𝔖𝔢𝔦 𝔦𝔫 𝔯𝔦𝔱𝔞𝔯𝔡𝔬

***

В клубе «Laguna» бушевала ночь: ослепительные вспышки стробоскопов, оглушающий пульс бита, пьяные выкрики и истерический смех сплетались в единый какофонический рев. В VIP-зоне второго этажа золотая молодежь Сеула, словно мотыльки на пламя, бездумно сжигала родительские капиталы, не бросая и тени сомнения на завтрашний день. Ким Даниель, омега из семьи неприлично влиятельных бизнесменов, утопала в полумраке лаунж-зоны, с апатией наблюдая за переливами жидкости в бокале. Ей едва исполнилось двадцать, и друзья, как водится, закатили в честь этого события грандиозную вечеринку. Но теперь, когда алкоголь раскрасил мир в причудливые цвета, окружающий шум воспринимался ею как далекое, лишенное всякой значимости эхо. — Там… там внизу что-то творится! — Ли Чан, словно вихрь, ворвался в комнату, расширенные от ужаса глаза лихорадочно искали поддержки. Не успел он договорить, как воздух пронзили сухие, отрывистые хлопки выстрелов. Паника. Взметнувшаяся волна страха смела всё на своем пути: люди, обезумев, метались, кричали, сбивая друг друга с ног в отчаянном стремлении вырваться на свободу. Друзья Даниель – Вону, Еджи, даже Чан и другие – моментально растворились в обезумевшей толпе, инстинктивно спасая собственные жизни. А она? Она по-прежнему оставалась на диване, равнодушно наблюдая, как хаос, словно ненасытный зверь, пожирает клуб. "Опять какая-то ерунда…" – лениво подумала она, делая последний глоток коктейля. Вскоре второй этаж заполонили вооруженные люди в черном, чьи лица скрывали непроницаемые маски. Члены клана «Золотого дракона» пришли за долгами владельца клуба, но ситуация, как это часто бывает, вышла из-под контроля, превратив ночной клуб в подобие поля боя. Помощник главы клана методично прочесывал VIP-зону второго этажа, когда в одной из затемненных комнат заметил одинокую омегу. Его изумлению не было предела: девушка, казалось, не обращала на происходящее ни малейшего внимания. Не теряя времени, он связался по рации с боссом, докладывая о странной находке. — Юнги, здесь девушка, и… Мин Юнги, глава клана, подобно темному божеству, прошелся сквозь разверзшийся хаос, его ледяной взгляд сканировал поле боя. Альфа-аромат – густой дым, запах стали и выдержанного виски – волной отталкивал людей, заставляя инстинктивно расступаться перед ним. И вдруг он увидел её. Омега. Совсем одна. Невозмутимая в эпицентре всего этого хаоса. Откинувшись на спинку дивана, она держала в руке пустой бокал, словно светская дама на скучном приеме. Даже когда дуло пистолета коснулось ее виска, она лишь приподняла тонкую бровь, будто раздраженная жужжанием назойливой мухи. — Ты вообще понимаешь, что, черт возьми, здесь происходит? — прорычал Юнги, приближаясь к ней. — Стрельба, крики, паника… Обычный четверг, — безмятежно ответила она, и в ее ровном голосе проскользнула насмешливая искра. В уголке ее губ мелькнула едва заметная тень улыбки. "Бесстрашие или непроходимая глупость?" - пронеслось в голове у Мина. Его люди уже сворачивались, "долг" был выбит иными средствами. Но Юнги внезапно наклонился к омеге, намереваясь прочитать ее по запаху – ваниль, розовый перец и… что-то еще, ускользающее, манящее. — Как тебя зовут? — А тебе какое дело? — дерзко вскинула она голову, и ее глаза встретились с его. В них плескался вызов. Юнги замер, пораженный. Омеги обычно дрожали и съеживались перед альфами его уровня. А эта… нет. — Мне просто интересно, – сухо ответил он. — Ладно, – вздохнула она с наигранным равнодушием, словно делая ему огромное одолжение. — Ким Даниель. — Мин Юнги. — Очень приятно, – ухмыльнулась она. – Теперь можешь уходить, раз закончил свой маленький погром. Юнги расхохотался, и этот звук эхом прокатился по затихшему помещению. Подобного с ним ещё не случалось. — Может, как-нибудь выпьем кофе? — предложение сорвалось с губ неожиданно даже для него самого. — С мафиози? Нет уж, спасибо, — она картинно покачала головой, но в глубине взгляда промелькнула искра любопытства. — Я настаиваю, — в его голосе прозвучала неприкрытая угроза, обернутая в бархат учтивости. Даниель сдержала вздох, а затем, будто пересилив себя, поднялась. — Посмотрим. И прежде чем он успел что-либо ответить, она развернулась, оставив его в эпицентре угасающего хаоса клуба. Юнги смотрел ей вслед, и впервые за долгое время в нем разгорелся азарт. Интересно. До чертиков интересно. Клуб «Laguna» опустел в мгновение ока. Полицейские сирены уже выли за дверями, но люди Юнги растворились в ночи так же стремительно, как и появились. Лишь осколки разбитого стекла, перевернутые столы, тела охранников, что патались остановить нападавших и едкий запах пороха, смешанный с дорогим, но теперь искаженным ужасом, парфюмом, напоминали о недавней буре. Вырвавшись на улицу, Даниель ощутила ледяное прикосновение ветра, словно глоток отрезвления. Она порылась в кармане, выуживая телефон. Ни единого сообщения от "друзей". Чан, Вону, Еджи… Все испарились, оставив ее на растерзание судьбе. — Прелестно, — прошептала она, засовывая телефон обратно в карман кожаной куртки. — Неужели тебя никто не встречает? — низкий голос заставил ее резко обернуться. Юнги стоял в каких-то двух шагах, небрежно закуривая сигарету. Полы его пальто трепетали на ветру, а взгляд оставался таким же непроницаемым и холодным, как лед. — Я не ребенок, чтобы меня встречали, — фыркнула Даниель, стараясь скрыть под маской бравады дрожь от холода. — Но ты омега. И только что в клубе была перестрелка, — он выпустил облачко дыма, внимательно наблюдая за ее реакцией. — О, так ты еще и сексист? — она скрестила руки на груди, вызывающе вскинув подбородок. — Просто восхитительно. Юнги тихо рассмеялся, и этот звук, насмешливый и опасный, заставил ее кожу покрыться мурашками. — Ты либо невероятно храбрая, либо до смешного глупая. — Или мне просто плевать, — отрезала она, в ее голосе звенел металл. Он с силой бросил сигарету на асфальт, словно намеревался растоптать вместе с ней и крошечный уголек ее безразличия, и сделал шаг ближе. Его альфа-аромат, густой и властный, как полуночный ветер, обволок ее, пытаясь сломить, заставить дрогнуть, но Даниель осталась невозмутима, словно изваяние из льда. — Мне нравятся люди, которым плевать, — прошептал он, и вкрадчивый шепот обжег ее, как пламя. — Особенно когда они еще и прекрасны. — Фу, банальщина, — она закатила глаза, словно пресытившись подобными комплиментами до тошноты. Юнги снова рассмеялся, коротко и беззлобно. — Ладно, Ким Даниель. Увидимся. Он резко развернулся и ушел, словно растворяясь в сгущающейся ночи, оставив после себя лишь привкус опасности и терпкий аромат табака. Даниель проводила его долгим взглядом, полным сложной смеси презрения и любопытства, затем с нарочитой небрежностью плюхнулась в салон только что подъехавшего такси. — Чёртов мафиози, — промелькнуло в ее мыслях, но в уголке губ уже танцевала едва заметная, предательская улыбка.

