Возвращение домой

Тишина в их общей спальне, куда они сбежали от цепких взглядов и дежурных улыбок остального мира, не была пустотой, но скорее плотной, почти осязаемой субстанцией, сотканной из глубокой усталости после многочасовой репетиции, из едва уловимого запаха озоновой свежести после вечернего дождя и того хрупкого, почти неправдоподобного доверия, которое они, словно два заговорщика, строили себе в самом сердце враждебного, вечно наблюдающего мира. Хару, застывший в тени у дверного проема, наблюдал не за телом, но за тем, как само бытие, казалось, медленно покидало измученную фигуру Руи, который сидел на краю кровати, уронив голову на руки, — потухшая свеча, чей драгоценный воск был безжалостно растоплен неумолимым огнем чужих ожиданий. В этом хрупком силуэте, в этой покорной, почти детской позе было столько незащищенности, столько безмолвной мольбы о покое, что в груди у Хару поднималась тупая, ноющая боль, похожая на фантомное воспоминание о его собственной, давно похороненной уязвимости. Он не заговорил; слова в их зарождающейся вселенной были грубым, почти варварским инструментом, способным лишь разрушить ту тонкую, почти мистическую связь, что возникла между ними. Вместо этого он, двигаясь с бесшумной грацией, которая была не профессиональным навыком, а врожденным инстинктом хищника, боящегося спугнуть свою единственную, драгоценную добычу, выскользнул из комнаты. Его возвращение было таким же тихим, и он принес с собой не громкие заверения в поддержке, не пустые утешения, а лишь две простые, лишенные всяких изысков керамические чашки, от которых поднимался тонкий, едва уловимый аромат ромашки и меда. Этот беззвучный ритуал заботы, этот скромный, почти монашеский акт служения стал для Хару его личной, тайной литургией — единственной верой, которая у него осталась. Он делал это не потому, что так было положено, не из жалости. Он делал это потому, что в тот миг, когда он видел, как Руи медленно возвращается к жизни от глотка горячего, сладкого чая, он сам чувствовал, как оттаивает лед, сковавший его собственную душу. Память, этот безжалостный палач, услужливо подбросила ему картину из прошлого: вот он сам, много лет назад, такой же разбитый и опустошенный после очередной выволочки от Умути, пытается найти в глазах своего лидера и возлюбленного хоть каплю тепла, хоть намек на сочувствие, а в ответ получает лишь холодный, отточенный до остроты льда голос, бросающий через плечо: «Соберись. Эмоции — это роскошь, которую мы не можем себе позволить». И ощущение тогда, будто его собственная душа, протянутая в мольбе, была отброшена в сторону, как ненужная, надоедливая вещь, осталось с ним навсегда, превратившись в шрам, который ныл при каждой смене погоды в его сердце. Именно поэтому сейчас, глядя на Руи, который с благодарной, но все еще лишенной той безмятежной легкости улыбкой принимал из его рук чашку, Хару чувствовал не просто любовь. Он чувствовал искупление. Он давал этому мальчику то, чего ему самому так отчаянно не хватало, он становился для него тем, кем для него так и не смог стать Умути, и в этом акте самоотречения он пытался исцелить не только чужие, но и свои собственные, застарелые раны. Они пили чай в тишине, сидя на краю кровати так близко, что их плечи почти соприкасались, и эта близость была целомудренной и одновременно невыносимо интимной. Хару смотрел на то, как длинные, тонкие пальцы Руи обхватывают теплую керамику, и давал себе безмолвную, несокрушимую клятву. Он не повторит ошибок прошлого. Он не станет ни холодным, ни требовательным, ни отстраненным. Он построит для этой израненной души крепость из своего тепла, он окружит его таким плотным, таким непробиваемым коконом своей заботы, что ни один сквозняк из жестокого внешнего мира больше никогда не сможет до него дотянуться. Он станет для него солнцем, воздухом, единственной, незыблемой константой. И в этот миг, полный самой чистой, самой искренней любви, он не знал, что, строя для него рай, он на самом деле медленно, но неотвратимо возводил стены самой совершенной и самой одинокой из всех возможных тюрем. Та хрупкая, почти неправдоподобная тишина, что воцарилась между ними в полумраке спальни, была подобна тончайшему слою первого льда на поверхности бездонного, темного озера — прекрасная, прозрачная, но готовая треснуть от малейшего неосторожного движения. Они допили свой чай, и это простое, почти бытовое действие было наполнено для них весом целого ритуала, безмолвной клятвой о перемирии, заключенной между двумя израненными душами. Но время, этот безжалостный надзиратель, не позволило им надолго укрыться в этом новообретенном убежище; стук в дверь, вежливый, но настойчивый, прозвучавший из внешнего мира, был не приглашением, а приговором, напоминанием о том, что их личная, карманная вселенная — лишь крошечный, временный анклав на территории огромной, чужой и вечно требующей своего империи. Прямая трансляция, назначенная на девять вечера, была той самой гильотиной, что должна была отсечь этот миг покоя от последующих часов мучительного лицедейства. Процесс подготовки к эфиру стал для них актом болезненного преображения, обратной метаморфозой, где из едва оперившейся бабочки нужно было снова превратиться в покорную, безвольную куколку. Руи, стоя перед зеркалом, смотрел, как руки стилиста замазывают консилером темные круги у него под глазами — следы бессонных ночей и тихих слез, — и чувствовал, как на его живое, уязвимое лицо слой за слоем наносят маску веселого, беззаботного айдола, яркую, красивую и абсолютно лживую. Хару же, стоявший в стороне, молча надевал свой сценический образ, как гладиатор надевает доспехи перед выходом на арену; его лицо снова становилось непроницаемым, движения — отточенными, а во взгляде появлялась та привычная, ледяная пустота, которая была его единственной защитой от мира. Они обменялись одним-единственным, украденным у суеты взглядом, и в этом взгляде было все: и сожаление о потерянном рае их комнаты, и безмолвная поддержка, и общее, разделенное на двоих осознание неотвратимости предстоящей пытки. И вот они сидят под слепящим светом софитов, в центре этой импровизированной сцены, и безжалостный, циклопический глаз камеры смотрит на них, транслируя их выверенные улыбки на миллионы экранов. Руи, исполняя свою партию «солнечного мальчика», смеется громче всех, жестикулирует активнее, чем обычно, и каждый мускул на его лице натянут до предела в попытке создать иллюзию беззаботной, легкой радости, в то время