X.
24 ноября 2025 г., 06:52
Бомгю лежал на кровати, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок. Лучи утреннего солнца прокладывали золотые дорожки через пыльный воздух его комнаты, но он их не видел. Перед его внутренним взором стояло другое — темные, бездонные глаза Ёнджуна, полные доверия и той самой, больше не скрываемой нежности. Он мысленно возвращался к вчерашнему вечеру, к тому поцелую, который был не просто прикосновением губ, а настоящим, безмолвным разговором. Он чувствовал на своей ладони тепло щеки Ёнджуна, слышал тихий вздох облегчения, который тот издал, когда их лбы соприкоснулись. Это воспоминание было таким ярким и осязаемым, что ему хотелось растянуть его, продлить, как можно дольше оставаясь в этом безопасном коконе.
— Опять валяешься? — Резкий голос Мисон, словно лезвие, разрезал тишину его комнаты. Она стояла в дверях, засунув руки в карманы своего старого домашнего халата. — Уже десять часов, нормальные люди в это время уже полдня как на работе.
Бомгю медленно сел, стараясь не выдать внутренней дрожи. Вчерашняя уверенность куда-то испарилась, оставив после себя лишь привычную тяжесть в груди.
— Я... я уже встал, — пробормотал он.
— Встал, — передразнила она, заходя в комнату. Ее взгляд упал на проволочную птицу, лежащую на тумбочке. — И что это за хлам? Опять какие-то побрякушки? Ты не маленький, чтобы в проволоках ковыряться.
Она взяла птицу, и Бомгю почувствовал, как у него заколотилось сердце. Это был не просто кусок металла. Это был символ, подарок Субина, одобренный Ёнджуном.
— Отдай, пожалуйста, — тихо, но настойчиво сказал он.
Мисон с удивлением посмотрела на него, затем с насмешкой бросила птицу обратно на тумбочку.
— Не трогай мои вещи, — добавил Бомгю, и его собственный голос показался ему чужим.
— Твои вещи? — она фыркнула. — А кто за все это платит? Кто кормит тебя, одевает? Твои «вещи» — это мои вещи, пока ты живешь под моей крышей. — Она подошла к окну и резко дёрнула штору, заливая комнату слепящим светом. — Вставай, сегодня генеральная уборка всего дома. И без возражений.
Бомгю молча поднялся с кровати. Он чувствовал, как стены его комнаты теперь смыкаются вокруг него, словно ловушка. На кухне, пока он мыл посуду, Мисон не прекращала свой монолог.
— И кстати, насчет твоего «рабочего дня», — язвительно протянула она. — Ты вообще понимаешь, что это бессмысленная трата времени? Цветочки поливать? Это не работа, это хобби для неудачников, Бомгю.
Бомгю сжал губку в руке.
— Мне там нравится, — тихо сказал он.
— «Нравится»! — ее голос взвизгнул. — А кому не нравится ничего не делать? Мне тоже нравится лежать на диване, но я иду и работаю! Потому что у меня есть ответственность! А ты живешь в облаках, Бомгю! В своих фантазиях про цветочки и... — она сделала паузу, и на ее губах появилась ядовитая улыбка, — ...и того своего педика.
Слово повисло в воздухе, тяжелое и уродливое. Бомгю замер, ощущая, как по его лицу разливается жгучий стыд, а следом — леденящая волна гнева. Его пальцы с такой силой впились в край раковины, что побелели не только костяшки — кожа натянулась, обнажая каждое сухожилие. В ушах стоял звон, заглушающий все звуки. Казалось, это грубое слово физически осквернило что-то хрупкое и чистое, что он бережно хранил в себе. По спине пробежали мурашки — сначала ледяные от шока, затем горячие от ярости. Это был не просто гнев за себя. Это была яростная потребность защитить человека, ставшего его тихой гаванью..