***

На следующий день Даниель проснулась с ощущением, будто в голове у нее поселились лесорубы, методично дробящие каждый нейрон. Голова раскалывалась на части, а телефон в истерике разрывался от сообщений. Чан: «Ты жива?!» Вону: «Где ты? Мы с ног сбились, пока искали тебя!» Еджи: «О боже, Даниель, прости, я так испугалась…» С трудом разомкнув веки, она отправила всем одно сухое слово: «Жива». Дверь в спальню распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. На пороге стоял ее старший брат — Тэхен. Его лицо было непроницаемым, а голос — ледяным, как арктический ветер. — Ты вчера была в „Laguna“? — Может, сначала постучишь? — проворчала она, пытаясь спрятаться под спасительным одеялом. — Там был Мин Юнги, — проигнорировал он ее колкость. — Ты с ним… говорила? Даниель недовольно нахмурилась, ощущая, как по спине пробегает неприятный холодок. — А тебе откуда это известно? Тэхен стиснул зубы, в его глазах вспыхнула нескрываемая ярость. — Отец в бешенстве. Ты хоть понимаешь, кто этот человек? — Глава клана „Золотой дракон“? Да, он сам любезно представился, — с нарочитой небрежностью пожала плечами Даниель. — И ты просто… поговорила с ним? — Тэхен вперил в неё взгляд, будто она только что спрыгнула с луны. — Ну да. Предложил кофе, я отказалась. Брат застыл, словно поражённый молнией. — Он… что? Даниель устало зевнула, прикрыв рот ладонью. — Тэхен, голова раскалывается. Разборки потом, ладно? Тэхен, словно смерч, развернулся и вылетел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. "Что все так всполошились?" — подумала Даниель, потягиваясь за телефоном. В тот же миг экран ожил, высветив новое сообщение с незнакомого номера: «Кофе в силе?! 20:00. "Black Lotus". Буду ждать». — Какого черта?! — выдохнула она, уставившись на текст. Впрочем, отказываться было бы до неприличия скучно.

***

«Black Lotus» — элитный клуб, куда посторонним вход заказан. Однако, стоило Даниель назвать своё имя, как охрана безмолвно расступилась, пропуская её внутрь. Интерьер тонул в полумраке, где доминировали чёрный мрамор, полированное красное дерево и приглушённый свет. Здесь не было ни назойливых тусовщиков, ни оглушительной музыки — лишь влиятельные персоны, ведущие неспешные переговоры за бокалами янтарного виски. Юнги ожидал её у бара. — Ты пришла, — констатировал он, едва заметно улыбнувшись. — А ты сомневался? — она грациозно опустилась на соседний стул. — Признаться, немного. Бармен, словно прочитав его мысли, бесшумно поставил перед ней бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. — Я сегодня не пью, после вчерашнего, — поморщилась Даниель. — Это безалкогольное, — заверил Юнги. — Гранат, лимон, имбирь. Отлично снимает похмельный синдром. Она скептически вскинула бровь, но всё же сделала глоток. На удивление, оказалось невероятно вкусно. — Так зачем я здесь? — спросила она, отбросив церемонии. — Меня всегда привлекали люди, которые не испытывают передo мной слепого страха, — Юнги расслабленно откинулся на спинку стула. — Ты уже говорил. — Но ты не просто не боишься. Ты… другая, — с кривой усмешкой протянул Юнги. — О, какой галантный комплимент. — Я не силён в комплиментах. — Зато мастерски раскладываешь пасьянс из дырок в стенах общественных мест. — Ухмылка тронула губы Юнги. — Ты никогда не замолчишь, да? — Беззлобно спросил альфа. — Нет. — Даниель подалась вперёд, почти касаясь его лица. — Хочешь, чтобы я рассказал, что на самом деле произошло в “Laguna”?! — А ты расскажешь? — Нет, — одними губами прошептал он, вперившись в её глаза. — Но если захочешь узнать, приходи ещё. — Интриган, — закатила она глаза, отстраняясь. Следующее утро встретило Даниель ясным осознанием двух вещей: она вновь столкнулась с Мин Юнги и… её необъяснимо забавляла эта встреча. Телефон разрывался от звонка, но она не могла проигнорировать звонившего. — Ты сошла с ума? — голос отца, Ким Намджуна, был холоднее зимнего ветра. — Доброе утро, отец, — промурлыкала она в ответ, разглядывая потолок. — Ты хоть знаешь, кто такой Мин Юнги? — Да, и что? — Он не тот человек, с которым можно играть, — прошипел Намджун. — Ты даже представить себе не можешь, на что он способен. — Он всего лишь предложил мне кофе, — зевнула Даниель. — Не драматизируй. На другом конце провода повисла давящая тишина. — Ты больше не выйдешь из дома без охраны, — отрезал, наконец, отец и бросил трубку. Даниель швырнула телефон на кровать. «Вот и всё, я под домашним арестом». Но если Мин Юнги действительно захочет её увидеть… он найдёт способ.