как внутри него медленно, но неотвратимо сгущается привычный, серый туман тревоги. Он держится, цепляясь за эту хрупкую иллюзию, пока не чувствует его на себе. Это не был прямой, вызывающий взгляд. Это было нечто куда более страшное в своей обыденности — короткое, почти случайное скольжение взгляда Хена, который, отвечая на какой-то вопрос, на долю секунды перевел фокус на него. В этом взгляде не было ни тепла, ни одобрения; в нем была лишь холодная, отстраненная оценка, с какой ювелир смотрит на камень, проверяя его чистоту, прежде чем вынести свой безразличный вердикт. И этого оказывается достаточно. Вся та хрупкая, выстроенная из последних сил конструкция веселья, которую Руи так старательно возводил, рухнула в одно мгновение. Улыбка не исчезла с его губ — она просто застыла, остекленела, превратившись в свою собственную, жуткую пародию, а из глаз ушел свет, словно внутри него одним щелчком выключили рубильник. И Хару, сидевший рядом, но до этого момента существовавший в своей собственной, отдельной вселенной контроля, был единственным, кто заметил этот микроскопический, почти невидимый сбой в программе. Он не увидел — он почувствовал. Он ощутил это внезапное падение температуры, эту звенящую пустоту, образовавшуюся рядом с ним, и его тело среагировало раньше, чем разум успел отдать приказ. Ведомый одним-единственным, первобытным инстинктом защитить, укрыть, он чуть сместился на диване, сокращая расстояние между ними до нуля, и его плечо, твердое и теплое, коснулось напряженного плеча Руи. Это было почти незаметное движение, невидимое для камеры, но для них двоих оно было оглушительным событием — безмолвным, отчаянным жестом, в котором было все: и поддержка, и обещание, и утверждение своего права. Но в этом тщательно срежиссированном спектакле был еще один зритель, тот, кто видел не отдельные фрагменты, а всю картину целиком. Умути, сидевший в кресле напротив, в роли мудрого, спокойного лидера, не пропустил ничего. И когда их общая сцена закончилась, и камера переключилась на другого участника, он позволил себе на одно-единственное, бесконечное мгновение посмотреть на Хару. В его взгляде не было ни осуждения, ни гнева. В нем была тяжелая, почти отеческая скорбь врача, видящего у пациента знакомые, неизлечимые симптомы. Этот взгляд был одновременно и пророчеством, и эпитафией, и он беззвучно говорил: «Ты снова идешь по тому же пути. И ты знаешь, куда он ведет». *** Ночь в их общем, укрытом от посторонних глаз мире, была не просто отсутствием света, а отдельным, живым существом — тихим, темным, благосклонным божеством, которое позволяло им на несколько драгоценных часов снимать с себя тяжелые, въевшиеся в кожу доспехи и быть просто людьми. Но в эту ночь, когда за окном висела беззвездная, чернильная тьма, а город внизу затих, превратившись в россыпь остывающих углей, их хрупкое перемирие было нарушено. Хару выдернуло из неглубокого, тревожного сна не движение, не звук, а само изменение плотности тишины; он почувствовал, как рядом с ним, в кольце его рук, тело Руи, до этого расслабленное и теплое, вдруг напряглось, похолодело, и его дыхание, прежде ровное и глубокое, стало прерывистым, почти беззвучным всхлипом, словно он тонул во сне, захлебываясь ледяной водой невидимой реки. Это была не паника, не ужас от кошмара, нет — это была тихая, глухая, почти смиренная агония, знакомая лишь тем, чья душа привыкла страдать даже во сне. Он не стал его будить; инстинкт, отточенный годами наблюдения за человеческой болью, подсказал ему, что грубое вторжение в этот призрачный мир лишь усугубит страдание. Вместо этого он лишь крепче прижал к себе это дрожащее, похолодевшее тело, пытаясь своим собственным, живым теплом отогнать тех невидимых демонов, что терзали его возлюбленного. Он укрыл его собой, создавая кокон из своих рук и дыхания, и медленно, почти невесомо, начал гладить его по волосам, по спине, и эта знакомая до боли хореография ночного утешения, этот безмолвный ритуал успокоения, который он совершал уже не в первый раз, вдруг стал для него ключом, отперевшим дверь в его собственный, давно замурованный склеп. Он держал в объятиях Руи, но чувствовал не его — он чувствовал призрак другого тела, другого молчания, другого холода, который, казалось, въелся ему в самые кости и остался там навсегда. Память, этот безжалостный архивариус, подсунула ему картину, выцветшую, но оттого не менее ядовитую: другая ночь, другая кровать, и он сам, молодой, израненный невидимыми битвами, так же отчаянно ищущий тепла у того, кто лежал рядом с ним, отвернувшись к стене. Он помнил это молчание, не умиротворяющее, а звенящее, как натянутая до предела струна, молчание, в котором любой вздох, любое неосторожное движение воспринималось как упрек, как нарушение чужих, неписаных границ. Он помнил, как отчаянно он хотел тогда не слов, не заверений, а простого, бессознательного жеста — чтобы Умути во сне повернулся, чтобы его рука нашла его плечо, чтобы он просто почувствовал его тепло. Но кровать между ними всегда казалась не ложем любви, а двумя отдельными, дрейфующими в ледяном океане одиночества континентами. И теперь, держа в руках Руи, который, в отличие от Умути, отвечал на его прикосновения — пусть даже во сне, пусть даже дрожью, — Хару вдруг понял всю глубину своей новой, ужасающей и прекрасной одержимости. Он смотрел в темноту над головой, и в его душе рождалась холодная, стальная, несокрушимая решимость. Он не даст этому мальчику познать тот холод. Он не позволит ему узнать, каково это — протягивать руку и натыкаться на пустоту. Он не допустит, чтобы Руи когда-нибудь почувствовал себя просителем, вымаливающим крупицы тепла, как нищий вымаливает милостыню. Он станет для него солнцем, вечным, неугасимым, он выстроит вокруг него такую неприступную крепость из своей нежности и заботы, что ни одна тень, ни один призрак из прошлого — ни его, ни своего собственного — не сможет пробиться внутрь. Он даст ему все. Он даст ему так много, что у того не останется ни одного темного уголка, в котором могла бы затаиться тоска по привычной боли. И в этот миг, заключая в объятиях своего спящего, измученного возлюбленного, Хару, в своем благородном, искреннем, рожденном из самой глубокой любви порыве, окончательно и бесповоротно вынес им обоим смертный приговор. *** Тишина в репетиционном зале, густая и тяжелая, как воздух перед грозой, была пропитана не столько благоговением перед искусством, сколько металлической усталостью десятков часов, потраченных на