where silence blooms!

Сознание возвращалось к Бомгю нехотя, цепляясь за обрывки тяжелого, бессюжетного сна. Он не открывал глаз, притворяясь спящим, прикидываясь мертвым, лишь бы продлить эту иллюзию небытия. Сквозь тонкую ткань век он чувствовал настойчивый, плоский свет майского утра, который полосой лежал на полу, выхватывая из полумрака башню из картонных коробок. В комнате висел запах — не просто пыли, а запах, ставший за последнюю неделю синонимом его жизни. В ушах все еще стоял призрачный гул вчерашних голосов: сладкий, как сироп, голос соседки, металлический — матери и тот, тихий, врезавшийся в память... «Некоторым растениям не нужна показная яркость». Он с силой потянулся, и его пальцы наткнулись на холодный экран телефона под подушкой. 10:47. И три сообщения от Кая в чате, которые он прочел, щурясь от яркого света.

«— Эй,как ты там? Твоя мама вчера выглядела, будто готова была кого-то казнить на пороге!!!»

«— Мы сегодня с Субином идем в тот сквер. Присоединяйся! Будем как вчера!!!»

«— ...Бомгю? Ты жив?»

Он провел пальцем по экрану, словно стирая эти беззаботные слова. Представить себя там — под лучистым, немигающим взглядом Кая, который наверняка будет допытываться: «Ну и что там было? Что за бабушка? А тот парень?», под молчаливым, видящим насквозь взором Субина — было равносильно пытке. Вчерашний вечер был болезненным вскрытием, обнажившим весь его домашний ад, и теперь ему казалось, что на нем клеймо этого позора. Его щит из отчуждённости был разбит в дребезги. Пальцы, холодные и непослушные, сами набрали ответ: «— Привет. Извини, не смогу. Родители нагрузили делами, надо тут коробки разбирать». Он нажал «отправить» с таким чувством, будто хоронил что-то важное, и тут же почувствовал, как по телу разливается горечь и жгучий стыд. Он снова убегал. Прятался. Спускаясь вниз, Бомгю лишь пробормотал: «Доброе утро», — голос его скрипел от сна. Мать, вытиравшая до блеска уже сияющую столешницу, лишь кивнула, не глядя на него. Ее молчание было плотным, осязаемым, как стена из влажного ватина. Бомгю налил себе чаю, и громкий стук кружки о стол прозвучал как выстрел в этой тишине. Завтрак прошел в мучительном молчании. Каждый кусок тоста вставал в горле комом, и ему приходилось делать усилие, чтобы проглотить его. И тогда, не в силах выносить это давление, он поднялся обратно в свою комнату-склад и, сжав кулаки, бросил вызов немым свидетелям своего изгнания — коробкам. Он вскрыл первую попавшуюся, сорвав скотч с сухим, трещащим звуком. Из нее, пахнув старыми страницами и далеким временем, на него уставились корешки книг. Он вытащил наугад один том — потрепанный сборник стихов, подарок на выпускной. На форзаце корявым почерком было выведено: «Не позволяй миру исправить твои странности». Бомгю резко захлопнул книгу, будто обжегшись, и швырнул ее в стопку «ненужного». Следующая коробка была с зимними вещами. Вытащил старый толстый свитер, от него пахнуло запахом камина из их старого дома, запахом мандаринов и елки. Острая, почти что физическая боль ностальгии ударила ему в грудь, заставив на секунду сомкнуть веки. Гю скомкал свитер, с силой вдавив его в глубь шкафа, в самый темный угол, словно замуровывая память. Это был не разбор вещей. Это была эксгумация прошлого, вскрытие незаживших ран. Каждый предмет был занозой в сердце. Он нашел коробку со старыми рисунками — нелепыми персонажами, которых он с таким жаром вырисовывал в четырнадцать. Нашел билеты на концерт группы, которая уже распалась. Нашел потрёпанную тетрадку со стихами, такими по детски наивными и такими искренними, что ему стало стыдно за того мальчика. Он провел так несколько часов, не разбирая, а перебирая, больше разрушая, чем создавая порядок. Комната превратилась в свалку памяти, в хаос извлечённых артефактов его прежней жизни. И в этом хаосе была своя, горькая правда. Где-то в середине дня, когда солнце уже жгло подоконник, оставляя на полу горячие прямоугольники, парень в изнеможении повалился на голый матрас, зарывшись лицом в прохладную ткань. Тело ныло, как после драки, в горле стоял ком, а глаза щипало от усталости и непролитых слез. В доме царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерными, неторопливыми шагами матери внизу — звук, который действовал на нервы сильнее любого крика. Он достал телефон. Кай ответил смайликом с подмигиванием:

«— Понял! Не пропадай там!».