***

Три долгих дня Даниель томилась в золотой клетке особняка. Тень охраны преследовала её даже в саду, словно невидимая, но ощутимая цепь. "Как пленённая принцесса в башне," – мысленно огрызнулась она, с досадой закусив нижнюю губу. Но на четвёртый день, словно долгожданная гроза, разразилось нечто. Она лениво перелистывала страницы глянцевого журнала у бассейна, когда за спиной, как дерзкий шёпот ветра, прозвучал голос: – Хочешь, я вывезу тебя в город? Даниель резко обернулась, словно её коснулось электричество. Чонгук, ее младший брат, стоял, покачивая ключами от мотоцикла, а на губах играла улыбка. Чонгуку 17 лет и он омега, редко выбирается из особняка, потому что его здоровье немного слабовато, поэтому и обучается на дому, но родители не запрещают ему выезжать в город, чтобы развеяться немного. – Ты серьёзно? – вопросила она, скептически вскинув бровь. – Папа и Тэхен на встрече, – Чонгук подмигнул, словно заговорщик. – Охрана очухаться не успеет. Даниель не колебалась ни секунды. Словно птица, выпущенная из клетки, она расправила крылья. Через пять минут они уже неслись по улицам Сеула, оставляя за спиной сверкающую, но душную роскошь особняка. Ветер свистел в ушах, словно музыка свободы. – Куда мы? – закричала она Чонгуку на ухо, перекрывая рёв мотора. – Туда, где я как- то раз побывал и думаю, родители не додумаются искать тебя там. "Туда" оказалось подпольным боксёрским клубом, спрятанным в сердце индустриального района, словно тёмный секрет города. Заплесневелые стены, пропитанные запахом пота, крови и адреналина, оглушительный рёв разгорячённой толпы – это был мир жестокости и азарта. Даниель ухмыльнулась, чувствуя, как в венах закипает адреналин. "Неплохо," – подумала она, предвкушая опасность. Но едва они переступили порог, её взгляд случайно упал на VIP-ложу, словно магнитом притянутый. Мин Юнги. Он вальяжно развалился в кресле, словно король на троне, в одной руке дымилась сигара, а взгляд был прикован к разворачивающемуся на ринге бою. Рядом с ним, как верные телохранители, возвышались его приближённые: Чон Хосок, его правая рука, и Пак Чимин, холодный и расчётливый стратег клана. Юнги заметил её первым. Уголки его губ медленно поползли вверх, образуя ленивую, хищную улыбку. "Попалась," – словно прочла Даниель в его глазах. Чонгук судорожно схватил её за руку, словно желая уберечь от неминуемой бури. – О shit…Дани, может лучше уйти?! Но Даниель уже вырвалась из его хватки, словно дикая кошка, и устремилась к ложе. – Ты вездесущий, да? – выкрикнула она, перекрывая оглушительный рёв толпы, в её голосе звучал вызов. Юнги медленно затянулся сигарой, выпуская кольцо дыма в воздух. – А ты – непредсказуемая. Она грациозно прыгнула на барьер, отделяющий зрителей от ринга, словно акробатка, и, свесив ноги, устроилась на краю, демонстрируя полное пренебрежение к опасности. – Меня три дня держали взаперти из-за тебя, – заявила она, словно это была его вина. Юнги расхохотался, и этот звук был полон опасности и неприкрытого веселья. – Значит, у твоего отца всё же есть мозги. – Он просто параноик. — «Нет, он прав», — Юнги подался вперед, его голос сочился опасностью, словно яд из клыков. — «Я действительно опасен». Даниель закатила глаза, презрительно скривив губы. — «О, какой ты грозный». Ее слова потонули в утробном рыке толпы. На залитом кровью полу корчился один из бойцов, агония исказила его лицо. Юнги не сводил с нее взгляда, в его глазах плескалось темное веселье. — «Ты вообще понимаешь, где находишься?» — «В какой-то пропитанной потом и отчаянием дыре, где мужчины калечат друг друга ради потехи толстосумов?» — она пожала плечами, в ее голосе сквозило равнодушие. — «Типичное развлечение в твоем вкусе». Хосок с трудом сдержал смешок. Чимин спрятал улыбку за ладонью. Юнги расхохотался, его смех был коротким и зловещим. — «Ты невыносима». — «Стараюсь». Чонгук, побледневший до прозрачности, мертвой хваткой вцепился в ее руку. — «Даниель, нам нужно уходить». Юнги, словно хищник, наконец перевел взгляд на него. — «Ах, вот и твой рыцарь в сияющих доспехах?» — «Мой брат», — твердо ответила Даниель. — «Младший», — добавил Чонгук, пытаясь придать своему голосу уверенность, которая ему не принадлежала. Юнги окинул его оценивающим взглядом, словно взвешивая добычу, затем едва заметно кивнул Хосоку. — «Проводи их домой. Без лишнего шума». — «Что? Нет!» — вскипела Даниель, протест рвался из ее груди. — «Ты хочешь, чтобы твоего брата нашли в темном переулке, как только твой отец узнает, в какую передрягу ты его втянула?» — отрезал Юнги, его голос был холоден, как лезвие. Даниель осеклась, слова застряли у нее в горле. Чонгук был чужаком в этом жестоком мире. Он не умел драться, не знал законов улиц. Он был беззащитен. — «Ладно», — пробормотала она, сдаваясь. Юнги удовлетворенно кивнул, его взгляд был острым, как бритва. — «До следующей встречи, Ким Даниель». Она хотела ответить колкостью, но Хосок уже подтолкнул их к выходу, уводя подальше от запаха крови и опасности. «Черт», — пронеслось в ее голове. Он снова одержал верх.