оттачивание одного и того же, доведенного до абсурда движения. Зеркальная стена, простиравшаяся от пола до потолка, была безжалостным, всевидящим оком, которое удваивало и преумножало каждую ошибку, каждое несовершенство, превращая эту залитую холодным светом комнату в зал кривых зеркал, где каждый был вынужден смотреть на свою собственную, искаженную усталостью и сомнением копию. Руи, стоявший в центре зала, уже со счета сбился, в какой раз он пытается выполнить этот сложный, почти противоестественный поворот, и его тело, обычно такое послушное и легкое, превратилось в упрямый, чужой механизм, отказывающийся подчиняться. Каждый мускул в его ногах горел тупым, ноющим огнем, а отражение в зеркале — бледный юноша с мокрыми от пота волосами и отчаянным, загнанным взглядом — казалось ему самым ненавистным из врагов. Он снова и снова пытался, вкладывая в каждое движение остатки своей воли, но в самый критический момент тело его предавало, баланс терялся, и изящная линия танца рвалась, превращаясь в уродливую, неуклюжую запинку. Он уже был на грани, на той тонкой, вибрирующей черте, где отчаяние вот-вот должно было прорваться наружу либо слезами, либо яростным, бессильным криком. Хару, стоявший в углу и делавший вид, что растягивает мышцы, не сводил с него глаз, и в его душе боролись два противоречивых чувства: профессиональная гордость за это невероятное упрямство и почти физическая боль от созерцания того, как его возлюбленный сам себя истязает, пытаясь достичь какого-то одному ему ведомого, невозможного совершенства. Он уже хотел было подойти, остановить эту пытку, но его опередили. Хен, до этого момента неподвижно, почти лениво, сидевший на полу у стены, отделился от нее в несколько неспешных, почти хищных шагов и пересек пространство. Он не сказал ни слова. Он просто подошел к Руи сзади, когда тот в очередной раз замер, готовый к новой попытке, и положил свою руку ему на плечо. Это не было ни дружеским, ни ободряющим жестом. Это было прикосновение хирурга, нашедшего патологию. Его пальцы, холодные и сильные, с безличной, почти медицинской точностью надавили на какую-то точку у основания шеи, а вторая рука легла на поясницу, чуть корректируя положение корпуса. — Ты дышишь плечами, а не диафрагмой, — голос его был тих, ровен и абсолютно лишен всякой эмоции, словно он комментировал неверно настроенный инструмент. — Твой центр тяжести смещен. Расслабь плечо. Вот так. А теперь дыши. Он держал его так несколько бесконечных, оглушительных секунд, и для Руи эти секунды стали откровением. Все то тепло, вся та всепоглощающая, удушающая нежность, которой Хару окружал его дни и ночи, — все это вдруг показалось ему чем-то искусственным, чем-то чужим, чем-то, что нужно было принимать с благодарностью, как лекарство. А этот холод, это отстраненное, профессиональное, почти брезгливое прикосновение Хена, эта крошка внимания, брошенная ему с высоты своего равнодушия, — вот что было настоящим. Вот что было знакомым. Вот что было тем самым ключом, который подходил к замку в его душе. Он почувствовал, как напряжение, сковывавшее его тело, отступает, как в легкие наконец-то проникает воздух, и в этот миг, под холодной, ничего не обещающей рукой своего бывшего мучителя, он ощутил нечто, похожее на возвращение домой. Хару, стоявший в нескольких метрах от них, видел все. Он видел не просто жест. Он видел, как под этим прикосновением Руи преобразился, как его лицо, до этого искаженное мукой, вдруг просветлело, как в его глазах зажегся тот самый, знакомый ему лихорадочный, почти собачий огонек благодарности. И в этот момент Хару с оглушительной, тошнотворной ясностью понял. Он сражался не с тираном. Он сражался с религией. А Руи только что получил свое святое причастие. *** Тепло спящего рядом Хару, которое еще несколько часов назад было для него спасительным коконом, теперь ощущалось почти удушающим, плотным, как раскаленный летний воздух, в котором нечем дышать. Руи лежал с открытыми глазами, глядя в непроглядную темноту комнаты, и чувствовал себя чужим в своей собственной постели, в своих собственных объятиях, в своей собственной, такой тщательно выстроенной новой жизни. Ровное, глубокое дыхание Хару, прежде бывшее для него самой сладкой из колыбельных, теперь отдавалось в ушах монотонным, почти механическим гулом, напоминанием о той безупречной, всепоглощающей, правильной любви, которая, как он с ужасом начал осознавать, была для его изломанной души не лекарством, а самым искусным из ядов. Он задыхался в этом раю, он тонул в этом теплом, безмятежном океане, и каждая клеточка его тела, каждая фибра его истерзанной души отчаянно, почти до судорог, тосковала по знакомому, спасительному, острому, как осколок льда, холоду. Он выскользнул из постели с бесшумной, воровской грацией, боясь потревожить не столько сон своего возлюбленного, сколько хрупкое равновесие этого лживого, насквозь фальшивого мира, который они так старательно строили. Холодный паркет обжег его босые ступни, и это ощущение, резкое и настоящее, принесло ему почти болезненное облегчение. Он на цыпочках прокрался из спальни в длинный, погруженный в сумрак коридор общежития, где единственным светом были тусклые полоски лунного света, падающие из высоких окон и чертящие на полу призрачную, похожую на тюремную решетку сетку. Он шел не к выходу, нет; он шел на кухню, ведомый самым простым, самым банальным из предлогов — жаждой, — который на самом деле был лишь ширмой для его бессознательного, почти животного стремления к саморазрушению. Он просто хотел побыть один, в тишине, в прохладе, вдали от этого удушающего, всепрощающего тепла. Но он был не один. Когда он вошел в темное, гулкое пространство кухни, его сердце пропустило один глухой, болезненный удар, а затем забилось с такой бешеной силой, что, казалось, вот-вот проломит ему ребра. У огромного окна, выходившего на спящий, залитый неоновым светом город, стоял Хен. Он был там не для того, чтобы ждать его; он просто существовал в этом пространстве, в своей собственной, отдельной, непроницаемой вселенной, и в его руке была чашка с чем-то горячим, от чего поднимался едва заметный в лунном свете пар. Он медленно повернул голову на звук шагов Руи, и на его лице не было ни удивления, ни радости, ни даже простого интереса — лишь та же привычная, чуть усталая, бесконечно далекая отстраненность. И именно эта отстраненность, это полное, тотальное безразличие ударило по Руи сильнее любого крика, любого упрека. Он замер на пороге, пойманный, застигнутый