисуешь? — Феликс! Не до этого сейчас… — проворчал Ян. Он был в сильном замешательстве. Глюки? Показалось? Может, недосып? — Эй, ты свои синяки под глазами видел, кстати? Может, пора поспать побольше, а не четыре часа при лучших обстоятельствах? Тебе приснилось что? Чонин в этот момент захотел на стенку залезть и заплакать: приснилось, и что приснилось! — Давай, иди домой уже. Ты не в состоянии на парах сидеть. Я скажу, что тебе стало плохо. Идёт? — Ли похлопал друга по плечу.  — Идёт… Чонин попрощался с Феликсом и пошёл на выход из здания университета, абсолютно потерянный в своих мыслях. Весь мир померк, а перед глазами было только грустное выражение лица юноши с картины. Или из сна? Ян перестал понимать, что происходит. Он несколько раз случайно влетел во встречных прохожих, пару раз споткнулся и один раз чуть не проглядел зажёгшийся красный сигнал светофора для пешеходов. Хорошо, что вовремя остановился. Чонин сделал глубокий вдох и глубокий выдох. Посмотрел по сторонам, пытаясь всеми силами вернуться в настоящий момент. Он вдруг заметил в уличном цветочном ларьке букет из розовых и жёлтых лилий. Совсем как у него. Ян поспешил отвернуться и пройти мимо. Но за поворотом на улице опять чуть не врезался в прохожего — мужчину с букетом георгин. Цветочный запах ударил в нос, просочился в лёгкие, и Чонин почувствовал, как у него кружится голова. Он поклонился в извинении и быстрым шагом прошёл к ближайшей скамейке. Надо было успокоиться.  Он достал блокнот, карандаш и бутылку воды. Закинул ногу на ногу и принялся выводить разные линии. Все раздумья вновь и вновь приводили его к картинам Мин Йона. К вселенным, которые он создал. К истории, которую он не закончил. На блокнот вдруг, откуда-то из воздуха, приземлился лепесток. Может, из того цветочного магазина? Чонин всё же не испугался, даже наоборот. Он обвёл лепесток, дорисовал несколько других и стебель с листьями.  Ему нужно было как-то спасти господина Хвана. И в голову пришёл… Наверное, безумный план.

***

Настал последний день выставки работ почившего художника Мин Йона. В большом, уютном доме собрались довольно много человек, больше, чем когда Чонин приходил сюда с Феликсом. Наверняка потому, что это был грандиозный финал. Ян непринуждённо снял красное пальто, оставив его при себе, надел бахилы, прошёл вместе с группой за экскурсоводом. Хорошо, что это был не Ким Бэкхён — иначе его бы точно запомнили.  Один зал, второй, третий. И вот тот, который он ждал больше всего. Пока ценители искусства с восторгом слушали рассказ мужчины в чёрном костюме-тройке, Ян улизнул за один из шкафов и затаился там. Он молился, чтобы его не заметили, чтобы оставили здесь и ушли. Чонин прикрыл глаза и задержал дыхание, особенно когда экскурсовод повёл группу обратно из зала. Толпа смешалась в дверном проходе, и… Его не заметили!  Ян выдохнул, но решил подождать ещё немного на всякий случай. Он понимал, что совершал что-то неправильное, даже незаконное, но не мог себя остановить. Мысли о спасении творчества художника заполнили весь его разум. Вскоре он выбрался из-за своего укрытия и подошёл к стене с картинами. Достал из большого внутреннего кармана пальто несколько тюбиков красок и кисточки, подставил себе под ноги деревянную табуретку, чтобы дотянуться до пустых двух холстов. И принялся писать…

***

Пожухлая трава, слабый ветерок, даже холод. Чонин почти не узнал место с картины Мин Йона — оно начинало умирать. Ян вскочил на ноги и побежал внутрь лабиринта из лоз. Тех стало гораздо, гораздо больше. Они пронизывали почву, иссушали её безжалостно, обвивались вокруг цветов, душа их. Многие лилии завяли, многие бутоны цветов так и не успели распуститься. Чонин нашёл в одном из ходов лабиринта господина Хвана. Тот лежал на земле, и тело его начинали обвивать те же самые лозы. Захватывали, убивали — как нежный цветок. У Яна сердце чуть не остановилось от увиденного. Он же не мог опоздать? Парень подбежал к юноше и упал перед ним на колени, отталкивая от его изящной фигуры сухие лозы.  — Господин! Вам надо очнуться! — чуть не закричал Чонин, тормоша тело Хвана, — Господин!  Ян провёл ладонью у него над носом и почувствовал отсутствие дыхание. Недолго думая, Чонин положил одну ладонь ему на лоб, другой чуть приподнял подбородок, и принялся делать искусственное дыхание, не забывая надавливать на грудную клетку и всё чередовать. Паника подступала к горлу, обхватывая его скользкой лапищей. Чонин хотел было наклониться и прильнуть к мягким, пухлым губам вновь, но господин Хван, наконец-то, открыл глаза. — Боже мой… — Ян откашлялся и убрал волосы со лба юноши, — Я уж думал… Садитесь, — он помог ему присесть. Хван выглядел потерянно, но, увидев Чонина, слабо улыбнулся ему. Опять с невероятной благодарностью во взгляде. Ян отвернулся, пытаясь скрыть румянец на щеках.  — Нам нужно идти, господин Хван. Хорошо? Получив в ответ кивок, Чонин помог тому подняться на ноги и крепко взял его за руку, ведя за собой вглубь лабиринта. Они прошли мимо фонтана — мрамор потускнел, а вода перестала течь, полностью высохнув. Лозы уже нападали на изящные ёмкости в виде раковин, почти добирались до лотуса. Зрелище печальное. Ян покачал головой и продолжил быстро идти к выходу. Казалось, он выучил дорогу наизусть ещё в прошлом сне.  И вот — конец лабиринта. Только теперь за убийственными лозами раскрывалась тропа через небольшой луг, ведущая уже к знакомому озеру. А ещё дальше, за перелеском, виднелись очертания дома из белого камня. Закатное солнце встретило двух парней, освободившихся от теней лабиринта. Чонин прищурился от яркого тёплого света, но улыбнулся. Лёгкий ветерок игрался с его чёрными волосами, с красным пальто. Ян обернулся на Хвана и замер, как замерло его сердце. Господин Хван. Заметив взгляд Чонина на себе, он поклонился ему в реверансе и улыбнулся, пройдя вперёд, ближе. Карие глаза, такие тёплые, как горячий чёрный чай с лепестками цветов и сахаром. Он молчал, но в молчании было сказано всё, и даже больше. Руки юноши нашли ладони Чонина. Он осторожно обхватил его пальцы своими, переплетая их и вновь поднося к груди, к своему сердцу. Ян отчего-то ощутил детский восторг. Недолго думая, он рассмеялся и крепко обнял Хвана, уткнувшись носом ему в плечо и закрыв глаза. Снова прятал румянец. Хотя, в таком положении юноша наверняка слышал бешеное сердцебиение в его грудной клетке.  Хотелось растаять.