***

Отец, как и следовало ожидать, обрушил на них грозу. Тэхен кричал так, что, казалось, дрожали стены. Чонгуку же достался более ощутимый удар – отцовский указ лишил его бунтарского ветра в волосах, мотоцикл был под запретом. Но буря отгремела и унесла с собой лишь верхушку айсберга. Самое интересное развернулось позже, в тишине ее комнаты, куда неслышно проскользнул Сокджин. — Ты танцуешь с огнем, Даниель, – прошептал он, словно боялся, что его услышат стены. — Я ничего не делаю, – парировала она, стараясь сохранить невозмутимый вид. — Мин Юнги – не просто мафиози. Он… – Сокджин запнулся, словно слова застревали у него в горле, он мучительно пытался подобрать верную формулировку. – Он вовсе не тот, за кого себя выдает. Даниель нахмурилась, играя в непонимание. — Что ты имеешь в виду? Но папа лишь устало покачал головой, не желая объяснять. — Просто будь осторожна, Даниель. И, оставив ее в плену загадок и недомолвок, он ушел, растворившись в вечернем полумраке. Едва он скрылся за дверью, на столе завибрировал телефон, разрывая тишину назойливым трезвоном. Незнакомый номер высветился на экране. Сообщение: «Завтра. 18:00. Музей современного искусства. Приходи одна». На губах Даниель расцвела хищная улыбка. **** Музей современного искусства зиял безлюдной утробой. Высокие потолки давили своей недосягаемостью, белые стены резали глаз холодной стерильностью, а софиты источали призрачный, неживой свет. Казалось, само время здесь застыло в безучастном ожидании. Даниель скользила по залу, и каждый её шаг отзывался гулким эхом, нарушая гнетущую тишину. Юнги не было видно, но его присутствие ощущалось почти физически. Плотный альфа-аромат, терпкий коктейль дыма, металла и виски, пропитал воздух, смешиваясь с резким запахом лака и застывшей краски. — Опаздываешь, — голос Юнги прозвучал неожиданно, словно вырвавшись из самой тишины. Он стоял перед колоссальным полотном, испещренным хаотичными мазками, заложив руки в карманы брюк. Взгляд его, казалось, блуждал по абстрактной мешанине цветов, не задерживаясь ни на чем конкретно. — Я пришла вовремя, — парировала Даниель. — Это ты начал нашу встречу без меня. Он медленно повернулся, и в глубине его темных глаз сверкнула опасная искра. — Ненавижу картины, — небрежно бросил он. — Зато здесь никто не станет прятать прослушивающие устройства. — О, так это деловая встреча? — Даниель скрестила руки на груди, изображая невинное любопытство. — Нет. Мне просто любопытно, почему ты согласилась прийти, — в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка. — Мне было скучно, — пожала плечами Даниель. Юнги коротко рассмеялся – низкий, хрипловатый звук, от которого по коже пробежали мурашки, не от страха совсем. — Ты хочешь сказать, глава мафии – это просто способ развеять тоску? — А что, ты предлагаешь что-то более захватывающее? Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние между ними. — Возможно. Даниель не отступила, но её пальцы непроизвольно вцепились в рукав кожаной куртки. — Ты вообще знаешь, кто твой отец? — вдруг резко спросил Юнги, словно выстрелил вопросом. — Бизнесмен. Альфа. Человек, который сейчас, наверное, рвет на себе волосы от ярости, узнав, где я нахожусь. — Он не просто бизнесмен, – вкрадчиво произнес Юнги. — Да, и что с того? Торгует оружием? Крышует твои грязные сделки? — она презрительно фыркнула. — Мне все равно. Юнги замер, словно наткнулся на невидимую стену. — Тебе действительно ничего не страшно, – в его голосе прозвучало неприкрытое удивление. — Именно. И это раздражает почти всех вокруг. Неожиданно он протянул руку, и его пальцы едва коснулись ее подбородка, приподнимая лицо Даниель. — Я могу это исправить. — Попробуй, – прошептала она, бросая ему вызов. Музейный зал казался непомерно огромным и пустым для этого напряженного молчаливого противостояния. Даниель не отводила взгляда, пока пальцы Юнги касались ее кожи. В его глазах мелькнуло что-то незнакомое, что-то, что нельзя было однозначно определить – не злость, не раздражение, а… любопытство? — Ты правда думаешь, что сможешь меня напугать? – усмехнулась она, но не отстранилась. — Нет, – признал