врасплох, словно еретик, случайно забредший в святилище равнодушного, давно забытого бога. Хен сделал глоток из своей чашки и, наконец, нарушил тишину, которая к этому моменту стала почти физически ощутимой. — Не спится? — голос его был тих и ровен, лишен всякой интонации, и этот вопрос был не проявлением заботы, а лишь констатацией факта, такой же безразличной, как констатация того, что за окном идет дождь. Руи не смог ответить. Ком в горле не давал ему издать ни звука. Он лишь судорожно кивнул. Хен поставил чашку на подоконник и сделал шаг ему навстречу. Он подошел вплотную, и Руи, парализованный, не мог ни отступить, ни вздохнуть. Он чувствовал исходящий от него холод, не физический, а какой-то внутренний, метафизический, и этот холод манил его, как манит бездна самоубийцу. Хен медленно, с той же неспешной, почти ленивой грацией, с какой он двигался на сцене, поднял руку и коснулся его лица. Его пальцы, холодные и сухие, убрали с щеки Руи прилипшую к ней от пота прядь волос. Это прикосновение было не нежным, не ласковым — оно было почти клиническим, жестом хозяина, поправляющего дорогую, но слегка растрепавшуюся вещь. — Ты стал слишком напряженным, Руи, — произнес он так же тихо, и его глаза, темные и пустые, смотрели куда-то сквозь него. — Раньше ты был легче. Он убрал руку, взял свою чашку и, не говоря больше ни слова, прошел мимо, оставив Руи одного посреди темной, холодной кухни. Он оставил его наедине с этой фразой, которая была не упреком, а приговором, вынесенным с безразличием вселенского масштаба. Он оставил его наедине с осознанием того, что в попытке стать счастливым он потерял то единственное, что делало его желанным в глазах того, кого он на самом деле боготворил. *** Возвращение по длинному, погруженному в сумрак коридору, который теперь казался ему не просто частью их общего жилища, а чистилищем, разделяющим два мира — мир знакомого, необходимого холода и мир чужого, удушающего тепла, — стало для Руи путешествием вглубь собственного разлома. Каждый шаг по холодным каменным плитам отдавался в его сознании гулким, похоронным эхом, и вязкая ночная тишина, прежде казавшаяся ему умиротворяющей, теперь давила на него, словно толща воды, мешая дышать, мешая думать, мешая жить. Фраза Хена, эта простая, почти небрежно брошенная констатация факта, превратилась в его голове в раскаленное клеймо, в неопровержимый приговор, вынесенный тем, чье мнение было для него единственным законом. «Раньше ты был легче». Это означало, что сейчас он стал тяжелым. Это означало, что в этом новом, выстроенном для него раю он потерял не свои страдания, а свою суть, ту самую трепетную, вечно борющуюся за право на существование легкость, которая, как оказалось, и была его единственной ценностью. Он толкнул дверь их спальни, и его окутало густым, почти физически ощутимым теплом — теплом спящего рядом тела, теплом нагретых простыней, теплом той самой заботы, которая теперь казалась ему не спасением, а самой искусной и самой жестокой из ловушек. Хару спал, и его лицо в полумраке было безмятежным, почти детским, лишенным той стальной брони, которую он носил днем; он спал сном человека, который верит, что его мир в безопасности. И этот вид, эта картина спокойного, уверенного счастья, вместо того чтобы принести Руи утешение, вызвала в нем приступ почти физической тошноты. Он был обманщиком. Он был предателем, который позволял этому светлому, чистому человеку любить не его, а лишь тот фасад, ту иллюзию исцеления, которую он так старательно изображал, в то время как его душа все это время отчаянно, до судорог, рвалась обратно, в свою привычную, холодную темницу. И в этот миг, словно почувствовав ледяной сквозняк, пробравшийся в их герметичную капсулу, Хару, обладавший почти звериной, сейсмической чувствительностью к малейшим изменениям в состоянии Руи, пробудился не от звука, а от самого изменения плотности тишины. Он открыл глаза и, не до конца еще стряхнув с себя остатки сна, увидел перед собой не своего возлюбленного, а чужака — застывшую, почти неживую фигуру у кровати, чье лицо в лунном свете было бледным, как у утопленника. В этом застывшем, лишенном всякого света лице он увидел не просто усталость после бессонной ночи — он увидел призрак. Призрак того самого холода, того самого отторжения, которое когда-то почти уничтожило его самого. И холодный, скользкий ужас, память о его собственном, давнем поражении, заставил его действовать. В его сознании, отравленном старой травмой, прозвучал сигнал тревоги: он теряет его. Он теряет его так же, как когда-то потерял Умути. И его единственная, выработанная годами страданий стратегия — стратегия тотального, всепоглощающего тепла — была приведена в действие с отчаянием человека, пытающегося голыми руками удержать утекающий сквозь пальцы песок. Он рывком сел на кровати и, протянув руки, в одно движение притянул к себе остолбеневшего Руи, заключая его в свои объятия. Это не было нежной, успокаивающей лаской. Это был акт отчаяния, попытка силой, своим собственным телом, своей волей заделать ту трещину, что он почувствовал в их мире. Он прижимал его к себе, почти до боли, утыкаясь лицом в его холодные волосы, и шептал, шептал, шептал — бессвязные, горячие, полные паники и любви слова о том, что все хорошо, что он рядом, что он его никому не отдаст. Но для Руи этот жест, который должен был стать спасением, стал последней, самой страшной пыткой. Объятия Хару были не крепостью, а несокрушимой клеткой из мышц и нежности; его тепло не грело, а душило, выжигая остатки кислорода; его запах, такой знакомый, такой родной, вдруг стал навязчивым, приторно-сладким, вызывающим головокружение. А его шепот, эти слова любви и преданности, были не бальзамом, а гвоздями, которые он один за другим вбивал в крышку гроба той свободы, которой Руи так жаждал. Мир за пределами этого кольца из рук сузился до гулкого, подводного шума, в котором тонули все звуки, кроме бешеного стука его собственного сердца. Он не мог дышать. Он не мог двигаться. Он был пойман. И в этот миг, задыхаясь в объятиях самой искренней, самой чистой и самой губительной для него любви, он с абсолютной, ужасающей ясностью понял: его единственный путь к спасению лежит через предательство. *** Утро, пришедшее на смену той удушающей, полной безмолвных криков ночи, было не рождением нового дня, а лишь вскрытием старого, давно уже гниющего нарыва. Они двигались в общем пространстве их комнаты, этого мавзолея их неслучившегося счастья, как два