Внезапно его ум пронзила жестокая, ясная картина: что бы он ни сказал, как бы ни пытался объяснить, что чувствует — тихое понимание в теплице, доверие в прикосновениях, тот поцелуй, что стал для него целым миром, — все это в ее глазах превратилось бы в нечто грязное и постыдное. Она не увидела бы счастья. Она увидела бы только скандал, позор и еще одно доказательство его «ненормальности». Любое его слово в защиту их отношений она восприняла бы не как признание, а как оскорбление, нанесенное лично ей. И этот непреодолимый разрыв между тем, что было так ценно для него, и тем, как это увидела бы женщина, вызывал в нем не просто гнев, а глухую, безнадёжную тоску.
— Не смей так его называть, — прошипел он, поворачиваясь к ней. Его голос дрожал, но в нем впервые прозвучала настоящая угроза.
— А что? Правда глаза колет? — Мисон скрестила руки на груди. — Все соседи уже шепчутся. Что мой сын крутится вокруг этого... флориста. Что они там в той лавке делают одни целыми днями, а? Цветочки опыляют? Бомгю, почему он вообще провожает тебя до дома?!
— Заткнись! — крикнул Бомгю, и его собственный голос оглушил его. Он никогда не позволял себе такого. — Ты ничего о нем не знаешь! Он в тысячу раз лучше, чем...
— Чем я? — она подошла к нему вплотную, ее глаза горели. — Лучше, чем твоя же мать? Которая растила тебя одна, пока твой отец шлялся по работе? Которая отдала тебе всю жизнь? Этот... этот педик тебе дороже семьи?
Слезы наконец вырвались наружу, но это были слезы не обиды, а яростного, беспомощного гнева.
— Да! — выкрикнул он, словно захлёбываясь. — Да, потому что он видит во мне человека! А ты видишь только свое разочарование, он никогда не назовет меня неудачником! Никогда не назовет меня...
Он не смог договорить, отвернулся и, схватив ведро для мытья полов, буквально выбежал из кухни. Бомгю заперся в ванной, прислонился спиной к двери и пытался отдышаться, вцепившись пальцами в пластиковый край ведра. Слово, которое бросила мать, звенело в ушах, смешиваясь с ее голосом и вызывая тошноту. Но вместе с тошнотой пришло и странное, ясное осознание: он только что провел черту. Грубую, некрасивую, но черту. Он встал на защиту Ёнджуна. На защиту их... чего бы то ни было, что было между ними.
Он медленно опустился на корточки, уткнувшись лицом в колени. Воздух пах хлоркой и сыростью, но сквозь это он мысленно выискивал знакомые нотки — земли, зелени, древесной коры. Запах лавки. Запах Ёнджуна. Он сжал кулаки. Генеральная уборка была не просто наказанием. Это была битва. И пусть его оружием были тряпка и швабра, а противником — собственная мать, он не мог сдаться. Потому что там, за стенами этого дома, его ждал человек, который впервые в жизни заставил его почувствовать, что его существование — не ошибка. Ради этого стоило вымыть хоть тысячу полов и выдержать хоть тысячу оскорблений.
Он медленно разжал пальцы, на которых остались красные следы от края ведра. Гнев постепенно отступал, оставляя после себя пустоту и горькое осознание. Бомгю взял ведро, налил воды, и механические движения — наклонился, намочил тряпку, выжал — помогли немного прийти в себя. С каждым движением швабры по кафельному полу ванной он словно стирал следы того мерзкого разговора. Вода смывала пыль и мыльную пену, но не могла смыть тяжесть с души. Он понимал, что ничего не изменится. Мисон никогда не увидит в Ёнджуне того, кем он был на самом деле — спокойного, мудрого человека, который вернул её сына к жизни. Она видела только то, что хотела видеть: угрозу своим планам, отклонение от нормы, позор. И он, Бомгю, был для неё лишь частью этих несбывшихся планов, вечным разочарованием.
Закончив уборку, он вернулся в свою комнату. Проволочная птица всё ещё лежала на тумбочке. Он взял её в руки. Холодный металл постепенно согревался от тепла его ладони. Эта птица была молчаливым свидетельством всего хорошего, что с ним случилось: дружбы Субина, заботы Кая и Ёнджуна. Всего того, что Мисон так яростно отвергала.