он, опуская руку. — Но мне интересно, где проходят твои границы. — О, так это психологический эксперимент? Юнги усмехнулся одними губами и сделал шаг назад. Музейное эхо затихло, растворяясь в тишине, когда Юнги отступил, оставив Даниель стоять перед пестрым хаосом абстрактного полотна. Его шаги были почти бесшумными, но Даниель чувствовала – он не ушел. — Ты не ответил на мой вопрос, – сказала она, не оборачиваясь. — На какой? — Почему ты вообще мной заинтересовался? Юнги замер в нескольких шагах, его тень, словно хищное крыло, легла на стерильную белизну музейной стены, ломаясь причудливыми углами. — Ты задаёшь слишком много вопросов, — произнес он, наконец, слова сорвались с губ, как обломки льда. — А ты слишком скупо делишься ответами, — отрезала Даниель, в ее голосе звучала сталь. Он резко повернулся. В глубине взгляда плескалось нечто нечитаемое, опасное, как штормовое море. — Ты не боишься меня. Не боишься перестрелок, гнева своего отца… Что вообще способно заставить тебя дрогнуть? Она на мгновение задумалась, словно взвешивая ответ на кончиках пальцев, и вдруг рассмеялась. Звук этот прозвенел в зале, как разбитое стекло. — Скука. Вот чего я боюсь. Юнги издал короткий, презрительный звук. — В таком случае, полагаю, я должен тебя развлекать. — Ты? Развлекать? — Даниель вскинула бровь, насмешливо изогнув губы. — Ты даже нормально улыбаться не умеешь. Он сделал молниеносный шаг вперед, сократив дистанцию до критической. Его альфа-аромат — густой, горький, с привкусом стали и опасности — обрушился на нее, но Даниель лишь прищурилась, словно всматриваясь в неинтересную картину. — Хочешь увидеть мою улыбку? — прошептал он, и его губы действительно дрогнули в подобии оскала, обнажая острые, почти хищные клыки. — Ого, у тебя даже зубы как у дикого зверя, — фыркнула она, ничуть не впечатленная. — Но это не страшно. Это… забавно. Юнги застыл, словно пораженный молнией. Никто. Никто не смел называть его забавным. Это было оскорблением, унижением… И почему-то, к его собственному изумлению, это не вызывало ярости. Лишь какое-то странное, смутное замешательство. Он отступил на шаг, скрестив руки на груди. — Ты невыносима. — Благодарю. В этот момент в зал робко заглянул охранник музея, но, увидев Юнги, тут же развернулся и исчез, словно его и не было. Даниель покачала головой, с легкой снисходительной улыбкой. — Ты везде наводишь ужас. — Не на всех, — бросил он, не отрывая взгляда от ее лица. Она ухмыльнулась, словно поймала его на чем-то. — Потому что я особенная? — Потому что ты — системная ошибка, — ответил он, и впервые за весь этот странный диалог в его голосе прозвучала почти неприкрытая искренность. Когда они покинули музей, город уже тонул в густеющих сумерках. Юнги, не предложил проводить, и не спешил уйти. Он остался стоять рядом, словно тень, и закурил сигарету, пока Даниель вызывала такси. — Знаешь, твой отец сейчас, должно быть, в ярости, — произнес он, выпуская клубы дыма в сумрак. — О, так ты следишь за моей семьей? — она слегка склонила голову, в ее голосе звучала насмешка. — Как трогательно. — Это не слежка. Это… профессиональный интерес, — усмехнулся он, и в этой усмешке мелькнула не то угроза, не то обещание. — Конечно. Подошедшее такси рассекло тишину вечернего города. Даниель уже собиралась сесть, но обернулась, задержавшись у открытой двери. — Знаешь, Юнги, если ты хочешь меня напугать, придумай что-нибудь пооригинальнее, чем просто стоять и курить. Он бросил недокуренную сигарету на мостовую, раздавил ее каблуком и медленно, неотвратимо двинулся к ней. — Хочешь увидеть что-то по-настоящему интересное? — его голос звучал приглушенно, как шепот ночи. — Зависит от того, что ты предлагаешь. — Ты когда-нибудь видела, как рушатся альянсы? Даниель замерла, словно пораженная молнией. — О чем ты? Юнги улыбнулся — впервые искренне, без тени иронии или цинизма. — Приходи завтра. В порт. Ровно в полночь. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез в полумраке, оставив ее наедине с таксистом, который смотрел на Даниель, как на человека, только что беседовавшего с призраком. В ту ночь Даниель не сомкнула глаз.

