where silence blooms!

Тишина, опустившаяся на дом после того вечера в гараже, была особая. Она не была простым отсутствием звуков — громких ссор, хлопающих дверей, металлического звона раздражения в голосах. Нет, эта тишина была живой и плотной, словно кто-то наполнил комнаты тяжелым, звукопоглощающим ватным облаком. В ней можно было утонуть. Она давила на барабанные перепонки, заставляя сердце биться гулко и тревожно, будто в бронированной камере. Мисон не просто перестала кричать. Она, казалось, разучилась создавать вибрации вовсе. Ее шаги по дому стали беззвучными, скользящими, движения — плавными и замедленными. Она превратилась в призрака собственной жизни: обходила мебель, не касаясь ее, брала чашку, не производя звонка, смотрела в окно, не видя отражения. Ее молчание было не броней, а продолжением той самой стены, которую она годами выстраивала внутри себя. И теперь, когда Бомгю и Кихён перестали биться в нее, она осталась наедине с ее ледяной, оглушающей гладкостью. Для Бомгю это была новая, изощрённая пытка. Ранее он мог отвечать гневом на гнев, холодом на холод. Теперь же перед ним была зияющая пустота, в которую бессмысленно было бросать какие-либо слова. Его собственная, недавно обретённая внутренняя тишина — та, что была наполнена смыслом от встреч с Ёнджуном, — здесь, в этих стенах, сталкивалась с тишиной иного порядка. Материнской. Тишиной-могилой, тишиной-отречением. Именно в этой атмосфере начали происходить ночные странности. Первым был шорох. Не внятный звук, а именно шелестящий, крадущийся, будто по полу осторожно протащили мешок с сухими листьями. Бомгю, проваливавшийся в тревожный, поверхностный сон, вздрогнул и замер, уши напрягшись до боли. Было три часа ночи — тот час, когда дом становится чужим, а тени в углах обретают плотность. Шорох повторился — не у его двери, а чуть дальше, в темноте коридора, ведущего в гостиную. Это не было похоже на отца. Шаги Кихёна, даже самые осторожные, были мужскими, тяжёлыми. Это было иное — легкое, неуверенное, почти призрачное. Сердце Бомгю заколотилось, сдавливая горло комом ледяного адреналина. Он медленно, сантиметр за сантиметром, приоткрыл дверь. Длинный коридор тонул в синеватом мраке, подёрнутом лишь бледными прямоугольниками лунного света от дальних окон. Никого. Но на полированном паркете, прямо напротив его порога, лежала аккуратная, чуть пыльная стопка. Он щурился, пытаясь разглядеть в полутьме. Журналы. Старые, еще с прошлого десятилетия, глянцевые обложки поблекли. «Цветоводство». «Мой прекрасный сад». Те самые, что годами лежали мертвым грузом на верхней полке кладовки. Кто-то вытащил их, перелистал? Или просто вынес, как улику, и оставил здесь, на нейтральной полосе между их мирами? На следующую ночь история повторилась. На этот раз он нашел у двери в гостиную полиэтиленовый пакет, из которого выглядывали сморщенные, похожие на старую кожу луковицы тюльпанов. Прошлогодние. Купленные на распродаже после сезона с смутной надеждой «как-нибудь посадить» и благополучно забытые. Теперь они лежали здесь, на полу, как странные, немые дары от ночного духа. Это не было примирением. Это было сломом. Бомгю с ужасом и острой, режущей жалостью осознал, что наблюдает не за жестами, а за симптомами. Его мать, в своем абсолютном, безмолвном отчаянии, в четыре часа утра, когда защитные барьеры сознания тоньше всего, бродила по дому, словно лунатик. И ее бессознательное, вырвавшись на свободу, выдавало наружу обломки мыслей, которые днем были бы немыслимы. Оно материализовало их в виде предметов, связанных с землей, с ростом, с тем самым миром, который она так яростно отвергала в лице Ёнджуна. Она, сама того не ведая, искала ключ. Или просто занятие для рук, чтобы они не дрожали. Она метила территорию своей растерянности, оставляя эти жалкие, трогательные следы — высохшие луковицы как символы нереализованной возможности, старые журналы как инструкции к жизни, которую она никогда не осмелилась прожить. Кихён, конечно, все видел. Он ничего не сказал, но однажды утром, когда Мисон, как призрак, скользнула мимо стола, он, не отрывая глаз от окна, где копошились воробьи, произнес