Субин просто поставил лайк. Никаких вопросов. Никакого давления. И от этого осознания его охватила такая волна одиночества, что он сглотнул, ощутив во рту вкус железа. Он сам оттолкнул их. Сам вырыл эту яму между собой и возможным спасением. Его пальцы, будто помимо его воли, потянулись к строке поиска. «Цветочный магазин... Мастерская Флора... Тэгу». Он нашел его почти сразу. Скромная, аскетичная страничка. Несколько лаконичных, почти художественных фотографий: цветы в тонкой вазе, причудливый суккулент в керамическом горшке, интерьер с кирпичной стеной и деревянными стеллажами, залитый мягким светом. Никаких вывесок «АКЦИЯ!», никаких розовых сердечек. Только форма, цвет, фактура. Тишина, переложенная на язык визуала. Он пролистал до конца. Ни одного селфи владельца. Только его работы. Молчаливый порядок, противостоящий хаосу его комнаты. Он выключил телефон, и экран погас, оставив его в сумерках. Он снова окинул взглядом комнату — этот картонный лабиринт, это кладбище его прошлого. Давление никуда не делось. Гнетущее чувство одиночества не испарилось. Но теперь, в самой гуще этого рухнувшего мира, у него было новое, странное ощущение. Не надежды — она была слишком громким, требовательным словом. Скорее, тихого маяка. Места, где царил не пыльный хаос, а выверенный покой, где пахло не горем, а землей и жизнью. Он не знал, пойдет ли он туда завтра. Но он знал, что это место есть. И пока оно существовало где-то там, на другой улице, дышать в его собственной, застывшей реальности становилось чуть-чуть, на один глоток, легче. Бомгю лежал неподвижно, прижав ладонь к груди, как будто мог унять учащенное, неровное биение сердца, этот отзвук вчерашнего стыда и сегодняшнего открытия. Запах пыли, поднятой им же, стоял в комнате не просто частичками в воздухе, а казался вкусом на языке — вкусом безысходности. Он провел рукой по шершавой поверхности картонной коробки рядом с кроватью, ощущая под пальцами пыль и мелкие царапины. Это был его мир. Мир пыли, скотча и немых укоров. Снова, уже почти машинально, он потянулся к телефону. Чат с Каем и Субином висел тяжелым грузом. Его ложь о «делах» давила на совесть. Он представил их сейчас: Кай, наверное, размахивает руками, что-то громко рассказывая, а Субин слушает, укрывшись капюшоном, но по едва заметной улыбке ясно, что ему весело. Они были кусочком живой, пульсирующей жизни, которую он сам от себя отгородил. Он пролистал их переписку — они спорили о новом сезоне какого-то сериала, который они, оказывается, смотрели вдвоем в голосовом чате, пока он копался в своих коробках. Его снова не было. И на этот раз — по его же собственной воле. Глаза снова потянулись к поисковой строке. «Мастерская Флора Тэгу отзывы». Он нашел пару скупых комментариев: «Хозяин немного странный, но цветы всегда свежие», «Цены адекватные, атмосфера приятная, не как в сетевых». «Странный». Это слово зацепилось. Что значит «странный» для этих людей? То, что он не улыбается без причины? Что он носит кардиган, покрытый катышками? Что он предпочитает тишину? Он перешёл на страницу магазина снова и начал изучать ее с болезненной дотошностью, как шифр. Он увеличивал каждое фото. На одном, в углу, виднелась часть руки в темном рукаве, держащая секатор — длинные пальцы, уверенный захват. На другом, в отражении стеклянной вазы, угадывался смутный контур фигуры, склонившейся над столом. Он искал улики. Он пытался по этим обрывкам, по композиции букетов, по выбору растений составить портрет человека, который мог сказать «некоторым растениям не нужна показная яркость». И вдруг он осознал, что делает. Он не просто смотрел на страницу флориста. Он подглядывал. Выискивал детали, строил догадки о человеке, который видел его в самом унизительном моменте его жизни. От этой мысли стало жарко и неловко. Он