***

Ссора с отцом вновь расколола тишину дома, но в этот раз в его глазах плескался не просто гнев, а животный страх, леденящий душу. — Ты не понимаешь, с кем связалась! — голос его хрипел от отчаяния. — Я ни с кем не связывалась! — огрызнулась она, защищаясь. — Он не просто мафиози, Даниель! Он… Намджун осекся, словно язык его настиг горький привкус предательства, и он осознал, что обронил слишком много. Тэхен, словно тень, застыл в углу, его лицо превратилось в безжизненную маску. — Он кто? — настаивала Даниель. Отец лишь бессильно покачал головой. — Просто… держись от него подальше. Умоляю. Даниель с показным равнодушием закатила глаза и удалилась в свою комнату. Однако теперь, устремив взгляд в потолок, она могла думать лишь об одном: что за тёмные тайны скрывает Юнги? И почему её отец, человек, казавшийся непоколебимым, дрожал, словно осиновый лист, при одном упоминании его имени? В 23:35, крадучись, словно вор, она выскользнула из дома. Ночной порт встретил её безлюдным простором. Лишь мерный плеск волн о причал да хриплые крики одиноких чаек нарушали мертвую тишину. Под светом луны Даниель шла по пустынным докам, и каждый её шаг гулко отдавался эхом в застывшем воздухе. — Ты все-таки пришла, — раздался из темноты низкий, бархатистый голос. Она резко обернулась. Юнги стоял в тени, капюшон надвинут на лицо, скрывая его черты. Он походил на ночного хищника, выжидающего свою добычу. — Ну, ты обещал что-то интересное, — пожала плечами Даниель, стараясь скрыть охватившее её волнение. Он едва заметно кивнул и молча указал жестом следовать за ним. Они спустились к одному из полуразрушенных складов. Внутри царила непроглядная тьма, но спустя несколько томительных секунд вспыхнул тусклый свет, выхватив из мрака жуткую картину. Перед ней предстали трое мужчин, связанных по рукам и ногам, с кляпами во рту, полными отчаяния. — Что… — начала она, но даже не успела оговорить. Юнги медленно подошел к одному из пленников и наклонился к нему. — Этот человек собирался передать информацию о моих операциях конкурентам, — прозвучал его спокойный, ледяной голос. — А эти… — он указал на двух других, — пытались подставить моего человека в полиции. Даниель с трудом сглотнула вязкую слюну, почувствовав, как внутри все похолодело. — И что ты собираешься с ними делать? Юнги медленно повернулся к ней лицом, и в его глазах промелькнула холодная сталь. — Ты действительно хочешь знать? Она промолчала, не в силах вымолвить ни слова. Он растянул губы в зловещей улыбке. — Я просто покажу тебе, как наказываю крыс. Которые переходят мне дорогу. И затем, словно приговор, произнес одно слово: — Сжечь. Его люди грубо выволокли пленников наружу, в ночь. Даниель не видела, что произошло дальше. Она не могла заставить себя смотреть. Но она слышала их крики, полные боли и отчаяния. И чувствовала едкий запах гари, разъедающий ноздри и душу. Юнги остался стоять рядом с ней, не отрывая взгляда, наблюдая за её реакцией, словно ждал, что она сломается. — Ну что, все еще не боишься? — спросил он с издевкой. Даниель медленно подняла на него взгляд. — Это все? Он замер, словно его ударили. — Что? — Ты думал, что вид насилия меня напугает? — в её голосе прозвучали холодные нотки презрения. — О, Юнги, ты такой предсказуемый. Его глаза сузились, и в них промелькнула тень сомнения. — Ты… — Я видела вещи и похуже, — перебила она его, не дав договорить. — Если ты хотел меня впечатлить, тебе придется постараться куда больше. Юнги смотрел на нее, словно видел впервые, словно пытался разгадать сложный ребус. Затем вдруг расхохотался, и этот смех был полон восхищения и мрачной иронии. — Ты невозможна. — Спасибо, — сухо ответила она. Он неожиданно шагнул вперед и грубо схватил ее за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Но однажды ты все-таки дрогнешь, — прошептал он, и в его голосе ощущалась угроза. — Посмотрим, — прошептала она в ответ, не отводя взгляда. И в этот самый миг тишину ночи разорвал оглушительный выстрел. Юнги оттолкнул её с силой, достойной разъярённого зверя, и выхватил пистолет. Из чрева тьмы раздался выстрел. Его люди рванулись вперёд, но опоздали – один из них осел на землю, судорожно сжимая окровавленное плечо. – Уходи! – прорычал Юнги, толкая Даниель к двери. Но она словно приросла к месту. На её губах играла безмятежная улыбка. – Наконец-то хоть что-то заставляет кровь кипеть, – произнесла она, словно делясь пикантным секретом. Юнги воззрился на неё, как на безумную. И, возможно, так оно и было. Пуля, просвистев в сантиметре от её виска, с глухим стуком вонзилась в деревянную балку за спиной Даниель. Воздух наполнился едким запахом пороха, смешанным с солоноватым дыханием моря. Юнги, словно пантера, развернулся и выстрелил в ответ, в густую тьму. Оттуда донёсся приглушённый стон, возвестивший о падении. – Ты в своём уме?! – прошипел он, вцепившись в её запястье и силой потащив за собой, к укрытию. – Это спорный вопрос, – равнодушно парировала она, позволяя ему втиснуть себя за груду пыльных ящиков. Его пальцы впились в её плоть, оставляя багровые следы. – Заткнись и не двигайся, – скомандовал он, голос звучал глухо и угрожающе, как рык дикого зверя. Даниель лишь надменно вскинула бровь. Вокруг бушевал хаос. Люди Юнги отстреливались, но нападавшие действовали слаженно и жестоко. – Кто это? – спросила она, в её голосе не было ни тени страха, лишь праздное любопытство. – Конкуренты, – коротко бросил он. – Те, чьих людей мы сейчас казнили. – Ах, вот оно что, – она изобразила разочарование. – Банальная месть. Как скучно. Юнги резко повернулся к ней, в полумраке адским пламенем вспыхнули его глаза. – Ты смерти ищешь? – Нет. Но и скучать не намерена, – пожала плечами Даниель. Он замер, словно поражённый молнией, а затем внезапно расхохотался – жёстко, беззвучно, хищно. – Чёрт возьми… Выстрелы стихли так же внезапно, как и начались. Юнги отдал безмолвный приказ, и его люди, словно тени, растворились в ночи, унося раненых товарищей. Когда наступила звенящая тишина, он наконец разжал её запястье. – Тебе повезло, что эти идиоты плохо стреляют, – проворчал он, словно извиняясь за то, что она осталась жива. – Или мне просто везет по жизни, – ухмыльнулась она, словно храня какой-то дерзкий секрет. Его взгляд мгновенно заледенел. – Однажды твоё везение закончится. – Всё когда-нибудь заканчивается, – согласилась Даниель, небрежно отряхивая пыль с рукава. – Но пока что… это было забавно. Юнги окинул её долгим, оценивающим взглядом, затем резко развернулся и зашагал прочь. – Иди домой, Ким Даниель. – А ты? – У меня дела, – бросил он через плечо, не оборачиваясь.