Он не мог оставаться здесь. Не сейчас. Тишина в доме стала давить на него, каждая вещь напоминала о долге, вине и несоответствии ожиданиям. Ему нужно было туда, где его молчание понимали, где его присутствие было желанным, а не терпимым. Он тихо вышел из комнаты. Мисон сидела в гостиной перед телевизором, но он чувствовал, что она сознательно не смотрит на него, демонстрируя своё презрение. Он не стал ничего говорить, просто надел кардиган и вышел за дверь.
Улица встретила его свежим ветром. С каждым шагом, удалявшим его от дома, камень на душе становился чуть легче. Он не шёл, он бежал. Бежал к своему спасению, к единственному месту, где мог быть собой. К лавке, к Ёнджуну. И в этот раз это был не побег, это было возвращение домой.
⋆.ೃ࿔*: ･
Бомгю стоял в дверном проёме, не в силах сделать ни шаг назад, на улицу, и не в силах остаться. Его ладонь все еще чувствовала жаркий след от края ведра, а в ушах, словно навязчивый звон, висело то мерзкое слово, брошенное матерью. Оно прилипло к нему, как смола, от которой невозможно избавиться. Воздух в доме стал густым и ядовитым, каждый вдох обжигал легкие. Он не думал, не анализировал. Его ноги сами понесли его прочь — от криков, от взгляда, полного презрения, от тщательно вымытых полов, которые казались ему теперь границей тюремного двора. Он не бежал, он почти парил над тротуаром, не чувствуя под ногами камней, не видя лиц прохожих. Единственной реальной точкой в распадающемся мире была та самая витрина, за которой ждал спасительный запах земли и тишины. Дверь лавки отворилась с тихим, знакомым звоном. И этот звук, такой же мягкий и принимающий, как взгляд Ёнджуна, стал первым, что прорвалось сквозь гул в его голове. Ёнджун не спросил, что случилось. Он увидел. Увидел бледное, застывшее лицо, широко раскрытые глаза, в которых застыла целая буря, и руки, беспомощно повисшие вдоль тела. Он отложил секатор, с которым работал, и медленно, не создавая резких движений подошёл к юноше. Их взгляды встретились. И в темных, спокойных глазах Ёнджуна Бомгю не увидел ни вопроса, ни удивления, ни жалости. Он увидел просто... понимание. И готовность принять на себя любой груз. Бомгю не выдержал и опустил голову, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слезы, которых он так старался избежать там, дома. Он снова почувствовал себя маленьким и беспомощным. Теплые, сильные руки легли на его плечи, а потом одна из них мягко коснулась его затылка, притягивая к себе. Бомгю не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в грудь Ёнджуна, в грубую ткань его фартука, пропахшую корой и влажной землей, и позволил себе наконец развалиться на части. Его тело содрогалось от беззвучных рыданий, а пальцы впились в спину Ёнджуна, цепляясь за него как за единственную надежду. Ёнджун не говорил пустых утешительных слов. Он просто держал его. Крепко и надежно. Его ладонь медленно гладила Бомгю по спине, успокаивая сбивчивое, прерывистое дыхание. Он стал живым щитом между Бомгю и всем тем уродливым, что осталось за дверью. Неизвестно, сколько они простояли так. Но когда дрожь наконец начала стихать, а слезы иссякли, оставив после себя лишь пустоту и легкое онемение, Ёнджун тихо произнес: — Всё, выдыхай. Бомгю медленно выпрямился, смущенно отводя взгляд. Его лицо было красным и опухшим. — Прости, — прохрипел он. — Никогда не извиняйся за то, что пришёл, — голос Ёнджуна был твердым, но не жестким. — Это твоё место и ты имеешь на это право. Он взял его за руку и провел к рабочему столу, усадил на табурет. Принес стакан прохладной воды и поставил перед ним. — Пей, маленькими глотками. Бомгю послушно сделал несколько глотков. Вода была чистой и безвкусной, она смывала с горла привкус горечи и слёз. Ёнджун сел напротив, положив свои испачканные землей руки на стол ладонями вверх — открытый, беззащитный жест. — Тебе