резко выключил телефон и отшвырнул его в сторону, как украденную вещь. Бомгю встал с матраса, кости ныли от неудобной позы. Подошёл к окну. Улица была пустынна. Где-то там, за поворотом, за несколькими кварталами, был этот магазин. Он представлял его себе не как яркую витрину, а как тихую пещеру, логово. Место, где можно спрятаться не только от других, но и от самого себя, в гуще чужих, молчаливых жизней — растений. Мысль пришла внезапно и оформилась в четкое, простое решение. Оно не было порывом. Не было «завтра я пойду!». Нет. Это было спокойное, почти выстраданное намерение. Он развернулся, подошёл к стопке аккуратно сложенных вещей — тех самых, что он с таким трудом разместил по полкам, — и начал их раскидывать. Он сгреб несколько футболок, джинсы, свой старый кардиган и сложил их в отдельную, небольшую кучу в углу комнаты. Не на полку, не в шкаф. А в угол, как носит с собой самое ценное. Потом подошёл к зеркалу. Его отражение — бледное, с темными кругами под глазами, с волосами, торчащими в разные стороны, — смотрело на него с немым вопросом. Парень медленно, почти ритуально, стянул резинку, распустив волосы. Они упали на плечи, скрывая часть щеки, часть взгляда. Он посмотрел на себя — и в этот раз не поправил их. Он не знал, пойдет ли завтра. Но он был готов. Он приготовил себе «запасной аэродром» — кучку одежды, свою привычную броню. И он дал себе разрешение не надевать маску, распустив волосы. Это был не план, не обещание. Это была прививка крошечной дозы возможности против огромной, давящей реальности. И пока эта возможность лежала в углу его комнаты, сложенная в виде старого кардигана, дышать становилось чуть свободнее. Тишина вокруг все так же давила, но в ней теперь звучал не только стук его сердца, но и едва уловимый шепот: «А что, если?..»

⋆.ೃ࿔*: ･

Утро впивалось в сознание Бомгю зазубренными лезвиями. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как тревога медленно поднимается по пищеводу, кислым и тяжелым комом. Сегодняшний день отличался от вчерашнего — он был отравлен решением. Решением, которое в полумраке вчерашнего вечера казалось спасительной соломинкой, а сейчас, под беспощадными лучами солнца, выглядело как чистый, ничем не оправданный идиотизм. Просто пойти? Без приглашения, без повода, с одним лишь своим жалким «я пришел посмотреть»? Его горло сжалось. Он одевался медленно, словно облачаясь в саван. Каждое движение требовало усилий. Старые джинсы, грубые на ощупь, словно впивались в кожу. Футболка, которую он натянул, пахла пылью из вчерашних коробок. А кардиган... он провел ладонью по его поверхности, ощущая подушечками пальцев те самые предательские катышки, о которых так язвительно говорила мать. Это была не одежда. Это был панцирь, щит, и одновременно — клеймо. Спускаясь вниз, он ощутил на себе взгляд. Не просто взгляд, а прицельный, сверлящий луч. Мать стояла у раковины, но была повернута к нему всем корпусом, и ее молчание было громче любого крика. Оно висело в воздухе, плотное, липкое, словно горячий воск, и говорило яснее любых слов: «Вот он. Мой странный сын. Опять куда-то потянется в своем потрёпанном тряпье». Гю прошел на кухню, сел за стол. Поднес ко рту ложку с рисовой кашей — и почувствовал, как его желудок сжимается в спазме. Еда была безвкусной, как зола. Чай обжёг губы, но не согрел. Ком в горле рос, превращаясь в удушающий шар. Он мысленно проигрывал сценарии, один нелепее другого. Вот он толкает дверь, слышит звонок. Ёнджун оборачивается. И что? Он стоит, краснеет, бормочет что-то невнятное о том, что «просто проходил мимо»? А Ёнджун смотрит на него своими спокойными, всевидящими глазами, и в них читается лишь вежливое недоумение. Мысль о таком унижении была невыносима. Он почти поднялся, чтобы вернуться наверх, сдаться, когда его взгляд упал