призрака, случайно забредшие в один и тот же склеп, — их тела почти не соприкасались, их взгляды скользили по стенам, по мебели, по серым прямоугольникам окон, избегая друг друга с той отчаянной, почти суеверной тщательностью, с какой люди избегают смотреть в глаза покойнику. Воздух, густой и неподвижный, казалось, звенел от напряжения, от невысказанных слов, которые тяжелыми, невидимыми гирями висели между ними, и каждый шорох, каждый скрип половицы отдавался в этой противоестественной тишине оглушительным, почти пророческим эхом. Хару, чье лицо за одну ночь превратилось в безупречную, высеченную из серого камня маску, механически заваривал кофе, и его выверенные, экономичные движения были не проявлением спокойствия, а последним, отчаянным бастионом его рушащегося мира, последней попыткой удержать контроль хотя бы над реальностью физических предметов. Руи же, напротив, был спокоен. Но это было не умиротворение, а холодная, почти неживая ясность хирурга, готовящегося к ампутации, — та последняя, ужасающая определенность, которая приходит, когда все сомнения уже сожжены в огне бессонной ночи и остается лишь одно — действовать. Он сидел на краю кровати, их общего, остывшего ложа, и смотрел на спину Хару, на эту сильную, напряженную, ничего не подозревающую спину, и не чувствовал ничего, кроме тупой, ноющей, почти сочувственной боли, с какой смотрят на прекрасное, но обреченное животное, которое вот-вот нужно будет пристрелить из милосердия. Он знал, что должен сказать. Он знал, что каждое последующее мгновение этого молчания — это лишь продление агонии, изощренная, садистская пытка для них обоих. Он набрал в грудь воздуха, который показался ему тяжелым и ядовитым, и нарушил тишину, и его собственный голос, тихий и ровный, прозвучал в этой гулкой пустоте, как треск ломающегося льда. — Хару. Тот замер, его рука с чашкой застыла на полпути к столу. Он не обернулся. Он ждал. И эта напряженная, неподвижная спина была для Руи последним рубежом, который ему предстояло перейти. — Я не могу больше, — продолжил Руи так же тихо, и в его голосе не было ни истерики, ни упрека, лишь бездонная, вселенская усталость. Он начал говорить, и слова его были не обвинением, а вскрытием, безжалостным, анатомически точным препарированием их любви, их болезни, их общего, изначально мертворожденного рая. — Твоя любовь, Хару… она безупречна. Она похожа на идеально освещенную, теплую, залитую солнцем комнату, в которой нет ни одного темного угла, ни одного сквозняка. Ты построил для меня этот совершенный, безопасный мир, ты окружил меня таким плотным, таким непроницаемым коконом своего тепла, что в нем, казалось, можно было пережить любую бурю. Но я… я не могу дышать в этом мире. Хару медленно, очень медленно, поставил чашку на стол. А Руи продолжал, и его голос, лишенный всяких эмоций, был голосом человека, зачитывающего свой собственный, окончательный приговор. — Ты видишь во мне израненное, замерзшее существо, которое нужно отогреть. И ты отогреваешь. Ты даешь мне все, чего я был лишен, ты даришь мне покой, которого я никогда не знал. Но ты не понимаешь одного. Я — растение, которое всю свою жизнь росло в расщелине скалы, на ледяном ветру. Мои корни привыкли цепляться за холодный камень, мои листья привыкли тянуться к скудному, едва пробивающемуся сквозь тучи свету. И ты, в своем благородном порыве, пересадил меня в этот свой райский сад, в эту теплицу с идеальной температурой и влажностью. И я умираю здесь, Хару. Твое солнце, твое тепло — оно не лечит меня. Оно сжигает меня. Потому что я не умею просто принимать. Я умею только бороться, заслуживать, вымаливать каждый взгляд, каждую крошку внимания. В этом — весь мой кислород. А ты… ты дал мне так много воздуха, что я задыхаюсь. Он замолчал. И в этой тишине Хару наконец медленно обернулся. Он посмотрел на Руи, и на его лице не было ни гнева, ни обиды. Лишь тихое, почти детское, совершенно раздавленное недоумение. Он смотрел на человека, которому отдал все, что у него было, и слушал, как этот человек с убийственной, почти нежной логикой объясняет ему, почему его дар, его любовь, его самая большая драгоценность — это яд. Хару слушал, и мир, до этого момента бывший для него хоть и хрупкой, но все же упорядоченной системой координат, начал медленно, неотвратимо распадаться на бессвязные, хаотичные фрагменты. Каждое слово Руи, произнесенное с этой тихой, почти сочувственной жестокостью, было не просто упреком — оно было скальпелем, который с безжалостной, анатомической точностью вскрывал его грудную клетку и препарировал его еще живое, трепещущее сердце. Он слышал не смысл фраз, а их подтекст, их приговор: все то, что он считал своим искуплением, своим главным даром, своим самым чистым проявлением любви, — вся эта стена тепла, возведенная на руинах его собственного прошлого, оказалась для его возлюбленного не крепостью, а самой страшной из темниц. Он, который так отчаянно боялся повторить холод Умути, в своем слепом, благородном рвении создал нечто куда более губительное — идеальный, стерильный вакуум, в котором задыхалось все живое. В его ушах нарастал тихий, низкий гул, словно гудение оборванных проводов под высоким напряжением, и реальность комнаты — запах остывшего кофе, серый прямоугольник окна, тихое тиканье часов — начала терять свою резкость, расплываясь в одно монохромное, вибрирующее пятно. Он смотрел на Руи, на это прекрасное, любимое лицо, искаженное не гневом, а лишь бесконечной, светлой печалью, и не мог заставить себя поверить. Его разум, привыкший к логике, к анализу, к просчитыванию ходов, столкнулся с абсолютным, иррациональным парадоксом: его любовь, самая сильная, самая искренняя эмоция в его жизни, была отвергнута не потому, что ее было мало, а потому, что ее было слишком много. И это знание было не просто болезненным — оно было аннигилирующим. Оно отменяло не только их общее настоящее, но и все его прошлое, все его страдания, весь тот опыт, на котором он построил свою новую личность. Оказалось, что он выучил не тот урок. Оказалось, что он проиграл еще до начала битвы, выбрав не то оружие. И тогда, когда его мир окончательно рухнул, когда под ногами разверзлась бездна абсолютного, тотального поражения, в нем сломалось что-то последнее, то, что он считал своим становым хребтом, — его гордость. Он, который после Умути поклялся себе больше никогда ни о чем не просить, никогда не показывать свою слабость, никогда не ставить себя в положение униженного просителя, сделал то, что