не обязательно говорить, — сказал он. — Но если захочешь – я слушаю. Бомгю покачал головой. Он не мог. Не сейчас. Вместо этого он посмотрел на руки Ёнджуна — эти сильные, умелые пальцы, хранящие память о каждом растении, к которому они прикасались. И медленно, почти не веря самому себе, он протянул свою руку и положил свою ладонь поверх его ладони. Это был не просто жест. Это была просьба о связи. О подтверждении, что он все еще здесь, что он реален, что все это — не сон. Пальцы Ёнджуна мягко сомкнулись вокруг его руки. Тепло от его кожи медленно растекалось по жилам Бомгю, согревая его изнутри. Они сидели так, не двигаясь, и тишина лавки, наполненная дыханием растений, залечивала его раны куда лучше любых слов. Здесь, в этом зеленом святилище, под прикрытием этого молчаливого человека, он снова мог дышать. И этого пока что было достаточно. Тишина в лавке была не пустой, а насыщенной, словно густой аромат цветущего жасмина после дождя. Она обволакивала Бомгю, проникая в самые потаённые уголки его израненной души. Под его ладонью он чувствовал прилив жизни в руке Ёнджуна — спокойный ритм, который постепенно замедлял бешеную дрожь в его собственном теле. Он не поднимал глаз, изучая линии на ладони Ёнджуна — тонкие шрамы, следы от шипов, уплотнения от садовых инструментов. Каждая метка была историей. Историей терпения, заботы и, возможно, боли. И в этот момент он понял, что его собственная боль — не одинокая вселенная, а лишь часть чего-то большего. Ёнджун не шевелился, позволяя ему изучать себя, как позволял изучать структуру листа или текстуру коры. Это было высшим актом доверия. Через какое-то время, не размыкая их рук, Ёнджун тихо сказал: — Некоторые растения, чтобы зацвести, должны пережить засуху. Испытать стресс. И только тогда они направляют все силы на создание чего-то прекрасного. Бомгю медленно поднял на него взгляд. В темных глазах Ёнджуна не было ни капли осуждения, лишь глубокая, бездонная мудрость. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь «зацвести», — прошептал Бомгю, и его голос все еще звучал хрипло. — Ты уже цветёшь, — возразил Ёнджун. Его большой палец мягко провел по внутренней стороне запястья Бомгю. — Просто еще не видишь этого. Ты учишься, растёшь и защищаешь то, что для тебя дорого. Для меня это красивее любого цветка. Он осторожно высвободил свою руку, но не для того, чтобы отстраниться. Он встал и подошёл к небольшому холодильнику под стойкой, достал оттуда две спелые хурмы. Их ярко-оранжевая кожура казалась воплощением солнечного света в этом укрытии. — Ешь, — сказал он, возвращаясь и протягивая одну из них Бомгю. — Сладкое помогает. Бомгю взял плод. Он был прохладным и тяжелым в его руке. Он медленно очистил его, и сочная, медово-сладкая мякоть стала еще одним якорем, возвращающим его к реальности — простой, понятной, где существуют вкусы, запахи и тепло другого человека. Они ели молча, и с каждым кусочком Бомгю чувствовал, как ледяная пустота внутри него понемногу отступает, заполняясь чем-то теплым и живым. — Она... она назвала тебя... — Бомгю не смог произнести это слово снова, оно застряло у него в горле. — Я понял, — тихо сказал Ёнджун, откладывая огрызок хурмы. Его лицо было серьезным. — Слова, как сорняки. Острые, колючие, прорастают там, где их не ждут. Но у нас есть выбор — позволить им заглушить все хорошее или выполоть их. — Он посмотрел прямо на Бомгю. — Я выбираю второе и советую тебе. Он убрал их огрызки, вытер стол, и снова в лавке воцарилась привычная рабочая атмосфера. Но что-то изменилось. Бомгю больше не был гостем или помощником. В этой тихой битве с миром они стали союзниками. Когда солнце начало садиться, окрашивая небо в багровые тона, Бомгю понял, что ему пора возвращаться. На этот раз мысль об этом не вызывала паники. Он встал, и Ёнджун проводил его до двери. — Спасибо, — сказал Бомгю, и в этом слове был целый мир. — Возвращайся, когда захочешь, — ответил Ёнджун. — Дверь всегда открыта. И когда Бомгю вышел на вечернюю улицу, он нес с собой не тяжесть обиды, а странное, новое чувство — тихую уверенность. У него был тыл. Место, куда можно отступить, чтобы перевязать раны. И человека, который покажет, как отличить сорняк от цветка. И этого, как он начинал понимать, было достаточно, чтобы выстоять. Чтобы продолжать расти. Даже на самой скудной почве.⋆.ೃ࿔*: ･