на его собственную руку, сжимающую край стола. Костяшки побелели. И в этот миг он с ужасной ясностью понял: если он не сделает этого сейчас, он не сделает никогда. Он навсегда останется тем, кто боится собственной тени, запертым в четырех стенах с картонными коробками. Он встал так резко, что стул с грохотом отъехал назад. — Я... я выйду, — выдохнул он, глядя куда-то в пространство над головой матери. Ответом ему была лишь ледяная,всепроникающая тишина. На улице его обдало волной теплого, почти горячего воздуха, пахнущего раскаленным асфальтом, сладковатой пыльцой и далеким дымком. Он шел, не видя ничего вокруг, сверяясь с картой на телефоне влажными от пота пальцами. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле, выбивая неровный, панический ритм. Вот он заворачивает за угол. Вот она — кирпичная стена, увитая каким-то ползучим растением, и та самая, лаконичная деревянная вывеска: «Мастерская Флора». Его дыхание перехватило. Он замер в нескольких метрах от входа, будто упёршись в невидимую стеклянную стену. Сквозь идеально чистое стекло витрины он увидел его. Ёнджун. Стоял спиной, высокий и собранный, опрыскивая нежные лепестки белых орхидей из матового стеклянного пульверизатора. Капли воды, как бриллианты, скатывались по восковой поверхности цветов. Бомгю увидел свое отражение в стекле — бледное, испуганное лицо, всклокоченные волосы, бессмысленно широко открытые глаза. Позор. Чистейший позор. Он сделал пол-оборота, готовый броситься бежать. Бежать назад, в свой пыльный, но безопасный хаос. И в этот миг Ёнджун, словно почувствовав на себе тяжесть его взгляда, плавно, без суеты, обернулся. Их взгляды встретились через стеклянный барьер. Ни тени удивления, ни раздражения, ни даже вежливого любопытства. Лишь все то же спокойное, глубокое внимание. Он не улыбнулся. Не кивнул. Не поманил. Его темные глаза медленно, осознанно, перевели фокус с растерянного лица Бомгю на дверную ручку, а затем так же медленно вернулись к нему. Это был беззвучный диалог. Вопрос и ответ. «Дверь открыта. Решение за тобой». И этого безмолвного доверия, этой тихой передачи ответственности оказалось достаточно, чтобы переломить паралич воли. Бомгю сделал последний, решающий шаг. Его пальцы сжали холодную металлическую ручку. Он толкнул дверь. Над его головой мягко, нежно позвонил колокольчик. И тогда на него обрушился мир. Не звуков, а запахов. Густой, влажный, почти осязаемый воздух ударил в обоняние — сырая, плодородная земля, сладковатая пыльца, терпкая зелень, горьковатая смола и тонкий, прохладный аромат цветов, который он не мог опознать. Это был не просто воздух. Это была атмосфера другого измерения. Плотная, живая, дышащая. Ёнджун неторопливо поставил пульверизатор на старую деревянную столешницу, испещренную царапинами и пятнами воды. — Ты пришел, — произнес он. Его голос был низким, ровным, и в нем не было ни капли выспренности или удивления. Это была простая, почти физическая констатация факта, как констатация смены времени года. Бомгю смог лишь кивнуть, сглотнув подкативший к горлу ком. Он стоял на пороге, на границе двух миров, чувствуя, как подошвы его кед прилипли к старому, потёртому дереву пола. Он сделал шаг. Всего один. Свой план, свое мужество — все закончилось на этом. Дальше была лишь зеленая, трепещущая тишина и темные, внимательные глаза флориста, которые, казалось, видели не его потрепанный кардиган, а что-то гораздо более важное, что скрывалось под ним. Тишина в мастерской была не мертвой, а живой. Она состояла из едва слышного шелеста листьев, тихого потрескивания деревянных стеллажей, редкого звона капли воды, падающей в металлический поддон. Этот звуковой фон, такой отличный от гнетущей тишины его комнаты или взрывного шума улицы, обволакивал Бомгю, заставляя его нервное сердцебиение