голосом, в котором не было ничего, кроме констатации факта: — На балконе земля в ящиках совсем окаменела. Словно бетон. Давно туда никто не выходил. — Он сделал паузу, дав словам осесть в тишине. — Может, стоит что-нибудь бросить туда? Какую-нибудь рудбекию или неприхотливую герань. Чтобы хоть намек на жизнь был. Чтобы не было так… голо. Он не смотрел, будто говорил с окном, с воробьями, с самим воздухом. Но предложение, тяжелое и простое, как тот самый камень земли с балкона, повисло в комнате, обращенное прямо к ней. Мисон не пошевелилась, не подняла взгляда. Но когда Бомгю поздно вечером проходил по коридору, он увидел, что стеклянная дверь на балкон, всегда запертая на маленькую, ржавеющую щеколду, теперь была приоткрыта. На сквозняке она едва заметно покачивалась. А внутри, на старом скрипучем стуле из бамбука, лежали те самые журналы и рядом с ними — тот самый пакет с луковицами, будто ожидая своего часа. Этот сюрреалистичный, немой диалог через предметы и приоткрытые двери стал новой тканью их реальности. Мисон не шла на контакт. Она выставляла напоказ свою потерянность, свою ночную, сомнамбулическую попытку что-то понять. Это был крик, застрявший так глубоко в глотке, что он мог проявиться лишь в виде забытых вещей, вынесенных на свет коридорной лампы. И это знание меняло всё для Бомгю. Видеть не тирана, а растерянного, сломленного человека, ночного бродягу в собственном доме, было невыносимо человечно. Ее монолитная фигура рассыпалась на глазах, обнажая хрупкий, искалеченный скелет страха и непонимания. Это лишало его опоры для гнева и наполняло новой, куда более сложной и утомительной ответственностью — ответственностью свидетеля. В пятницу, собираясь уходить к Ёнджуну, он долго стоял в прихожей. Его взгляд скользил по закрытой двери в гостиную, за которой, он знал, сидела та самая ночная бродяга в облике его матери. Затем переводился на полоску света из приоткрытой балконной двери, на ту самую зону молчаливого вопроса. И в этот момент он осознал странную вещь. Он уходил теперь не от этой тихой, сумасшедшей боли. Он уходил к источнику другой тишины — той, что могла исцелить, дать сил, наполнить смыслом. Его убежище у Ёнджуна больше не было побегом. Оно стало местом для набора духовных сил, для того, чтобы вдохнуть достаточно спокойствия и четкости, чтобы вернуться и смотреть на эту другую, ранящую тишину дома — не разбиваясь о нее, а принимая ее как часть пейзажа своей жизни. И в этом осознании, горьком и взрослом, заключался его следующий, самый трудный шаг. Шаг не к войне и не к миру, а к терпению, глубокому и безграничному, как та ночь, что рождала в их доме призраков с пакетами сухих луковиц.

⋆.ೃ࿔*: ･

Вечер пятницы наступил с той же неспешной, неотвратимой грацией, с какой распускается бутон. Бомгю готовился к уходу не с трепетом тайного беглеца, а с сосредоточенной тщательностью человека, собирающегося в важное, выстраданное путешествие. Он долго стоял под душем, ощущая, как струи горячей воды смывают с кожи невидимый налет домашнего напряжения, ту самую «тихую пыль», что оседала в поры за неделю молчаливых обедов и взглядов, утыкающихся в тарелки. Он выбирал одежду не для того, чтобы произвести впечатление, а для того, чтобы чувствовать себя собой — мягкая, поношенная хлопковая футболка, не сковывающие движения штаны. Каждый жест был ритуалом самоутверждения. Перед самым уходом он зашёл в свою комнату. В сумерках три растения на подоконнике выглядели как молчаливые стражи разных частей его души. Хавортия, плотная и уверенная в своей сдержанной силе. Бледный суккулент от матери — загадочный и хрупкий мост в никуда. И алая ребуция, дерзкий всполох цвета, принесённый из другого мира. В прихожей он столкнулся с отцом. Кихён что-то поправлял в электросчетчике, но его поза была слишком неестественной для этого занятия. Он обернулся, и в его глазах Бомгю прочел не тревогу и не одобрение, а что-то новое — ясное, спокойное признание. — Вечером может дождь собраться, — сказал Кихён, кивая на стоящие у двери зонты. Его голос был низким, бытовым. — Возьми на всякий случай., чтобы не промокнуть. Бомгю кивнул, беря черный складной зонт. Их