было страшнее любой смерти. Он шагнул вперед, и его тело двигалось так, словно принадлежало кому-то другому, — неуклюже, спотыкаясь, как у сломанной марионетки. Он дошел до Руи, который все так же сидел на краю кровати, готовый уйти, и рухнул перед ним на колени. Этот жест, такой театральный, такой унизительный, был не продуманным ходом, а лишь конвульсией его умирающей души. Он обхватил руками ноги Руи, утыкаясь лбом в его колени, в грубую ткань его джинсов, и из его груди вырвался звук, которого он сам от себя никогда не слышал, — тихий, сдавленный, почти животный скулеж. — Я… изменюсь, — прошептал он в ткань, и его собственный голос был ему чужим, надтреснутым, жалким. — Я смогу. Я стану другим. Холоднее. Отстраненнее. Я буду давать тебе ровно столько тепла, сколько нужно, чтобы ты не замерз, но не сгорел. Я научусь. Я буду молчать, я буду уходить, я заставлю тебя бороться за меня, если тебе это нужно. Я стану им, я стану кем угодно, только… только не уходи. Пожалуйста. Он умолял, и в этом унижении, в этой готовности сломать себя, перекроить свою суть, стать пародией на тех, кого он презирал, была вся исполинская, чудовищная, безумная сила его любви. Он предлагал в жертву не свое сердце — он предлагал в жертву свою душу, свою личность, все, чем он был, лишь бы этот человек, этот его единственный, его невозможный свет, не погас. Он цеплялся за него, как утопающий цепляется за обломок мачты посреди ледяного, безбрежного океана, и ждал ответа, который мог стать для него и спасением, и последним, смертельным ударом. Руи, на чьих коленях теперь покоилась вся неподъемная тяжесть чужого, сокрушенного достоинства, не почувствовал ни триумфа, ни злорадства, ни даже облегчения от того, что его страшная правда была наконец-то услышана. Вместо этого его накрыла волна ледяного, почти тошнотворного ужаса, смешанного с такой бездонной, такой вселенской жалостью, что, казалось, его собственное сердце вот-вот разорвется от этого невыносимого, чужого страдания. Он слушал этот сдавленный, надтреснутый шепот, эти страшные, кощунственные обещания сломать себя, перекроить, стать кем-то другим, и понимал, что стал свидетелем не просто унижения, а самоубийства души, медленного, мучительного и абсолютно добровольного. Он смотрел сверху вниз на темную макушку Хару, на его плечи, сотрясающиеся от беззвучных рыданий, и видел не своего возлюбленного, не своего мучителя, не причину своего ухода. Он видел прекрасное, сильное, благородное существо, которое в своем отчаянии было готово добровольно отрубить себе крылья и поползти в грязь лишь для того, чтобы остаться рядом с ним. И именно это зрелище, это последнее, самое страшное откровение, дало ему ту окончательную, несокрушимую силу, которой ему так не хватало. Он понял, что остаться — значит не просто принять эту жертву, а стать ее палачом, стать тем, кто будет каждый день наблюдать, как этот светлый, теплый человек медленно превращает себя в уродливую, искаженную пародию, в бледную тень того холода, от которого он сам бежал. Он понял, что уйти — это не предательство. Уйти — это единственный, последний акт милосердия, на который он еще был способен. Это был его долг — спасти этого человека от него самого, от этой губительной, всепоглощающей любви, которая была готова сжечь дотла не только их мир, но и его собственную, прекрасную душу. Его руки, двигаясь с медленной, почти ритуальной осторожностью, опустились и коснулись рук Хару, вцепившихся в его ноги, как в последнее спасение. Его пальцы были холодными, почти неживыми, но в их прикосновении не было отторжения — лишь бесконечная, скорбная нежность. Он медленно, преодолевая отчаянное, судорожное сопротивление, расцепил хватку Хару, палец за пальцем, и, взяв его ладони в свои, заставил его поднять голову. Он посмотрел в его лицо, искаженное болью, мокрое от слез, и в последний раз позволил себе утонуть в этих глазах, в которых теперь плескалась лишь одна, последняя, отчаянная мольба. — Не надо, Хару, — прошептал он, и его голос был тих, как шелест падающего пепла. — Не делай этого с собой. Не становись им ради меня. То, что ты предлагаешь, — это не спасение. Это общее проклятие. Он осторожно высвободил свои руки, поднялся на ноги и отступил на шаг, разрывая эту последнюю, мучительную связь. — Я ухожу не потому, что ты недостаточно хорош. Я ухожу потому, что ты — слишком. А я… я не заслуживаю такой жертвы. Прости. Он развернулся и пошел к двери, не оглядываясь, потому что знал, что если он обернется, если он еще раз увидит это лицо, он не сможет уйти. Каждый шаг по этой комнате, которая так и не стала для него домом, отдавался в его сердце глухим, похоронным ударом. Он открыл дверь, шагнул в холодный, безразличный коридор и тихо прикрыл ее за собой, оставляя за ней все, что было и могло бы быть, — и свою самую большую любовь, и свое самое страшное поражение. Он оставил Хару одного, в оглушительной тишине, которая была громче любого крика. Тот тихий, почти деликатный щелчок замка, прозвучавший в оглушительной пустоте комнаты, не просто завершил разговор, но провел окончательную, неоспоримую черту между бытием и небытием, оставив Хару на коленях в эпицентре образовавшейся тишины, которая была не отсутствием звука, а его негативом, тяжелой, давящей массой, вытеснившей из пространства не только кислород, но и само время. Он не двигался, не дышал, превратившись в изваяние, в памятник своему собственному, только что свершившемуся крушению, и его мозг, этот безупречный, отлаженный механизм, привыкший анализировать и просчитывать, впервые в жизни дал сбой, погрузившись в белую, вязкую, безмысленную пустоту. Он был на коленях, но не чувствовал ни холода пола, ни боли в суставах; его тело стало чужим, отстраненным объектом, за которым он наблюдал словно со стороны, с холодным, почти научным любопытством патологоанатома, изучающего труп, который еще мгновение назад был им самим. Время, казалось, свернулось в плотную, вязкую точку, а затем начало медленно, мучительно разворачиваться, и вместе с ним в его замороженное сознание начали просачиваться первые, уродливые осколки реальности. Его пустой, расфокусированный взгляд, до этого блуждавший по невидимым узорам на ковре, наткнулся на едва заметную складку на покрывале — именно там, где еще час назад сидел Руи, вынося ему свой тихий, безжалостный приговор. И этот незначительный, случайный изгиб ткани, этот последний, еще не остывший след чужого присутствия, стал тем самым ключом, который провернулся в замке