Дорога домой на этот раз не была похожа на бегство. Бомгю шел медленно, почти неохотно, но внутри него больше не бушевала буря. Была усталость — глубокая, вымывающая душу усталость, но и странное, новое чувство — что-то вроде хрупкого равновесия. Он больше не чувствовал себя загнанным зверем. Словно Ёнджун не просто выслушал и накормил его, а встроил в него невидимый стабилизатор, который не давал ему рассыпаться в прах. Он поднял голову и вдохнул полной грудью. Вечерний воздух был прохладным и чистым. Он смотрел на освещенные окна домов, на людей, спешащих по своим делам, и впервые подумал, что за каждым из этих окон, вероятно, своя драма. Свои невысказанные слова, свои тихие трагедии. Он был не один в своем одиночестве. Эта мысль почему-то не делала его несчастным, а, наоборот, придавала сил. Он вспомнил, как пальцы Ёнджуна сомкнулись вокруг его руки. Твердые, уверенные, но не сковывающие. Не «я тебя держу, потому что ты не умеешь держаться сам», а «я здесь, рядом, и мы можем держаться вместе». В этом была разница, которую он почувствовал каждой клеткой. Подойдя к своему дому, он на мгновение замер у крыльца. Окно их кухни было темным. Мать, видимо, ушла в свою комнату. Тишина, исходящая от дома, была уже иной — не зловещей, а просто пустой. Усталой, как и он сам. Вставил ключ в замок он поднялся по лестнице. Звук был громким в тишине дома, отдаваясь эхом. Дверь открылась, и на него пахнуло затхлым, знакомым воздухом — запахом старой мебели, вчерашнего ужина и немытой посуды. Но сегодня этот запах не вызвал у него приступа клаустрофобии. Он был просто фактом. Частью пейзажа. Он снял обувь, прошел в свою комнату, не зажигая свет в коридоре. В дверях комнаты матери стояла тишина. Никаких выпадов, никаких колкостей. Возможно, она тоже была истощена их войной. Он включил свет в своей комнате. Все было на своих местах. Кровать, стол, книги. Проволочная птица на тумбочке. Он подошёл к ней, взял в руки. Металл был холодным, но в его памяти была теплота руки Ёнджуна, которая держала его за запястье. Он не чувствовал себя победителем. Он не чувствовал себя сломленным. Он чувствовал себя... саженцем, который пережил первый серьезный шторм. Его пригнуло к земле, ветер выл так, что казалось — вот-вот вырвет с корнем. Но он устоял. Корни, которые он пустил там, в лавке, оказались крепче, чем он думал. Он лег на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове не было ни мыслей, ни образов. Только тихое, ровное жужжание усталости. Завтра ему снова придется столкнуться с матерью. Завтра снова будут тяжелые взгляды, упреки, возможно, новые оскорбления. Но теперь он знал, что это не вся его реальность. Что есть место, куда он может уйти. Есть человек, который его видит. Не ее разочарование, а его самого. Он пролежал так еще несколько минут, глядя в потолок, а потом с тихим вздохом потянулся за телефоном. Экран осветил его усталое лицо в темноте комнаты. Он нашел в контактах Кая и начал печатать, пальцы двигались медленно, будто все еще не веря в свою смелость: «— Привет, Кай. Помнишь, ты говорил, про чай и болтовню? Это предложение еще в силе? Просто сегодня был... тяжелый день». Он отправил сообщение и отложил телефон, чувствуя странное облегчение — он сделал еще один маленький шаг. Не замыкался, а протягивал руку. Он повернулся на бок и закрыл глаза. Перед сном он мысленно вернулся в лавку. Не к объятию, не к слезам, а к тому моменту, когда они молча ели хурму. К простому, почти бытовому спокойствию, которое оказалось сильнее любого крика. И с этой мыслью он наконец уснул — не сбегая от дня, а просто заканчивая его, чтобы встретить новый. С новыми силами, с новыми, чуть более крепкими корнями.⋆.ೃ࿔*: ･