взгляды встретились на секунду — и в этой секунде не было нужды в словах. Дверь в дом Ёнджуна открылась не в лавку, насыщенную запахом массы растений, а в тихий, личный мир. Воздух здесь был другим — теплее, глубже, с нотами старого дерева, бумаги и того особенного, едва уловимого запаха, который присущ только жилому пространству, обжитому одним человеком. Госпожа Чхве, как и обещала, отсутствовала, и эта тишина была полной, гостеприимной. Ёнджун встретил его не в рабочей одежде, а в простых темных брюках и светлой льняной рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц у горла. Он выглядел иначе — более расслабленным, более домашним. — Заходи, — сказал он, и улыбка, появившаяся на его губах, была небольшой, но теплой, как свет от настольной лампы в углу комнаты. — Как раз закончил кое-что. Он провел Бомгю не на кухню и не в гостиную, а прямо в свою комнату. Она была такой же, как Бомгю помнил: книги стопками, засушенные ветки в высокой вазе, акварельные эскизы на стенах. Но на прикроватном столике, рядом с лампой, стояла маленькая, изысканная композиция в низкой керамической плошке. Это была не просто горсть цветов. Это был миниатюрный ландшафт: несколько мелких, похожих на звездочки суккулентов серебристого оттенка были высажены так, что напоминали скалистую местность. Среди них лежало несколько гладких, темных речных камней. А в центре, будто пробиваясь сквозь камень, рос один-единственный, невероятно нежный цветок с перламутрово-белыми лепестками, похожими на крылья моли. — Это для тебя, — тихо сказал Ёнджун, наблюдая за его реакцией. — Мне сегодня попался этот ариокарпус… он цветет всего пару дней. И я подумал — он похож на тебя. Кажется хрупким, но чтобы зацвести, ему нужно прорасти сквозь камень и годы терпения. А эти камни… — он коснулся пальцем одного из темных, отполированных водой камней, — я собирал их прошлым летом у реки. Этот жест, эта крошечная вселенная в плошке, созданная с такой внимательностью, тронула Бомгю глубже, чем любые слова. Это был не просто подарок. Это был рассказ о нем самом, увиденный и переведенный на язык земли, камней и хрупкого, упрямого цветка. Он протянул руку, но не чтобы взять плошку, а чтобы осторожно, кончиком пальца, коснуться перламутрового лепестка. — Спасибо, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Он… невероятный. — Он твой, — просто сказал Ёнджун, и в его глазах светилось тихое удовлетворение. — Но сначала — у нас есть работа. Жасмин на балконе действительно умоляет о пересадке. А потом… — он сделал паузу, и уголки его глаз мягко сморщились, — потом мы сможем просто слушать, как пахнет ночь. Слова, казалось, повисли в воздухе, наполненном запахом земли и зелени. Эта фраза, такая простая и в то же время невыносимо интимная, обрушилась на Бомгю волной внезапного, острого смущения. Щеки его залило горячим румянцем, настолько явным, что он почувствовал, как они пылают даже в прохладном воздухе комнаты. Он потупил взгляд, уставившись на перламутровый лепесток подаренного цветка, но теперь видел его расплывчато. Внутри все перевернулось. Это была не тревога и не стыд, а какая-то детская, сладкая неловкость. Его сердце забилось часто и глупо, как у подростка, получившего первую любовную записку. Он боялся поднять глаза, боялся, что в них отразится вся эта глупая, переполняющая его нежность и растерянность, которую он не мог облечь в слова. Вместо этого он лишь глухо кивнул, сжимая пальцы, чтобы они не дрожали, и мысль о том, что через пару часов они будут вместе «слушать» эту ночь, заставила его кожу покрыться лёгкими мурашками предвкушения и робости. Работа на маленьком балконе, заставленном ящиками и горшками, была продолжением того же немого диалога. Они пересаживали жасмин, их пальцы встречались в прохладной, жирной земле, локти иногда касались друг друга в тесноте пространства. Но теперь, после подарка, каждое прикосновение, каждый обмен взглядом был наполнен новым, более глубоким смыслом. Бомгю чувствовал себя не просто помощником, а соучастником чего-то личного, важного. Он видел, как сосредоточенно Ёнджун расправляет каждый корешок, и это внимание к деталям, эта