его защитного оцепенения, впуская внутрь всю ту лавину боли, от которой его разум так отчаянно пытался укрыться. Он смотрел на эту складку, и в его голове, медленно, неотвратимо, как прорастающее сквозь асфальт семя, начало формироваться знание — не мысль, не эмоция, а холодное, препарирующее, убийственно ясное знание, подобное тому, что открывается в анатомическом атласе. Он понял. Не умом — тот все еще бился в конвульсиях, пытаясь найти логику в произошедшем, — а чем-то более глубоким, чем-то, что находилось под слоями его брони, под шрамами от Умути, под всей его выстроенной на контроле личностью. Он понял, что тот неизвестный, постоянно ноющий орган в его груди, который он все это время принимал за привязанность, за ответственность, за сложный, мучительный проект по исцелению чужой души, имел свое собственное, простое, страшное имя. Любовь. Он не пытался воссоздать в Руи искаженное отражение Умути, чтобы на этот раз победить в старой, проигранной войне; он, напротив, строил в себе, для Руи, анти-Умути, он отчаянно, почти до самоистязания, пытался стать воплощением того тепла, той безусловности, той тихой гавани, которой у него самого никогда не было. Он не искал замены. Он впервые в своей пустой, выжженной жизни нашел оригинал. Эта истина, такая простая и такая чудовищная, не принесла ему ни облегчения, ни слез. Она принесла лишь ледяную, всепоглощающую волну, поднявшуюся из самых недр его существа и затопившую все остатки его воли. Он осознал, что такое любить по-настоящему, лишь в тот момент, когда эта любовь была у него отнята, превратившись в фантомную боль ампутированной души. Он понял, что проиграл не потому, что был недостаточно хорош, а потому, что был слишком искренен в своем желании исцелить того, кто на самом деле был влюблен в свою собственную, прекрасную, уникальную болезнь. Он остался на коленях посреди комнаты, которая теперь казалась ему не просто пустой, а выпотрошенной, и холод, который он почувствовал, был не холодом одиночества. Это был холод морга. *** Шаг, сделанный за порог комнаты, которая так и не стала ему домом, был для Руи не бегством, а возвращением, не предательством, а актом высшей, самой честной верности — верности своей собственной, изломанной, но единственно подлинной натуре. Он шел по длинному, пустому коридору общежития, и каждый его шаг по холодным каменным плитам был легким, почти невесомым, словно с его плеч только что сняли неподъемный, невидимый груз, который он по ошибке принимал за крылья. Воздух здесь, вдали от удушающего тепла комнаты Хару, казался ему разреженным, кристально чистым, почти морозным, и он вдыхал его полной грудью, чувствуя, как этот холод проникает в легкие, очищая их от приторной сладости чужой, удушающей заботы. Он не чувствовал вины; то, что он испытывал, было сродни тихому, почти торжественному облегчению пациента, которому после долгих, мучительных попыток лечения наконец-то позволили вернуться к своей хронической, но такой привычной, такой родной болезни. Он остановился перед последней дверью в этом коридоре — дверью, которая всегда была для него одновременно и стеной, и магнитом, и финальной точкой его самых тайных маршрутов. Он не колебался. Он поднял руку, и его костяшки издали о темное дерево три тихих, отчетливых удара, которые в этой гулкой тишине прозвучали не как просьба, а как ультиматум, как заявление о своих правах. Дверь отворилась почти сразу, без всякой паузы, словно тот, кто был за ней, все это время просто стоял и ждал, зная, что рано или поздно этот стук раздастся. На пороге стоял Хен, и на его лице не было ни удивления, ни триумфа, ни даже простого любопытства — лишь та же привычная, чуть усталая, бесконечно далекая отстраненность, которая еще вчера казалась Руи пыткой, а сегодня — самой желанной из наград. Он молча смотрел на Руи, на его бледное, опустошенное, но странно умиротворенное лицо, и на его губах, которые так редко выражали хоть какие-то эмоции, медленно, почти неохотно, родилась та самая кроткая, едва заметная, но всепобеждающая улыбка. Это была не улыбка радости. Это была улыбка хозяина, к которому вернулась его заблудшая, нагулявшаяся, но неизбежно преданная вещь. Он не сказал ни слова. Он просто сделал шаг в сторону, освобождая проход, и этот безмолвный жест был для Руи самым красноречивым из всех возможных приглашений. Руи шагнул внутрь, в знакомую, прохладную полутьму комнаты, пахнущей не ромашкой и медом, а озоном, дорогим парфюмом и чем-то еще, едва уловимым, металлическим — запахом силы и одиночества. Дверь за его спиной тихо закрылась, отрезая его от всего остального мира, от его прошлого, от его ошибки. И тогда Хен, все так же молча, прижал его к холодной поверхности двери и поцеловал. Этот поцелуй не был ни страстным, ни нежным, ни отчаянным. Это был медленный, глубокий, почти ленивый поцелуй-утверждение, поцелуй-клеймо, которым он заново метил свою территорию. Его губы были прохладными и требовательными, и Руи, отвечая ему, тая, подчиняясь, почувствовал, как внутри него, в самой глубине его живота, снова просыпаются те самые, давно забытые, острые, как осколки льда, бабочки. Это было не теплое, убаюкивающее чувство, которое дарил ему Хару. Это была острая, почти болезненная, пьянящая дрожь, которая заставляла его чувствовать себя живым. Он был дома. В своей любимой, прохладной гавани, где за каждый луч солнца, за каждый такой поцелуй, за каждую крупицу внимания нужно было бороться. И в этой вечной, изматывающей битве и заключалось его личное, извращенное, но абсолютно подлинное счастье. Он был искренне, до боли, до разрыва аорты, счастлив. *** Хару не знал, сколько времени — геологических эпох или биений сердца — он простоял на коленях в этой комнате, превратившейся в его личный склеп, но в какой-то момент его тело, предав паралич души, заставило себя подняться. Это было не решение, а лишь непроизвольный спазм, бунт плоти против того полного, абсолютного оцепенения, в котором его оставил уход Руи. Он двигался по общежитию, как сомнамбула в руинах своей собственной Помпеи, не видя и не слыша ничего, ведомый лишь какой-то смутной, животной потребностью в движении, в смене декораций, словно если он будет идти достаточно долго, то сможет уйти от самого себя. Длинный коридор был теперь не просто проходом, а мавзолеем их общих, не случившихся моментов, где каждая закрытая дверь была надгробием, а тишина, густая и тяжелая, давила на барабанные перепонки, искажая реальность до неузнаваемости. Его бесцельное