ненависть.

Москва ненавидел Есугея. Ненавидел Девлет-Гирея. Ненавидел Краков. И не мог ненавидеть Париж – ненависть ушла, когда его войска вошли в город, а столица пала к ногам победителя. Древнее правило. Если ты взял город, изнасилуй его. Москва узнал его ещё от Есугея – ублюдок вообще многому научил: военному делу, управлению собственными князьями, даже – смешно – налогообложению. Научил не плакать от боли и срываться на тех, кто слабее. Е С У Х Э Й Чужое имя выжжено на внутренней стороне век. Москва не забыл. Москва не отомстил. Отыгрался на его дочери – дети всегда платят по грехам родителей – но Есугей так и не покорился. Москва помнит это утро как сейчас. Он был первым в бою и самым яростным. Не чувствуя ран, не считая врагов, он прорывался к золотому стягу, чтобы увидеть там только рабов – тех, с кем Есугей расслаблялся вечером после битв. Ублюдок не сбежал, это тоже было бы отомщением: заставить самого Есугея спасаться в страхе. Хуже. Просто растворился. Чтобы убить город, нужно спалить его дотла. Как убить того, у кого никогда не было столицы. Москва знает. Пройдя по шатру, он садится на обитое шкурами подобие трона и впервые за годы кричит. Глаза остаются сухими.

XIII век.

Есугей любит его слёзы и потому часто берет на спине: сжимает пальцами шею, вжимая в цветастый войлочный ковёр, другой рукой с силой разводит ноги и льёт масло: не для Москвы – чтобы самому было легче втиснуться в его плотно сжатое кольцо мышц. Михаил сопротивляется. Давно нужно научиться опускать взгляд вниз и расслаблять задницу, но гордость, гордость и ненависть, ненависть и гордость не позволяют ему сдаться. – Дерзкий, – Есугей шепчет ему на своём лающем протяжном языке, обжигая внутренности резкой болью, перехватывает занесенные для удара ладони, слизывает дорожки слёз. Москву передергивает. Он начинает биться сильнее, охваченный приступом паники, даже вырывает из хватки ладонь и пытается отползти, но Есугей сжимает его бедра и одним коротким рывком подтягивает ближе. Толчки ускоряются, вместе с ними нарастает боль. Хрупкое тело сотрясается в сдавленных рыданиях. Дыхание прерывистое. – Я. Научу. Тебя. Послушанию. Есугей чеканит каждое слово широким движением бёдер. Влажные шлепки скручивают внутренности в узел, но в животе не осталось ничего, кроме желчи. Москва ненавидит. Москва плачет. Спустя ещё несколько десятков раз – научится молча смотреть в потолок. Дыхание Есугея пахнет чем-то железным, будто он обсасывал навершие любимого кинжала – ещё одно воспоминание, которого не было. не было. не было, миша, тебе причудилось – или напился крови. Язык стирает слезы, мимолетно мажет по губам и опускается к шее. Москва подбирается – и всё равно не может сдержать крик, когда Есугей клеймит его сильным укусом заостренных клыков – он точит их кинжалом перед каждой битвой. Москва видел пару раз, но пропустил объяснение мимо ушей: то ли для устрашения, то ли по языческим поверьям. То ли просто потому, что может: устрашать и прокусывать до кости кожу. Москва почти благодарен за эту боль: если концентрироваться только на ней, толчки Есугея уходят на переферию. Москва закрывает глаза – и тут же поспешно распахивает их вновь. – Смотри на меня, – рычаще приказывает, ударяя по щеке второй раз, – не отводи взгляд, щенок. Москва смотрит. Смотрит, запоминая каждую черточку на ненавистном лице. Россыпь морщинок вокруг глаз – не добрых, нет, Есугей улыбался только когда удавалось захватить новое племя – прямой нос, подведенные черным углем узкие глаза. Карие глаза. Последние толчки кажутся протяжными, почти ленивыми – Есугей шепчет глухое раскатистое ругательство и наваливается, кончая глубоко внутри. Москва не двигается ещё несколько секунд, с мазохистским отвращением осознавая движение спермы внутри себя. Ломано поднимается, идёт к ведру с водой. – Вернись, – негромкий приказ останавливает его на половине пути. Есугей запахивает кафтан, – ты испачкал ковёр. Несколько красных пятен от крови, густые буро-белые подтеки семени. Такие же стекают по бедрам, и чтобы не запачкать ещё больше, приходится осторожно опуститься на колени и ещё аккуратнее наклониться. – Языком. Новый отрывистый приказ. Москва хочет вскинуться, ударить кинжалом, а лучше – сразу привязать за руки и ноги к степном кобылицам и хорошенько ударить тех плетью. Пусть разорвут ненавистное монгольское племя. К горлу вновь подкатывает желчь, и Москва сглатывает её вместе с первыми проголкло-солеными каплями. * Иногда, когда у Есугея хорошее настроение, он не отпускает Москву сразу: сжимает пальцами соски, ласкает бедра, перекрывает дыхание. Не касается члена. И никогда не целует. Целоваться Москва так и не научится – вернее, не научится получать от этого удовольствие как и не сможет разорвать цепочку "насилие = возбуждение". Кровь. Боль. Принуждение. Попытки вырваться. – Эти шрамы, – Есугей надавливает острие кинжала на лопатки, прочерчивая тонкую линию своего имени, – останутся с тобой навсегда. Москва не отвечает. И новый порез чувствуется глубже и сильнее предыдущего. Он дышит тяжело, через нос, короткими быстрыми выдохами, пока Есугей не переворачивает его на спину, заставляя посмотреть на себя. – Жаль, что ты разучился плакать, – улыбка Есугея кажется восковой. Он поднимается и начинает одеваться для охоты, – не думай, что покорность обманет меня. Я вижу твой огонь, щенок. смотри — думает Москва – однажды я посажу тебя на кол. * Есугей не обманул – оставленные им раны затянулось, прошли все следы от пожаров, разгладились рубцы от плети. И только имя – педантично вырезанные монгольские буквы на лопатках остались с Москвой до конца. Москва не асексуал. Он брал каждый город, который присоединял, и не отказывал себе в развлечениях со смертными. В этом не было любви, но, черт возьми, кому вообще нужно любить, когда можно наращивать влияние? Москва думал так весь пятнадцатый век, думал, когда покорял половцев, и когда брал Казань. Продолжал мстить за малейшие обиды, а если не мог отплатить, взращивал в себе и народе ненависть. Когда большевики взяли зимний, Москва сжал ладонь на шее ненавистной ему столицы – наконец-то щенок получит по заслугам – Саша не противился. Только смотрел: с непониманием и ужасом. С разочарованием. С любовью. – Поедешь с императором, – горячая волна возбуждения тает без следа, и Москва даже не ударяет. Грудь тяжело вздымается. – Мы решим, что с вами делать, позже.