***

Чонин резко вскочил, очнувшись на полу зала, в котором остался. Было очень темно, но он, вроде как, успел дописать картины. Дописал, как господин Хван выходит из лабиринта, а потом на другом холсте добавил пейзаж с лугом и озером вдалеке. Сейчас, правда, надо было поскорее выбираться отсюда. Ян подошёл к двери на цыпочках и приоткрыл её: по дому вовсю ходили грузчики и другие работники. Надев пальто, Чонин затесался к одной группе, что направлялась к выходу по коридору. Выйдя на улицу, Ян быстро ускользнул в сторону и вышел на дорогу, стараясь найти толпу и успешно затеряться среди прохожих.  То, что произошло, очень сильно повлияло на Чонина. Сначала это выразилось в выросшем желании рисовать и писать картины, что обрадовало Феликса. А потом Ян и вовсе решил отчислиться из технического университета и поступить в художественный, как он и хотел изначально. Второе уже не так обрадовало Ли, но он максимально поддержал друга, пообещав ему, что по-прежнему будет вытаскивать его на прогулки, выставки и так далее по списку. Уже весной Чонин оказался на пороге своей мечты: университет был красивый с точки зрения архитектуры, а перед главным входом стоял изящный мраморный фонтанчик. Приятные воспоминания о картинах Мин Йона вдруг нахлынули, вызвав острую, но милую сердцу ностальгию. Ян улыбнулся. — Извините… Чонин обернулся… И обомлел. — Мы с вами случайно не пересекались раньше? Вы не подумайте, я просто… Вы показались мне знакомым… Перед Яном стоял молодой парень. В джинсовке и футболке под ней, с наушниками на плечах, с рюкзаком, разрисованным лилиями. В ушах серёжки, волосы покрашены — в светлый цвет, с отливом персикового. Карие глаза неловко, но с любопытством, разглядывали Чонина. — Даже… не знаю, — нервно усмехнулся Ян. Он на всякий случай ущипнул себя, проверяя, не сон ли это всё? — Простите, — парень усмехнулся, — Я Хван Хёнджин. Тоже здесь учусь. «Так значит, тебя звали Хёнджин…» Ян хитро прищурился в добродушной улыбке. — Ян Чонин, — он протянул ладонь, — Будем знакомы? Хёнджин мягко закивал, отвечая на рукопожатие. — Будем знакомы.

***

Бэкхён стоял в подвале, куда грузчики заносили картины Мин Йона. Он любил их очень сильно: наверное, будет просить семью Мин разрешение на визит, в гости. Сейчас мужчина собственноручно бережно вешал на них покрывала, уберегая от пыли и прочих внешних воздействий.  Наконец, работники занесли последние картины — ту самую незаконченную серию с господином Хваном. Для неё Бэкхён подготовил особенное место, самое безопасное и защищённое, от влаги и сырости особенно. Он принялся расставлять их, рассматривая в последний раз. Портрет, потом дом из белого камня, потом лабиринт…  Какого же было его удивление, когда на двух последних холстах он обнаружил… Свежие масляные краски. Первый изображал, как… Какой-то молодой парень в красном пальто, с чёрными волосами, выводит господина Хвана из лабиринта, что уже почти полностью покрылся лозами. Второй же холст изображал невероятной красоты пейзаж: луг, солнце, ясное небо с перистыми облаками, закат. И силуэты в закате — двое стояли друг напротив друга.  Бэкхён часто заморгал, но потом… Улыбнулся. — Господин Ким! Кто-то из экскурсионной группы проникал в зал с лилиями без разрешения! — подошёл проинформировать один из работников, — Нам сообщить об этом семье Мин? Там краски остались, точнее, пятна от неё. Масло же долго сохнет. — Ни в коем случае. — Что? — работник очень удивился, почесав затылок. — Я разберусь, не переживайте, — с этими словами Бэкхён завесил серию картин с покрывалами до конца.

***

Конец.