понемногу сбавлять темп. Он стоял, не решаясь сделать еще шаг, чувствуя себя незваным гостем в этом тщательно выстроенном мире. Ёнджун не смотрел на него больше. Он вернулся к своим орхидеям, проводя пальцем по краю лепестка с сосредоточенностью хирурга. Его движения были экономными, лишенными суеты. Казалось, он давал Бомгю время — время осмотреться, время прийти в себя, время просто... дышать этим воздухом. И Бомгю начал дышать. Глубоко, как будто впервые за долгие дни. Воздух был прохладным и влажным, он наполнял легкие, смывая комок тревоги, сковавший горло. Его взгляд, сначала бегающий и испуганный, начал медленно блуждать по пространству. Он увидел не просто цветы. Он увидел композиции. Причудливые суккуленты, высаженные в присыпанный белым гравием черный керамический горшок, напоминали ему инопланетный ландшафт. Рыхлые, пушистые шары зелени, свисающие с подвесных кашпо, колыхались от малейшего движения воздуха. Высокие, строгие ветки с редкими листьями, похожие на застывшие в танце скелеты, стояли в высоких стеклянных вазах. Каждое растение существовало в своем собственном, идеально выверенном пространстве. Ничего лишнего. Ничего кричащего. Только форма, текстура, оттенок зеленого. Это был порядок, но не тот, насильственный, который требовала его мать, а органичный, выросший из самой сути вещей. — Этому кактусу не нравится, когда на него слишком пристально смотрят, — раздался спокойный голос Ёнджуна. Он не оборачивался, продолжая возиться с орхидеями. — Он начинает нервничать. Бомгю моргнул, сбитый с толку. Он смотрел как раз на небольшой мохнатый кактус в углу стола, окруженный белыми камешками. — Как... кактус? — невольно выдохнул он, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим после долгого молчания. — У всех живых существ есть характер, — Ёнджун наконец повернулся к нему, и в его глазах Бомгю увидел не насмешку, а лёгкую, почти невидимую улыбку. — Одни любят внимание. Другие — предпочитают, чтобы их оставили в покое. Третьи... третьи просто терпят наше присутствие, пока мы их поливаем. Он подошёл к стеллажу и провел ладонью по длинным, узким листьям папоротника. — Вот эта, например, очень общительная. Ей нравится, когда к ней прикасаются. Бомгю смотрел на него, и постепенно лёд внутри начинал таять. Это не были пустые слова. Это была философия. И она странным образом отзывалась в нем. Он сам был тем кактусом, который не любил пристальных взглядов. — А... а этому? — он указал на растение с крупными, глянцевыми темно-зелёными листьями, стоявшее в самом темном углу. Ёнджун посмотрел туда. — Монстере? Она снисходительна. Она позволяет нам жить в своем мире, пока мы не забываем опрыскивать ее листья. Она считает нас немного назойливыми, но в целом безвредными. Разговор был абсурдным. Совершенно. Но он был единственным честным разговором, что был у Бомгю за последние недели. Здесь не нужно было притворяться. Не нужно было оправдываться. Можно было просто быть тем кактусом, которым он себя чувствовал. Он сделал еще один, маленький шаг внутрь. Потом еще один. Теперь он стоял в центре комнаты, и растения окружали его со всех сторон, как молчаливые, доброжелательные стражи. Он протянул руку, но не дотронулся, а просто почувствовал прохладу, исходящую от широкого листа филодендрона. — Ты можешь, — тихо сказал Ёнджун. — Он не укусит. И Бомгю коснулся. Поверхность листа была прохладной, гладкой и упругой, испещрённой тончайшим узором прожилок. Это было простое физическое ощущение, но в нем была целая вселенная. Вселенная, которая не требовала от него ничего, кроме самого факта его существования. Он не нашел слов. Не сказал ни «спасибо», ни «мне пора». Он просто стоял, гладя лист, и слушал тишину, которая наконец-то перестала давить на уши, а стала мягким покрывалом, укутывающим его