***

Возвращаясь домой на рассвете, Даниель чувствовала лёгкое покалывание на запястье – там, где пальцы Юнги оставили видимые следы. Она нежно потёрла кожу, усмехаясь своим мыслям. "Интересно, он всегда так грубо обращается с омегами?" Дом окутала зловещая тишина. Отец и Тэхён, по всей видимости, ещё не вернулись. Чонгук спал, свернувшись калачиком на диване в гостиной, с пультом от телевизора, зажатым в руке. Она заботливо накрыла его пледом, затем поднялась в свою комнату. Телефон завибрировал. Неизвестный номер. Снова. "Ты ранена?" Даниель приподняла бровь, изобразив удивление. "Нет. Разочарован?" Ответ пришёл мгновенно, словно он только и ждал этого сообщения: "Нет. Но если бы ты была ранена – я бы приехал лично." Она улыбнулась, откинувшись на подушки и закинув руки за голову. "Обещаешь привезти цветы?" "Обещаю привезти пистолет. Научишься стрелять – не будешь сидеть, как мишень." Даниель рассмеялась. "Это твой способ флиртовать? Жутковато." На этот раз ответ задержался. "Я не флиртую. Я предлагаю полезный навык." "Ага, конечно," – ответила она и добавила игриво: "Когда урок?" Юнги прочитал сообщение, но не ответил. Но Даниель знала – он уже наверняка придумывал гениальный план, как выкрасть её из-под бдительного ока отца снова.

***

Через два дня её вырвали из университетской рутины, словно цветок из клумбы. Чёрный Mercedes бесшумно подплыл к тротуару, словно хищник к добыче. Дверь распахнулась, и прежде чем Даниель успела осознать происходящее, стальная хватка затащила её внутрь. — "Ты вообще в курсе, что подобные похищения немного… незаконны?" – возмутилась Даниель, поправляя смявшийся рукав. Юнги, восседавший напротив, с невозмутимым спокойствием совершенствовал посадку своих перчаток. — "Ты могла отказаться. Но почему-то не стала." Она фыркнула, отводя взгляд. — "Потому что лекции клонят в сон." Он едва заметно кивнул Хосоку, который тут же взметнул перегородку, отгораживая их от остального мира. — "Значит, сегодня ты постигнешь искусство владения оружием," – прозвучал ровный голос Юнги, и из-под сиденья он извлек кобуру. — "А если моё сердце тоскует по холодной стали?" – она кокетливо склонила голову. — "Дойдём и до этого." Его пальцы молниеносно обхватили её ладонь, бережно направляя её хватку на рукояти пистолета. — "Указательный палец здесь. Не на курке, пока не готова обрушить ад." Его дыхание опаляло её шею. Альфа-аромат, густой, как туман, сплетался из дыма, железа и виски, опьяняя и будоража. Даниель нарочито расслабила руку. — "Что-то вдохновение не спешит ко мне." Юнги словно замер, задержав дыхание, а затем медленно выдохнул. — "Ты танцуешь с огнём, дитя." — "Ты уже это говорил, – парировала она с усмешкой." Чёрный Mercedes притормозил у входа на заброшенное стрельбище, затерянное в бескрайних просторах за городом. Юнги вышел первым, царственно протягивая руку Даниель, но она надменно проигнорировала жест, грациозно выпрыгнув из машины. — "Ты всегда такая… независимая?" – скорее проворчал, чем спросил он, вытаскивая пистолет из кобуры. — "А ты всегда такой невыносимо скучный?" – отпарировала она, кокетливо перекинув прядь волос через плечо. Хосок, прислонившись к машине, подавил смешок, прикрывшись нарочитым кашлем. Юнги одарил его ледяным взглядом, затем резко повернулся к Даниель. — "Покажи, что ты запомнила из моих бесценных лекций." Она приняла оружие, её пальцы заскользили по холодному, чужому металлу. Но вместо того чтобы принять правильную стойку, она с нарочитым вызовом дерзко подняла пистолет набок, словно сошла со страниц бульварного боевика. — "Так?" – лукаво спросила она, растягивая губы в дерзкой ухмылке. Юнги замер в оцепенении. — "Ты издеваешься?" — "А может, ты просто никудышный учитель?" Его пальцы мгновенно сжали её запястье, грубо, но уверенно исправляя хватку. — "Если хочешь играть в куклы – возвращаемся в музей. Если хочешь выжить в этом хаосе – слушай меня." Его голос был низким, хриплым, словно рык хищника, но Даниель лишь вызывающе приподняла бровь. — "А если я хочу и то, и другое?" Они стояли в опасной близости друг к другу, всего в паре сантиметров. Альфа-аромат Юнги, обволакивал её, но вместо страха в ее душе разгорался лишь азарт. — "Тогда тебе придётся сделать выбор, – прошептал он, его губы едва касались ее лица. — Со мной не бывает полутонов." — "Кто-то слишком серьёзен для человека, который только что отвёз меня учиться стрелять из пистолета в богом забытую глушь." Юнги внезапно расхохотался – хрипло, неожиданно, словно сорвался с цепи. — "Чёрт возьми, ты просто невыносима." — "Но ты же вернулся за мной, – лукаво улыбнулась она. — Значит, что-то во мне тебя цепляет." Он промолчал, выдавая себя с головой. Просто развернулся, взял её руку с пистолетом и поднял, направляя дуло в мишень. — "Стреляй." Выстрел оглушил её, пронзив тишину, словно удар грома. Отдача от пистолета яростно ударила в плечо, но Даниель даже не дрогнула. — "Неплохо, – нехотя признал Юнги, рассматривая свежую дыру, зияющую у края мишени. — Для первого раза, могло быть и хуже." — "Я же предупреждала, что мне везёт." — "Удача имеет свойство заканчиваться в самый неподходящий момент." — "А ты, оказывается, любишь повторяться." Юнги внезапно сделал угрожающий шаг вперёд, сокращая расстояние. — "Может, хватит этой словесной перепалки?" — "Это угроза?" — "Скорее приглашение, – его губы дрогнули в еле заметной усмешке. — Если ты действительно хочешь чему-то научиться." Даниель почувствовала острый трепет, пробежавший по спине – впервые за весь этот безумный день. — "Докажи, что тебе есть чему меня научить." Он выхватил еще один пистолет, молниеносно вскинул его и выпустил пять пуль подряд. Все – точно в яблочко, пробивая центр мишени. — "Теперь достаточно доказательств?" Она медленно, соблазнительно улыбнулась. — " Впечатлена, но чтобы покорить меня потребуется нечто большее." Стрельбище стихло, словно выдохнуло. Хосок умчался по срочному вызову Юнги, оставив их наедине с безмолвными мишенями, изрешеченными пулями, и россыпью пустых гильз, похожих на золотые слезы, застывшие на песке. Даниель провела пальцами по шершавой рукояти пистолета, ощущая его холодный вес, словно прикосновение чужой воли. — Ты так и не объяснил, почему решил научить меня стрелять, — прозвучал её голос, в пустом пространстве. Она не смотрела на Юнги. Он стоял в нескольких шагах, окутывая себя дымом новой сигареты. Плотные клубы закручивались в стылом воздухе, танцуя с ощутимым альфа-ароматом, терпким и опасным. — Потому что однажды тебе придется защищаться, — его ответ был простым, как удар клинка. — От кого? От таких же, как ты? Юнги криво усмехнулся, и в этом движении губ промелькнула тень. — Возможно, — он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию, словно хищник перед прыжком. — Но если ты будешь целиться так же, как сегодня, тебе не выжить. Даниель наконец подняла на него взгляд. В её глазах плескалось нечто большее, чем просто любопытство. — Значит, ты будешь учить меня снова? Его темные глаза сузились, превратившись в узкие щели, полные невысказанных вопросов. — Ты хочешь этого? Она медленно, искусно приподняла уголки губ в едва заметной улыбке, в которой читалась дерзость. — А ты? Между ними повисла тишина, густая и наэлектризованная, словно перед грозой. Юнги бросил окурок на землю, погасив его резким движением каблука, и в одно мгновение преодолел разделявшее их расстояние. Его пальцы, горячие и твердые, скользнули по ее запястью, властно поправляя хватку на пистолете. — Да, — прошептал он почти неслышно, обжигая кожу горячим дыханием. — Но не только стрельбе. Даниель почувствовала, как ее сердце сделало кульбит, пропустив удар, и в груди вспыхнул жар.