блуждание привело его в огромную, погруженную в темноту общую гостиную, где единственным источником света был слабый, почти призрачный отсвет, льющийся из большого окна, выходящего на внутренний двор и на ярко освещенные окна кухни. Он подошел к этому окну, как мотылек, летящий на огонь, который, он знал, его сожжет, и прижался лбом к холодному, гладкому стеклу, и это ощущение, острое и настоящее, стало для него единственным якорем в этом бушующем океане небытия. Он смотрел. Он заставил себя смотреть. И то, что он увидел в этом ярко освещенном прямоугольнике чужой, недоступной ему жизни, стало последним, контрольным выстрелом, который превратил его еще живое, трепыхающееся сердце в ком остывшего пепла. Они были там. Руи сидел на широкой кухонной столешнице, болтая ногами с той беззаботной, почти детской грацией, которую Хару так отчаянно и так тщетно пытался вернуть ему. Он смеялся, и хотя Хару не мог слышать звука сквозь толстое стекло, он видел этот смех — в том, как была запрокинута его голова, как изгибались его губы, как сияли его глаза таким чистым, таким незамутненным светом, которого Хару никогда, даже в самые счастливые их моменты, в них не видел. А Хен стоял между его разведенных колен, одной рукой лениво помешивая что-то в чашке, а другой — с той же неспешной, уверенной грацией, что он демонстрировал на сцене, поглаживая бедро Руи. Это не было страстным или собственническим жестом. Это было нечто куда более страшное — это было прикосновение по праву, будничное, почти бессознательное касание того, что всегда было и всегда будет твоим. Затем Хен, сказав что-то, от чего Руи рассмеялся еще сильнее, наклонился и поцеловал его — не глубоко, не требовательно, а коротко, почти целомудренно, так, как целуют на прощание перед уходом на работу, как целуют, чтобы просто напомнить о своем постоянном, незыблемом присутствии. Хару смотрел на эту сцену, на эту тихую, домашнюю, невыносимо уютную идиллию, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается окончательно. Он смотрел в это окно, как в зеркало, но видел в нем не свое отражение, а триумф той самой силы, того самого холода, который дважды в его жизни разрушил его до основания. Но на этот раз было иначе. Он проиграл не просто битву. Он проиграл счастью другого человека. Он увидел неопровержимое, сияющее, смеющееся доказательство того, что его самая большая, самая искренняя, самая выстраданная любовь была для Руи лишь временной остановкой, лишь коротким, лихорадочным сном перед возвращением в свой настоящий, единственно желанный дом. Он медленно, словно отлепляя от холодного стекла свою собственную, застывшую на нем душу, отстранился от окна. Картина, которую он только что видел — этот тихий, будничный, невыносимо счастливый ад чужого рая, — выжгла на сетчатке его глаз такое яркое, такое неизгладимое клеймо, что он, даже отвернувшись, продолжал видеть ее в пульсирующей, багровой темноте за своими веками. Он сделал шаг назад, вглубь гостиной, затем еще один, и его тело двигалось механически, безвольно, как у марионетки, у которой только что оборвались все нити, но которая по инерции все еще пытается изображать подобие жизни. Ему нужно было уйти, спрятаться, запереться в своей комнате, в этой новой, теперь уже окончательной пустоте, но его ноги, предав его, понесли его не туда. Они понесли его в длинный, погруженный в сумрак коридор общежития. Он шел по этому гулкому, безмолвному пространству, и каждый его шаг отдавался в тишине эхом его собственного, сокрушительного поражения. Этот коридор, прежде бывший для него лишь функциональной артерией, соединяющей комнаты, теперь казался ему бесконечным, сюрреалистичным туннелем, выстроенным из его собственных ошибок и несбывшихся надежд. Дверь Руи и Хена. Закрыта. Дверь его собственной комнаты. Открыта, и из нее веет холодом одиночества. И в тот момент, когда он почти дошел до нее, из другого конца коридора, из тени, отделилась фигура. И Хару замер. Он замер не от удивления, не от страха. Он замер от чудовищного, почти абсурдного чувства неотвратимости, с каким приговоренный к смерти видит, как в его камеру входит палач. Это был Умути. Он шел ему навстречу — неспешно, с той же привычной, чуть усталой, но несокрушимой уверенностью лидера в каждом своем шаге. Он, очевидно, возвращался из студии или из общей комнаты, и эта их встреча была чистой, незамутненной, дьявольски ироничной случайностью. Они сближались в этом узком, похожем на склеп пространстве, и Хару не мог ни свернуть, ни отвести взгляд. И вот они встретились ровно посередине — два полюса его разрушенной вселенной, его прошлое и его несостоявшееся будущее, сошедшиеся в одной точке абсолютного, тотального настоящего. Их взгляды встретились не как взгляды двух людей, а как два зеркала, поставленные друг напротив друга и создающие бесконечный, уходящий в дурную бесконечность коридор из отражений одной и той же, первородной боли. Хару ожидал увидеть в глазах Умути что угодно — злорадство, упрек, холодное удовлетворение от того, что его пророчество сбылось. Но он не увидел ничего из этого. Взгляд Умути, тяжелый, лишенный всякого света, был наполнен не триумфом, а лишь бездонной, почти отеческой скорбью. Это был взгляд врача, который давно поставил смертельный диагноз и теперь видит перед собой его финальную, самую мучительную стадию. В его глазах не было вопроса «Я же говорил?». В них было лишь тихое, страшное, всепонимающее «Вот и все». Он смотрел на раздавленное, выпотрошенное лицо Хару, на эту живую руину, и видел в ней не просто своего бывшего, непутевого любовника. Он видел в ней свое собственное, искаженное отражение из прошлого, видел ту же боль, ту же пустоту, которую когда-то сам в нем и посеял, и которая, совершив полный круг, вернулась, чтобы пожрать его снова, но уже в чужом обличье. Они стояли так, в этой оглушительной тишине, целую вечность, которая на самом деле длилась не более двух ударов сердца. А затем Умути, не сказав ни слова, не изменив выражения лица, просто сделал шаг в сторону и прошел мимо. Он не коснулся его. Он просто прошел мимо, и шелест его одежды был единственным звуком, нарушившим это оцепенение. Хару остался стоять один, в центре этого бесконечного, пустого коридора. Он слышал, как удаляются шаги Умути, как они затихают вдали, и когда последний звук умер, он понял. Он понял, что теперь он — абсолютно, окончательно, бесповоротно один. Запертый между раем, в который ему никогда не войти, и адом, из которого ему так и не удалось сбежать.