израненную душу. Он сделал шаг. И мир не рухнул. Он, кажется, даже стал немного лучше. Тишина растягивалась, но теперь она была не неловкой, а насыщенной, как крепко заваренный чай. Бомгю стоял, все еще касаясь кончиками пальцев прохладной поверхности листа, и чувствовал, как дрожь в коленях понемногу отступает, сменяясь непривычным, почти забытым чувством — просто быть. Не быть сыном, не быть новичком, не быть проблемой. Просто быть частью этого зеленого, дышащего пространства. Ёнджун не нарушал это молчание. Он переместился к небольшой рабочей станции, где стояли инструменты — секаторы, ножницы, мотки джутовой бечевки, — и начал что-то неспешно подрезать. Звук лезвия, рассекающего стебель, был четким и чистым. Он работал, погруженный в свое дело, и его погруженность была такова, что Бомгю перестал чувствовать себя навязчивым зрителем. Он был просто еще одним элементом в этой мастерской. Его взгляд упал на небольшое дерево бонсай, стоявшее на отдельной, почти алтарной полке. Оно было древним, с причудливо изогнутым, покрытым морщинистой корой стволом и небольшой, но плотной шапкой листвы. Оно выглядело как сгусток времени, как молчаливый старец, видевший целые эпохи. — Он здесь самый старый, — снова произнес Ёнджун, словно улавливая направление его мыслей. Он не поднимал головы от своей работы. — Ему сто двадцать лет. Пережил войны, смену власти, экономические кризисы. И все, чего он хочет, — это чтобы его поливали и иногда поворачивали к свету. Забавно, да? Бомгю смотрел на бонсай с благоговением. Сто двадцать лет. Эта крошечная, умещающаяся на ладони жизнь была старше его деда. Она была свидетельницей того, о чем он читал только в учебниках. И она просто стояла здесь, в тишине, воплощение стойкости и покоя. — Он... он не одинок? — тихо спросил Бомгю, и сам удивился своему вопросу. Ёнджун на секунду замер, потом мягко улыбнулся. — Нет. Он мудр. Он знает, что одиночество — это иллюзия. Солнце светит на всех. Воздух общий. А почва... почва помнит всех, кто когда-либо рос в ней. Он отложил секатор и, наконец, повернулся к Бомгю лицом. — Хочешь, покажу, кто с ним дружит? Бомгю кивнул, не в силах вымолвить слова. Ёнджун провел его вглубь мастерской, за стеллаж, где в небольшой нише стоял аквариум. Но это был не аквариум с рыбами. Он был наполнен влажным мхом, причудливыми корягами и мелкими, нежными папоротниками. И по ветвям медленно, с величавым спокойствием, ползла улитка. Ее раковина была перламутровой, испещрённой янтарными узорами. — Это Аякс, — представил Ёнджун. — Они с бонсай договорились молчать вместе. Иногда он ползает по его стволу, проверяя, все ли в порядке. Бомгю смотрел на улитку, и что-то в его душе, какая-то туго затянутая пружина, наконец ослабла. Этот странный, прекрасный мир, где столетний бонсай дружил с улиткой, где кактусы нервничали от взглядов, а папоротники любили ласку, был куда реальнее и честнее, чем мир за дверью. Здесь его собственное одиночество, его странности не были изъяном. Они были просто... свойством характера. Как у того кактуса в углу. Он глубоко вздохнул, и на этот раз в его легкие вошёл не только влажный воздух, но и ощущение, что, возможно, его трещины и шрамы — это не признаки поломки. Может быть, это просто его форма. Его уникальный, еще не опознанный узор. — Спасибо, — прошептал он, глядя уже не на растения, а на Ёнджуна. Тот лишь слегка улыбнулся и склонил голову в молчаливом принятии благодарности. Никаких «не за что». Никаких вопросов. Просто понимание. Бомгю в последний раз провел ладонью по листу монстеры, поймав себя на мысли, что ему пора. Но слово «пора» больше не несло в себе горечи бегства. Оно означало лишь паузу. Он повернулся и направился к выходу, чувствуя, как за его спиной зеленый мир замирает, провожая его своим безмолвным благословением.

