...
18 октября 2025 г., 16:18
Любить – тяжело, любить – страшно, невыносимо. Особенно когда знаешь о существовании такой страшной болезни, как "ханахаки".
––––—————––—————————
Гул, шум, шаги. Время близилось к вечеру, но солнце продолжало нещадно светить в прохожих, не желая скрываться за горизонтом. Людям лишь оставалось прятаться в тени или носить с собой маленькие вентиляторы и кепки, не то солнце так припечëт голову, что придётся потом неделями отлëживаться: в лучшем случае – дома.
Тем не менее Гоголя, кажется, жара совсем не волновала, учитывая его внешний вид: на нём был явно не один слой одежды, поэтому проходившие мимо люди смотрели на него косо. Чего стоил его плащ, накинутый сверху. Многие вовсе обходили его стороной, будто одеваться таким образом было заразно. Либо же их отпугивала его внешность, с учётом шрама, что красовался на его глазу. Но Николая совсем не волновало сейчас ни то, какая жара на улице, ни то, как на него смотрели прохожие. Он одиноко сидел на скамейке в парке, нервно теребя пальцами свою шляпу. Внутри все сжималось, а тело иногда бросало в дрожь, покрываясь мурашками. Он ждал, и это ожидание его невероятно томило. Гоголь никогда не был из числа терпеливых людей, а это ещё и было самое пугающее и нервное ожидание в его жизни. Громкие голоса людей, шуршание листьев, звук машин – всë вокруг для него стало лишь фоновым шумом, не более. Пока всем было жарко, его тело покрывалось холодом. Он ждал. Ждал, панически оглядываясь вокруг.
Тут в его поле зрения попадает человек, которого он всë это время и ждал. Сердце начинает биться чересчур быстро, дыхание становится отрывистым. Он машинально встаёт со своего места, мелко подрагивая всем телом.
– Прошу прощения за задержку, надеюсь, ты не долго засиделся здесь, – извиняется Фёдор равнодушным тоном: будто просто для галочки, не показаться некультурным. – Почему звал?
Николай чувствует, как во рту сохнет. Он чуть открывает губы, но не может никак издать и звука. Ещё немного и он точно потеряет сознание. Набирает побольше воздуха в лёгкие и решает выпалить сразу:
– Я тебя люблю.
На мгновение между ними зависает тишина. Нет, везде все ещё доносился этот противный гул жизни Йокогамы, но конкретно для них шум вокруг внезапно стих, обрушив давящую тишину на них. Фёдор изучающе смотрел на Гоголя, будто оценивая возможность того, что это была всего-навсего очередная шутка от этого клоуна. Но это не было похоже на неё.
– Если ты шутишь, то лучше сознайся сразу, потому что шутка у тебя отвра...
– Я не шучу.
И снова молчание. Пытливое, долгое и невыносимое. Или оно таким кажется лишь для Коли, для которого ответ был очень важен. Мозг будто понимал, что взаимности ожидать точно не стоит, судя по скептическому взгляду Достоевского, но сердце продолжало верить, храня надежду глубоко в себе.
– Николай. Увы, моё сердце уже наглейшим образом украли и полностью заняли его собою, не оставляя ни малейшего места. И ты, полагаю, знаешь, о ком я говорю, – медленно говорит Фёдор, скучающе оглядываясь вокруг.
Гоголя раздражает его чрезмерное безразличие.
– Тебе даже совсем не жаль?!
Достоевский взглядывает на него, вопросительно приподняв бровь, а после кривит губы.
– Я не люблю жалость. Я никогда не жалею ни себя, ни других. И я не виноват в том, что ты, как дурачок, влюбился в меня. Мне что теперь из-за твоих чувств ещё начать вину и стыд испытывать?
Николай вдруг чувствует, как что-то колит в груди. Ноги подкашиваются, он падает на колени и начинает ощущать, как внутри груди его буквально разрывает на куски. Будто что-то пытается выбиться изнутри, вылезти наружу. Фёдор лишь разворачивается и уходит с полным безразличием на лице, не уделив должного внимания на страдания Коли.
Глаза начали слезится, а сам Гоголь чувствовал, как задыхается. Он хватается за горло и начинает громко кашлять: из его рта вываливаются ярко-красные лепестки цветов, запачканные в крови, которой, впрочем, видно особо не было. Она даже в некоторой степени гармонично сочеталась с ними.
– Ликорис..., – тихо говорит он, чуть ли не хрипя. На лице появляется вымученная улыбка. – Его любимый цветок.
Николай без сил падает на землю, содрогаясь всем телом. Слезы текут из его глаз, грудь разрывается от адской боли, а изо рта течет кровь вперемешку с лепестками прелестных цветов. Он чувствовал, как медленно и мучительно умирает, но тем не менее на губах застыла улыбка.
Он смирился. Видимо, таков его конец.