Резкий, настойчивый звонок разорвал утреннюю тишину, выдернув Бомгю из тяжелого, беспокойного сна. Он вздрогнул, запутавшись в одеяле, сердце заколотилось где-то в горле, и он с трудом отличил реальность от остатков кошмара, в котором голос матери смешивался с шепотом листьев. Телефон вибрировал на тумбочке, освещая комнату назойливым голубым светом. На экране — веселая аватарка Кая. Бомгю с трудом выдавил из себя хриплое: — Алло? — Ну наконец-то! — в трубке буквально взорвался знакомый энергичный голос. — Я уже думал, ты впал в кому после своего драматического сообщения! «Тяжелый день» — это еще мягко сказано, судя по твоему тону. Ты в порядке? Бомгю медленно сел на кровать, проводя рукой по лицу. Голова была тяжелой, будто налитой свинцом. — Да, я просто... еще не проснулся. — Понятное дело, после таких подвигов, — без тени иронии сказал Кай. — Слушай, мое предложение не просто в силе, оно превратилось в срочный заказ. Через полчаса я буду у твоего дома. Напоминаю, ты сказал «тяжелый день», я не специалист по чайным церемониям, я специалист по вторжению в личное пространство с пакетом печенья. Так что жди! Пока! После звонка Кая, в котором тот пообещал явиться «с налета и с печеньем», Бомгю еще несколько минут сидел на кровати, пытаясь собраться с духом. Он глубоко вздохнул и вышел из комнаты. В гостиной было тихо, но он знал, что мать где-то рядом. Он нашёл её на кухне, где она с напряжённым видом мыла посуду. — Мам, — тихо начал он, останавливаясь в дверном проёме. Мисон обернулась, ее взгляд был холодным и оценивающим. — Что тебе? — Ко мне... ко мне скоро придет друг. Кай. Мы будем в моей комнате, — выдохнул Бомгю, следя за ее реакцией. Ее брови поползли вверх. «Друг» — это было новое слово в его лексиконе, и она это заметила. — Какой еще Кай? Тот яркий... — она поискала подходящее слово, — ...экземпляр? — Да, — кивнул Бомгю, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Он ненадолго. Мисон фыркнула, с силой поставив тарелку на сушилку. — Чтобы в доме не шумели. И чтобы после его ухода не пришлось все заново мыть, — это было не пожелание, а приказ. Она отвернулась, демонстративно закончив разговор. Бомгю не стал ничего отвечать. Он просто развернулся и ушел в свою комнату, чувствуя странное смешение страха и удовлетворения. Он сделал это. Он предупредил. Он обозначил свои границы. Пусть и таким робким, косвенным способом. Он прибрался в комнате приведя ее в более презентабельный вид, поправил покрывало на кровати, поставил на стол два стакана. Ожидание было мучительным. Каждая секунда растягивалась, и он то и дело подходил к окну, вглядываясь в улицу. И вот он увидел его — яркое желтое пятно, двигающееся быстрым, энергичным шагом. Кай нес в руках два пакета и оглядывал дом с видом опытного разведчика. Через минуту в дверь постучали. Бомгю открыл. Кай стоял на пороге, сияя. — Привет, затворник! Пропусти десант! Он ввалился в прихожую, снял кроссовки и, не дожидаясь приглашения, прошел прямиком в комнату Бомгю. — О, так вот какое твое логово сейчас! — он обвел комнату взглядом, задержавшись на книгах, на хавортии на подоконнике, на проволочной птице. — В принципе, того раза ничего не изменилось. Даже аутентично, мне нравится. Он расставил на столе свое приношение: бутылку газировки, пакет апельсинового сока, две шоколадки и пачку печенья «к кошачьим ушкам». — Не знал, что ты больше любишь, так что взял универсальный набор для поднятия настроения, — объявил он, разливая чай по