забота о жизни отзывались в нем теплой волной признательности. Позже, вымыв руки, они снова оказались в комнате. На столе уже стоял травяной чай. Композиция в каменной плошке занимала почетное место рядом. Аромат жасмина с балкона начал просачиваться в комнату, смешиваясь с запахом старой бумаги и дерева. Они сидели на краю кровати, плечом к плечу, пили чай и молчали. Но это молчание было иным, чем дома. Оно было общим. Наполненным совместно прожитым вечером, доверием подаренного цветка, усталостью в мышцах и предвкушением того, что будет дальше. Ёнджун взял его пустую чашку и поставил рядом со своей на столик. Затем, медленно, давая Бомгю время отстраниться, он обнял его за плечи и мягко привлек к себе. Это не был порыв. Это было завершающее движение всего вечера — естественное, как вдох после выдоха. Бомгю позволил голове опуститься ему на плечо, чувствуя под щекой плотную ткань рубашки и тепло тела сквозь нее. Он закрыл глаза. Запах жасмина, земли, чистого льна и чего-то неуловимого, просто Ёнджуна, обволакивал его. Здесь, в этой комнате, с этим человеком и крошечным цветком, пробившимся сквозь камень, он чувствовал себя не просто понятым, а увиденным. И в этом видении была такая безопасность и такой покой, перед которыми меркли все тревоги и все немые вопросы, оставленные на полу его собственного дома. Он не поцеловал. Вместо этого он опустил голову и просто прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. Это был жест не страсти, а глубокой, почти безмолвной близости. Дыхание их смешалось, стало общим, тёплым и влажным в узком пространстве между их лицами. И в этой точке соприкосновения, в этой полной тишине, что-то щёлкнуло, словно сорвалось с предохранителя, выпустив наружу ровный, жаркий ток, который так долго сдерживался. Ёнджун медленно отодвинулся, всего на сантиметр, чтобы их глаза снова встретились. В его взгляде не было вопроса — было тихое, непреложное решение, потемневшее и ставшее глубоким, как ночь за окном. Он прикоснулся губами к его губам сначала легко, почти неуверенно, как будто проверяя реальность этого момента, пробуя на вкус его испуг и доверие. Это был поцелуй-вдох, едва ощутимое прикосновение, от которого по коже Бомгю пробежали мурашки, а сердце пропустило удар, застыв где-то в горле. Но затем, почувствовав ответное, смутное движение губ Бомгю, его лёгкую, инстинктивную податливость, поцелуй изменился. Он стал настойчивее, увереннее. Ёнджун углубил его, рука мягко, но твердо легла на шею Бомгю, большой палец провел по пульсирующей артерии, а пальцы впустились в волосы у затылка, удерживая, но не сковывая. Это уже не было вопросом. Это было утверждением, медленным, властным, но не грубым. Его язык коснулся линии губ Бомгю, будто прося, но не требуя — и когда тот, сдавленно вздохнув, приоткрыл рот, поцелуй превратился во что-то иное. Во вкус, глубокий и сложный: чай, медленная ночь и что-то сугубо личное, принадлежащее только Ёнджуну. Ёнджун исследовал его рот не спеша, методично, как изучал корни растения, с той же сосредоточенной нежностью, и Бомгю терял остатки мыслей в этом густом потоке ощущений. Его собственные руки, сначала нерешительно лежавшие на подушке, потянулись к Ёнджуну, нащупали сквозь тонкую ткань рубашки лопатки, мышечный рельеф спины, и вцепились в нее, уже не желая отпускать. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, это далось с трудом. Губы их были влажными, разгорячёнными, дыхание — сбитым, прерывистым и общим. Лбы снова соприкоснулись. Ёнджун не отпускал его взгляда, и в его темных, расширившихся зрачках Бомгю видел свое отражение — потерянное, раскрасневшееся, с опущенными влажными ресницами. — Вот так, — прошептал Ёнджун, его голос был низким, хриплым и густым. Он снова прикоснулся к его губам, на этот раз коротко, почти кусая нижнюю губу, оставляя легкое, щекочущее жжение. Он снова привлек его к себе, уже не для поцелуя, а чтобы Бомгю мог спрятать разгорячённое лицо в изгибе его шеи. И Бомгю сделал это, прижимаясь губами к коже над ключицей, чувствуя под ними бешеный, животный ритм пульса и слыша, как учащённо бьется его собственное сердце где-то глубоко внутри, вторя этому стуку. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробегала по его спине. Рука Ёнджуна легла на его поясницу, ладонь была широкой и горячей, прижимающей его ближе, стирая последние остатки дистанции. Здесь, в этой комнате, ему не нужно было быть ничьим сыном. Он мог быть просто телом, откликающимся на другое тело, кожей, жаждущей прикосновений, и тихим, сдавленным стоном, застрявшим где-то в горле, — чистым, немым выражением того сладкого, всепоглощающего опустошения, что наступает, когда наконец позволяешь себе упасть в ту бездну, которую так долго боялся назвать по имени. Они оставались так некоторое время — в тесном переплетении дыхания, тепла и дрожи, которая медленно переходила из нервной в глубокую, животворную. Рука Ёнджуна на пояснице Бомгю двигалась едва заметно, большим пальцем описывая медленные круги над тканью, и каждый такой круг отзывался горячей волной где-то внизу живота. Бомгю сглотнул, чувствуя, как реальность сузилась до этого клочка пространства: лампа, отбрасывающая золотистый свет на спутанные простыни, тени их тел на стене, влажная теплота кожи под его губами. Ёнджун откинулся назад, всего на пол-подушки, чтобы видеть его лицо. Его собственное дыхание было глубже, медленнее, но в глазах горел тот же сосредоточенный, изучающий огонь, что и при работе с растениями. — Бомгю, — произнес он, и имя звучало как заклинание и вопрос одновременно. Его свободная рука поднялась, и он провел подушечкой большого пальца по влажной, чувствительной коже под нижней губой Бомгю, там, где только что было его прикосновение. — Ты здесь? Полностью? Бомгю кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его охватила странная смесь стыдливой робости и жгучего желания не отпускать этот момент, углубить его. В ответ он сам, почти не веря себе, приподнялся и поцеловал Ёнджуна снова — уже без той детской неуверенности, а с той самой, неосознанной до сих пор силой, о которой тот говорил. Он позволил своим пальцам пройтись по расстёгнутому вороту его рубашки, касаясь твердых ключиц, чувствуя под кожей биение сердца. Материя между ними вдруг показалась невыносимой преградой. Ёнджун принял его поцелуй с глухим, одобрительным звуком где-то в горле. Его руки нашли край футболки Бомгю, скользнули под нее ладонями. Прикосновение горячей кожи к коже заставило Бомгю вздрогнуть и на миг замернуть. Ладони Ёнджуна были шершавыми от земли и работы, но невероятно нежными в своем движении — они скользили по его рёбрам, позвоночнику, ощупывая каждый позвонок, как драгоценность. Это было не просто прикосновение. Это было картографирование, изучение новой, неизведанной территории, полной доверия. — Можно? — прошептал Ёнджун губами у самого его уха, его дыхание обжигало, а пальцы уже замерли на застёжке его брюк. Вопрос был формальностью, ритуалом согласия, но Бомгю ценил его больше, чем любой страстный порыв. — Да, — выдохнул он, и это было единственным честным словом во всей вселенной. Прохладный воздух комнаты, касающийся обнаженной кожи, и сразу же — согревающее тепло другого тела, прикрывающее собой. Вес Ёнджуна над ним, не давящий, а обволакивающий. Запахи — теперь уже без всяких примесей: чистый, солоноватый запах кожи, едва уловимый аромат мыла, и все тот же сладкий жасмин, плывущий с балкона, как свидетель. Ёнджун не спешил. Каждое его прикосновение, каждый поцелуй — на покатом плече, на нежной внутренней стороне запястья, на трепещущем веке — было немым вопросом и таким же безмолвным предложением. Он всматривался в глаза Бомгю, вычитывая в их глубине отклик, проблеск страха, тихое изумление и нарастающее желание. И когда Бомгю, наконец, осмелился на ответ, позволив ладони скользнуть по напряжённым мышцам его спины, ощутить под пальцами каждый рельеф, Ёнджун едва слышно вздохнул. Дрожащие пальцы Бомгю потянулись к пуговицам на мягкой домашней рубашке. Они путались, спотыкались, а щёки пылали от смущения, но отступать было уже некуда. Справившись с последней преградой, он ладонью коснулся обнажённой кожи — горячей, гладкой, живой под его прикосновением. Бомгю резко поднял взгляд, словно ища подтверждения или приказа. В ответ Ёнджун