Не та страна, не тот человек

Ночью в больнице было тихо. Фил Ричардс узнал, что российские больницы никогда по настоящему не спят: телефоны звонят даже в три часа ночи, медсестры снуют мимо с бумагами, а в воздухе витает металлический запах дезинфицирующих средств. И все же бывали такие часы, когда все успокаивалось. Хаос стих до шепота, мир стал казаться меньше и Фил смог дышать. Он прислонился к столу медсестры, сонно перелистывая карты пациентов. Откуда-то из-за закрытой двери доносился голос доктора Быкова резкий, торопливый, явно раздраженный. У Андрея Евгеньевича была такая манера говорить, которая могла заставить вздрогнуть даже тишину и все же, когда он не кричал, когда его сарказм ослабевал, в его голосе было что-то такое, от чего сердце Фила замирало. Он не хотел думать об этом. Быков был его начальником. Его наставником. Человеком вдвое старше его, циничным, блестящим и вечно раздраженным всем на свете. Человеком, который пил слишком много кофе, чей халат всегда был наполовину застегнут и который десятилетиями скрывал разочарование под маской сарказма. Человек, который, когда хотел, мог одной фразой развеять всякую чушь и заставить всех остальных чувствовать себя дураками. Фил сказал себе, что то, что он чувствует всего лишь восхищение. Уважение. Что-то вроде благоговения, которое иностранец мог бы испытывать перед преподавателем, воплотившим в себе все, что было присуще русской медицине Но теперь это было не так. Поначалу это было легко. Он был «американским интерном», над которым подшучивали. Его дразнили за акцент, за наивный оптимизм. Его воспитывали два отца в Бостоне, но здесь он научился держать это в секрете. В нем была та непринужденная западная открытость, которую Быков презирал. «Это Россия. Мы здесь не проявляем оптимизма» сказал однажды Быков, качая головой.  Тогда Фил рассмеялся. Но позже, когда Быков замолчал с усталыми глазами и плотно сжатыми губами, ему захотелось спросить почему. Почему ты остаешься в месте, которое причиняет тебе такую боль? Зачем тебе кричать каждый день, если ты уже перестала верить в перемены? Он никогда не спрашивал. Вместо этого он задерживался допоздна. Помогал с бумагами пациентов, к которым никто не хотел прикасаться. Персонал начал шутить, что американец хотел умереть, потому что каждый вечер оставался последним рядом с Быковым. Фил не стал их поправлять. Иногда Быков разговаривал с ним. Не по-доброму, но и не жестоко. Он проверял его, расспрашивал о непонятных медицинских случаях, заставлял отстаивать каждый диагноз. И когда Фил, запинаясь, все же умудрялся ответить, в глазах Быкова вспыхивало что-то похожее на одобрение. Этот взгляд мог не давать ему спать целыми днями. Но всегда была она. Анастасия Кисегач.. главврач больницы. Красива своей резкой, безупречной манерой держаться, которая заставляла всех инстинктивно выпрямляться, когда она проходила мимо. У нее были идеально уложенные волосы, четкий тон, абсолютный авторитет. Единственный человек в больнице, который мог попытаться заставить Быкова замолчать одним движением брови. У них была история — все это знали. Фил заметил, как Быков смотрел на нее. Так он не смотрел ни на кого другого. Ни на интернов, ни на медсестер, ни на своих пациентов. За раздражением скрывалась нежность. А еще обида и страстное желание. Смесь настолько глубокая, что могла возникнуть только из-за любви, которая длилась слишком долго. Филу хотелось возненавидеть ее. Но он не мог. Кисегач была умна, компетентна и справедлива. Однажды она вступилась за него, когда другой врач отпустил шутку об иностранцах и «американском высокомерии». И все же, каждый раз, когда она входила в ординаторскую, Фил чувствовал, как внутри у него все сжимается в узел. Он знал, что такое ревность, но сейчас