стаканам. Они уселись на пол, прислонившись спиной к кровати. Кай без умолку болтал о всякой ерунде, и его голос, громкий и бесцеремонный, казалось, вытеснял из комнаты весь тяжелый воздух вчерашнего скандала. Он не спрашивал ни о чем напрямую, но его присутствие, его готовность просто быть здесь, в его пространстве, говорили громче любых расспросов. Бомгю слушал, отламывая кусочки печенья, и понемногу расслаблялся. Его комната, всегда бывшая лишь убежищем от мира, впервые становилась местом, куда можно было пригласить друга. И в этом был крошечный, но очень важный шаг. Шаг к тому, чтобы его жизнь не делилась на «здесь» и «там», а стала чем-то целым. — Эй, Земля вызывает Бомгю! — Кай щёлкнул пальцами перед его лицом, нарушая тягостное молчание. — Ты уже пятнадцать минут смотришь в одну точку. Если твоя хавортия умеет говорить, может, она нам расскажет, о чем ты думаешь? Бомгю вздрогнул и медленно перевел на него взгляд. — Извини. — Не за это, — отмахнулся Кай, протягивая ему стакан с чаем. — Просто расскажи, что случилось. У тебя вид человека, которого только что ограбили и заставили при этом улыбаться. Бомгю взял стакан, но не пил. Он сжал холодное стекло в ладонях, будто ища в нем опору. — С мамой поругались, — наконец выдохнул он. — Вчера. Кая было не провести простым «поругались». Он видел опустошённое лицо Бомгю, следы бессонной ночи под глазами. — Ясно. И из-за чего на этот раз ветра поднялись? Из-за учебы? Из-за того, что ты слишком много времени проводишь не дома? Бомгю покачал головой, глядя в стакан. — Из-за Ёнджуна. В комнате повисла пауза. Кай замер, его шутливая маска на мгновение сползла, открывая полную серьезность. — Из-за «принца-флориста»... — тихо уточнил он, намеренно используя прозвище из их разговора в сквере. Бомгю кивнул, и его пальцы сжались вокруг стакана так, что костяшки побелели. — Она сказала... что это несерьёзно. Бессмысленная трата времени и хобби для неудачников. Что он... — голос Бомгю дрогнул и сорвался на шепот, — ...педик. Он замолчал, переводя дух, борясь с подступающими к горлу слезами, которые уже выплакал вчера в тишине цветочной лавки. — А я... я просто выбежал. Прибежал к нему. Кай молча слушал, его обычно оживлённое лицо было сосредоточенным. Он не перебивал. — И он... — Бомгю снова поднял на Кая взгляд, и в его темных, полных боли глазах читалась полная растерянность. — Он просто был там. Ничего не спрашивал. Просто дал мне хурму и молчал. А потом сказал, что в его лавке я всегда могу просто быть. — Кай, — выдохнул Бомгю, снова опуская глаза. — Тот разговор в сквере... Ты тогда спросил, симпатичен ли он мне. Все же, ты был прав тогда. Это было не вопрос, а тихое, выстраданное признание, висящее в воздухе между ними. Он замолчал, исчерпав себя. Признание было выдохнуто наружу, оставив после себя пустоту и страх. Словно он вывернул собственные карманы и вытряхнул их содержимое к ногам друга, а теперь боялся посмотреть, что тот поднимет первым — поддержку или отвращение. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок, и ему вдруг стало до жути холодно, хотя в комнате было душно. Он сидел, не двигаясь, чувствуя, как по спине бегут мурашки, и слушал гулкую тишину, нарушаемую лишь шумом машин за окном. Эта тишина казалась ему страшнее любых слов — в ней было пространство для осуждения, для жалости, для всего, чего он так боялся. Он снова сжал стакан в ладонях, пытаясь найти в его прохладе точку опоры, якорь, который не даст ему провалиться в эту внезапно образовавшуюся внутри пустоту. Кай смотрел на него несколько секунд, а потом его лицо смягчилось. Он откашлялся, и его голос прозвучал непривычно тихо и серьезно. — Ну, знаешь, Бомгю. Не надо быть гением, чтобы понять это. Когда ты на него смотришь, кажется, будто он единственный во всей вселенной, кто умеет говорить на твоём