издал тихий, сдавленный стон — звук такой тихой и беззащитной утраты контроля, что в Бомгю волной накатила пьянящая смелость. Он впустил пальцы в тёмные волосы на затылке Ёнджуна и притянул его к себе, навстречу новому поцелую — глубокому, нетерпеливому, влажному. Он потерял счёт времени, потерялся в самом этом ощущении, и лишь ловкое движение у пояса вывело его из забытья. Шершавые подушечки пальцев Ёнджуна вновь медленно, почти дразняще, скользнули по чувствительной коже ниже пупка, зацепив резинку его штанов. Бомгю вздрогнул, и его взгляд утонул в затуманенных глазах напротив. — О чём думаешь, Бомгю-я? — выдохнул Ёнджун, касаясь его губ своими. — До какой границы ты готов дойти сегодня? Вместо слов Бомгю вцепился в его кисть и сам направил её, помогая избавиться от последней преграды. Он почувствовал, как по его лицу разливается жар, но останавливаться уже не мог. Жажда зайти дальше, утонуть в этом запретном, влажном тепле, поглотила его целиком, оставив лишь простое, животное желание. Воздух в комнате стал густым и сладким. Движение руки Ёнджуна было окончательным и неоспоримым — ткань, шелестнув, соскользнула, и прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, заставив Бомгю вздрогнуть. Но этот холод тут же растворился в жидком огне, что разлился по жилам от прикосновения Ёнджуна. Его длинные пальцы не просто коснулись его — они изучили. Медленное, преднамеренное скольжение вниз по напряжённому животу, пауза у самой границы, где пульс стучал дико, как пойманная птица. Ёнджун наблюдал за его лицом, за тем, как закатываются глаза, как влажные ресницы бросают тень на пылающие щеки, как губы, приоткрытые для прерывистого дыхания, не могут издать ни звука. — Бомгю-я, — прошептал Ёнджун, и его голос был низким, бархатным от желания. — Ничего не бойся. И он накрыл ладонью его член полностью, твердо и властно. Из Бомгю вырвался стон, выгнувшись, его бедра сами потянулись навстречу этому жгучему прикосновению. Это был не вопрос, а утверждение, заявление прав, от которого сожглись последние остатки стыда. Большой палец Ёнджуна провел по нежной, трепещущей головке, собрал выступившую влагу, и этот неприличный, влажный звук прозвучал громче любого стона. — Ёнджун... — имя сорвалось с губ Бомгю оборванным стоном, мольбой и признанием одновременно. В ответ Ёнджун наклонился и поймал его губы в поцелуе, глубоком и отвлекающем, пока его рука начинала движение — сначала медленное, исследующее, затем все более уверенное. Ритм, который он задавал, был неумолимым. Бомгю вцепился в его плечи, пальцы впиваясь в горячую кожу, потеряв всякое понятие о том, где заканчивается его тело и начинается тело Ёнджуна. Он тонул в ощущениях: шершавая ткань кровати под спиной, тяжелое, прерывистое дыхание на своей шее, запах кожи, пота, жасмина, и этот влажный, сжимающий жар, нарастающий в его низу с каждым движением. Ёнджун ускорился, его собственное дыхание стало срываться. Он прижимался всем телом к Бомгю, и тот чувствовал его возбуждение, твердое и требовательное, через тонкую ткань его штанов. Это осознание, эта взаимность, довела накал до предела. — Я... я не могу... — простонал Бомгю, отрываясь от его губ. — Можешь, — нежно прошептал Ёнджун прямо в его ухо, и губы коснулись мочки, посылая новый электрический разряд по всему телу. — Ну же, Бомгю-я. Последнее, точное движение большого пальца, и мир Бомгю взорвался белым, беззвучным светом. Он простонал, зарываясь лицом в шею Ёнджуна, его тело билось в судорогах наслаждения, выжатое до последней капли. Ёнджун не отпускал его, крепко держа, продолжая нежные, успокаивающие поглаживания, пока последние волны спазмов не отступили, оставив после себя дрожащее, безвольное и невероятно легкое тело. Тишину нарушало только их тяжелое дыхание. Ёнджун мягко отстранился, его рука, липкая и теплая, легла на живот Бомгю. Он смотрел на него — на полуприкрытые, блестящие глаза, на разгоряченное лицо, на беззащитно приоткрытые губы — и его собственный взгляд был полон темного, неутоленного голода и нежной, почти болезненной нежности. — Видишь? — тихо сказал он, стирая каплю пота с виска Бомгю. — Это было только начало.