Нам не дождаться сумерек во мраке

По стеклянной поверхности навеса моросил легкий дождь. — Автобусы по этой остановке не ходят, — он говорил отстраненно, и это вызывало диссонанс – ведь в его голосе звучало достаточно эмоций, — Больше, по крайней мере. Там была насмешка – о, ее Аарон чувствовал больше всего. Высокомерие крылось в отсутствии улыбки, в уголках напряженных, стянутых в кривую линию губ; плескался скептицизм, густой, где-то в тени невидимых сейчас свободно Аарону глаз. Капли стучали, разбивая чистой влажностью и без того сырую осень. Воздух пах ярко – свежим дождем, сухими листьями и пряным октябрем. — Смотришь с таким уебским осуждением, будто из нас двоих – я самый странный, — руки не грелись в карманах легенькой ветровки. Нил не носил одежды в это время года потеплей, а это первое, что попалось Аарону под руку, когда он уходил из снимаемого их семьей дома, — Пока здесь только ты остановился ночью попиздеть с челом на остановке. Парень не выглядел даже и близко дружелюбно, и, Аарон уверен, он не пытался. Он молодой, с густыми, мокрыми сейчас неаккуратно прядями, стоял не под навесом облезлой остановки. Спорткар темнел за ним, черным пятном на без того неосвещаемой дороге. Аарон не видел потому чужие черты, пускай глаза уже давно привыкли к тьме. Дождь слабой громкостью шумел под ухом. Он барабанил по стеклу, похлопывал по коже чужой кожанной куртки, стучал мягким по листьям окружающей травы. Наверное, это было достаточно приятно. Аарону нравилось. — Нормальные люди тоже не пытаются в подобных ситуациях подстрекать преступников, — парень не двигается – он до сих пор стоит в тени, как все вокруг, и тихо говорит. Все с той же странной, неживой насмешкой, — Один-один. Аарон дышит не громче ни одного из окружающего звука везде вокруг. Он облокачивается на стенку остановки позади; она оказывается мокрой, – видимо где-то в сгибе угла пол потолок прямо над ним есть неаккуратная прощель – но Аарон не хочет отстраняться, пускай для этого ему приходится немного потерпеть противный мокрый холод. — Хочешь сказать, я идиот? — лениво спрашивает Аарон. Зато он слышит стук собственного участившегося сердца. Оно спешит, и все же не разгоняет кровь в адреналин. Аарон не понимает, почему он не боится. Аарон не понимает, почему единственный оставшийся у человека инстинкт сейчас отказывается работать. Тьма сгущена вокруг невероятно плотно. Тучи пахучей мороси перекрывают даже свет возможных звезд. Парень стоит у одного пути отхода с этой остановки, он ростом под два метра, с узким разгоном плеч, но явно сильной массой мышц у рук – то же Аарон уже приметил в бедрах. Путь здесь единственный, а Аарон один в глуши на пару километров в каждую из сторон. — Хочу сказать, что мы на равных. — О, нет, — спорит с ним Аарон и безучастно ведет плечом, — С таким твоим ответом, теперь у нас 2-1 в мою пользу. Его бездвижный, стойкий холод, кажется, невольно заставляет ежиться – сильнее, чем от прикосновения к влаге дождя. — И почему? — а это, видимо, игра. Вызов где-то за стеной чужого непроглядного мороза. — Мы не равны. Ты собираешься меня убить. — Ты так уверен? Аарон так и не понимает, почему. — Иначе я не понимаю, почему меня внезапно к тебе так тянет, — честно, но без какого-то подтекста; где-то внутри у Аарона жарит интерес, но в настоящее бьются лишь крохи остаточного пепла. Парень молчит. Смыкает губы, но больше не шевелится. Он не блистал этим и до сих пор, но Аарон об этом все же думает. Будто это не странно: считать одну эмоцию лица за полноценное движение. — Ты знаешь, почему, — не скоро отвечает он. Запах природы нарушается. В сладкую влагу вмешивается что-то еще. Аарон не сразу понимает, что почему-то чувствует теперь, как пахнет кожа чужой кожанной куртки. Он далеко – и между ними есть слабая стена дождя. Аарон кивает. — Ты хищник. Из тех, к которым жертва сама идет в не до конца даже раскрытые объятия. — А хочешь, я раскрою? Он поднимается с разбухшей под постоянными дождями штата лавки и делает один короткий шаг вперед. До парня пара метров, но этого достаточно, чтобы почувствовать всю силу разницы их роста. — Если во мне теперь больше нет столько адекватности, чтобы бояться... — ухмылка искривляет губы, ломает брови и заставляет Аарона фыркнуть, — Тогда, наверное, я захочу.