все было по-другому. Это было тише, тяжелее, как синяк под кожей. Он пытался урезонить себя, что Быков был не таким. Россия была не такой. Фил даже не должен был думать о чем-то подобном здесь. Новости, законы, то, как люди перешептываются о «таких». Он не был глупцом. Он знал, что лучше промолчать… Это случилось после очередной продолжительной смены. В палате царил хаос, череда неотложных дел, остановка сердца, ссора между двумя медсестрами, закончившаяся слезами. Все были измотаны. Быков отдавал приказы двенадцать часов подряд, каким-то образом удерживая все вместе одной лишь силой воли. Когда все наконец закончилось, Фил нашел его в ординаторской, сидящим в темноте и только свет настольной лампы падал на его лицо. Он был… человеком, в кои-то веки. Плечи опущены, в руке чашка холодного кофе. - Все еще здесь? - Пробормотал Быков, заметив Фила, стоящего в дверях. - Кто-то же должен закончить дневники, Андрей Евгеньевич, - тихо, с акцентом сказал Фил. - Ты, как всегда, героичен, Филька - Быков фыркнул.  - Вы хорошо поработали сегодня, - тихо сказал он, шагнув в ординаторскую  - Не льсти мне. - Я вам не льщу… - Вы, американцы, - сказал он, понизив голос. Быков поднял глаза и по настоящему посмотрел на него. - Вам всегда хочется сказать то, что думаете  - Может быть, это потому что там, откуда я родом, не считается преступлением что-то чувствовать - Фил заколебался. Его сердце билось слишком сильно.  На секунду слова просто повисли в воздухе. - О чем ты говоришь? - Взгляд Быкова стал жестким, но в нем было и замешательство. - Ни о чем. Забудьте об этом, Андрей Евгеньевич - Фил сделал шаг вперед, затем остановился. Быков хотел что-то сказать, но Ричардс его перебил  - Забудьте об этом, - повторил Фил и ушел, не успев увидеть выражение лица Быкова. В ту ночь он не мог уснуть. Он думал о руках Быкова, о том, как он сжимал ручку, как закатывал глаза, когда кто-то вел себя глупо. Он думал о тех случаях, когда он почти улыбался. Он думал о том, как Кисегач называла его Андрюша, и о том, что никто другой не осмеливался называть его только по имени(ну кроме Купитмана, само собой). Он был влюблен в человека, который никогда не смог бы полюбить его в ответ. В месте, где любовь к нему могла уничтожить их обоих. Следующие недели были настоящей пыткой. Быков избегал его, а может Филу это только казалось. Их общение стало резким, профессиональным, более холодным. Другие интерны ничего не замечали или делали вид, что не замечают. Глеб дразнил его за то, что он слишком много работает, Варя советовала ему больше спать. Лишь однажды Кисегач бросила на него странный взгляд, но ничего не сказала. И вот однажды вечером, когда они оба выходили из больницы, Быков остановил его у двери. Зимний ветер задувал снежинки в коридор. - Филька, - сказал он. Фил обернулся. - Ты не такой, как другие - сказал он наконец. Выражение лица Быкова было непроницаемым. - Ты слишком сильно переживаешь. Это тебя погубит.  - Возможно, - сказал Фил, слабо улыбнувшись. - Но я бы предпочел переживать, чем совсем перестать чувствовать.. - Тебе следует быть осторожнее, - Быков отвернулся, стиснув зубы. - Эта страна таких как ты съедает живьем Фил не понял, было ли это предупреждением или извинением. Он ушел первым, выйдя на холод. Его дыхание вырывалось облачками, город вокруг был безмолвен. За своей спиной, сквозь стеклянные двери, он все ещё чувствовал взгляд неподвижно стоящего Быкова. Может быть, так оно и было.. взгляд, несколько невысказанных слов, связь, которая никогда не перейдет грань между ними. Но иногда, поздно вечером, когда Фил задерживался на дежурство, на столе его ждала чашка свежего кофе. Ни записки, ни объяснений. Только кофе, который был еще теплый. И каждый раз он точно знал, кто его там оставил.