⋆.ೃ࿔*: ･

Дверь мастерской закрылась, отсекая мир зеленой тишины. И тут же на Бомгю обрушилось осознание. Что он только что делал? Он стоял посреди незнакомого места, трогал чужие растения и слушал тихие, почти безумные речи привлекательного флориста о чувствующих кактусах и мудрых деревьях. И самое ужасное — он вел себя так, словно это было нормально. Словно он и правда был тем самым кактусом, который можно понять. Жаркая волна стыда ударила ему в лицо. Уши горели, а ладони стали липкими от пота. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его взгляд упал на собственную руку — ту самую, что только что гладила лист монстеры. Он резко засунул ее в карман джинсов, словно скрывая улику. Контраст между прохладной, пахнущей землей мастерской и удушающей городской реальностью был теперь не философским, а физически болезненным. Гул машин резал уши, запах выхлопных газов перебивал тот едва уловимый цветочный шлейф, что остался на его одежде. Каждый звук, каждый резкий запах казался личным оскорблением, подчёркивающим всю нелепость его недавнего поведения. Он почти побежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о неровности тротуара. В голове прокручивались обрывки диалога. «Одиночество — это иллюзия». Какая глупость! Что он вообще имел в виду? И почему Бомгю просто стоял и кивал, словно загипнотизированный? Он представил, как должен был выглядеть со стороны: растрепанный, нервный парень, который пришел в цветочный магазин не покупать цветы, а слушать про характер растений. Ёнджун, наверное, считает его ненормальным. Или, что еще хуже, чувствует к нему жалость. Он остановился, прислонившись к грубой шершавой стене какого-то здания, и попытался отдышаться. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он снова почувствовал тот самый лист под пальцами — прохладный, живой. И этот призрачный тактильный образ вызвал новую волну смущения. Это было слишком... Слишком странно!.. Бомгю потер пальцы о жёсткую ткань джинсов, пытаясь стереть это ощущение. Дойдя до своего дома, он замер у калитки. Возвращаться внутрь, под оценивающий взгляд матери, с этим грузом свежего стыда, казалось невыносимым. Он снова достал телефон, его пальцы дрожали. Он открыл страницу «Мастерской Флоры», но теперь эти лаконичные фото и мудрые подписи вызывали у него не тихий восторг, а жгучее смущение. Это было не тихое убежище, а место, где он выставил себя полным дураком! Он зашёл в дом и, пробормотав невнятное приветствие, ринулся наверх, в свою комнату. Захлопнув дверь, он прислонился к ней спиной, словно преследуемый. Комната с коробками, еще недавно казавшаяся такой унылой, теперь ощущалась как единственное безопасное место. Здесь не было растений с характером. Не было тишины, которая слышит. Не было того спокойного, всевидящего взгляда красивого флориста, от которого ему хотелось провалиться сквозь землю. Он повалился на матрас и уткнулся лицом в подушку, стараясь заглушить навязчивые воспоминания. Он не нашел точки опоры. Он нашел новый источник тревоги. Новое доказательство своей неспособности к нормальному, простому человеческому общению. И самый горький парадокс заключался в том, что единственным местом, где он теперь хочет оказаться, была та самая мастерская, куда он боялся вернуться больше всего на свете.