языке. Или, может, ему и говорить не нужно. Это и так видно! Бомгю почувствовал, как по его лицу разливается жар. Он словно боялся этого момента, боялся осуждения, насмешки. Но вместо этого он увидел в глазах Кая только понимание. — И... и это нормально? — прошептал он, почти не веря, что задаёт этот вопрос вслух, без прикрытия в виде Субина и шума сквера. Кай фыркнул, но в его фырканье не было насмешки, а лишь легкая, снимающая напряжение нежность. — Что, симпатизировать парню, который вместо того, чтобы читать нотации, дает тебе хурму и принимает тебя таким, какой ты есть? — Он покачал головой. — Бомгю, если он делает тебя... ну, не таким разбитым, как сейчас, а немного более живым, то какая, в принципе, разница, флорист он или космонавт? Тишину разорвало не слово, а движение. Кай, не говоря ни слова, протянул ему пачку печенья. Простой, почти нелепый жест, который оказался спасательным кругом. — Съешь, — сказал Кай, и его голос снова обрёл привычную, чуть хрипловатую теплоту. — С сахаром внутри все всегда не так страшно. Проверено. Бомгю машинально взял печенье. Его пальцы дрожали. Он отломил кусочек, и сладкий вкус, знакомый с детства, медленно растекся по нёбу, заземляя его, возвращая в реальность комнаты, в реальность того, что Кай все еще здесь, и он не смотрит на него с отвращением. — Она... она не понимает, — снова заговорил Бомгю, уже тише, глядя на крошки на своих коленях. — Она видит только то, что снаружи. Профессию. Мое... молчание. Ей кажется, что он тянет меня в какую-то странную жизнь. — А он что? Тянет? — спросил Кай, отпивая чай. Бомгю задумался. Вспомнил тишину лавки, наполненную лишь шелестом листьев и собственным, наконец-то ровным дыханием. Вспомнил, как Ёнджун вручал ему цветочную композицию, не требуя разговоров. Вспомнил те два поцелуя, больше похожих на вопрос и на тихий, единственно верный ответ. — Нет, — ответил он на удивление твердо. — Он... просто показывает другую. Кай кивнул, будто получил ожидаемый и единственно верный ответ. — Ну, вот и славно. Значит, проблема не в тебе и не в нем, а в том, что твоя мама дышать пока не научилась. Вернее, дышать твоим воздухом. Эта простая, почти детская формулировка поразила Бомгю своей точностью. Да. Это было именно так. Его мать задыхалась от страха своих же неоправданных ожиданий, и этот страх выжигал воздух вокруг них обоих. — Что же мне делать? — прошептал он, уже не в отчаянии, а в поиске. Кай пожал плечами. — А кто я тебе, великий гуру? Не знаю я. Но, — он указал пальцем на Бомгю, а потом на себя, — знаю, что прятаться и делать вид, что ничего нет – не работает. Это проверено. Ты уже не прячешься, а рассказал мне и мир не рухнул! Бомгю медленно перевел дух. Да. Мир не рухнул. Комната стояла на месте, печенье было сладким, а его друг сидел напротив и смотрел на него не как на диковинку, а как на... Бомгю. Просто Чхве Бомгю. Он поднял взгляд на хавортию на подоконнике. Крепкий, живучий цветок, который не боится тени и не требует много света. Таким его выбрал Ёнджун. Таким он, возможно, и был. — Я, наверное, не смогу ее переубедить, — сказал Бомгю, и в его голосе прозвучала не капитуляция, а трезвое, взрослое принятие. — Не сейчас. — И не надо, — согласился Кай. — Главное — себя убедить. В том, что твое право дышать тем воздухом, который тебя не душит. Все остальное — приложится. Он быстро опустошил свою чашку и поставил стакан со стуком. — Ну что, затворник, ожил немного? А то печенье заканчивается, а у меня еще планы на вечер. И Бомгю, к собственному удивлению, почувствовал, как уголки его губ сами собой потянулись вверх. Слабый, почти невесомый, но настоящий намек на улыбку. Она не решала всех проблем. Завтра снова придется видеть осуждение в глазах матери, но прямо сейчас, в этой комнате, он сделал шаг. Не чтобы убежать, а чтобы укрепиться. И этого было достаточно.