***

Следующие две недели превратились для Даниель в сюрреалистический калейдоскоп мимолетных встреч и напряженного ожидания. Юнги появлялся из ниоткуда: в шумном университетском коридоре, в уютном кафе за углом, даже в роскошном бутике, куда она зашла с Еджи. Он не приближался, не заговаривал, просто стоял в тени, наблюдая, словно испытывая ее, проверяя, заметит ли она его присутствие. И она всегда замечала. Его тень скользила по краю ее сознания, как пламя свечи, опаляющее своим теплом. — Ты опять витаешь где-то в облаках, — вздохнула Еджи, уставшая от ее рассеянности и бесцельно рассматривающая очередное шелковое платье. — Или это опять тот альфа? Даниель лениво потянулась, глядя в огромное зеркало, где в размытом отражении за ее спиной мелькнул знакомый силуэт в черном пальто. — Может быть, — уклончиво ответила она, и в голосе проскользнула едва уловимая ухмылка. Еджи внезапно побледнела, словно увидела привидение. — Ты… ты же понимаешь, что это ненормально? Он опасен, Дани! — Все опасны, — пожала плечами Даниель, сохраняя нарочитую небрежность. — Просто кто-то прячется за деньгами, а кто-то — за пулями. Вечером, когда она вышла из ярко освещенного бутика одна, его черный Mercedes уже ждал ее у тротуара, урча мотором, как прирученный зверь. — Надоело прятаться? — спросила Даниель, усаживаясь в просторный салон. Юнги, сидевший напротив, отложил стопку бумаг в сторону, и в полумраке автомобиля его лицо казалось еще более резким и скульптурным. — Я не прячусь, — его голос был ровным и бархатным, словно обволакивающим. — Я ждал. — Чего? — Твоего решения. Она замерла, почувствовав, как напряжение сгущается в воздухе, как перед бурей. — Какого решения? Юнги наклонился вперед, его взгляд стал тяжелым, неотрывным, проникающим в самую душу. — Ты все еще хочешь играть? Или готова к чему-то большему? Но она не ответила, а Юнги понял ее ответ. **** Они стояли в его пентхаусе, словно на вершине мира. Сеул мерцал внизу мириадами огней, застывших за панорамным стеклом. Юнги, не спрашивая, наполнил ей бокал виски. — Твой отец знает, где ты? — спросил он, наблюдая, как она рассеянно крутит янтарную жидкость. — Знал бы — здесь уже был бы спецназ, — усмехнулась Даниель. — Значит, ты намеренно играешь с огнём. — Я всегда играю с огнём. Он плавно обошёл барную стойку, сокращая расстояние между ними. — Зачем? Даниель подняла на него взгляд. — Потому что ты единственный, кто не пытается дергать меня за ниточки. Юнги замер. Потом его губы тронула едва заметная, почти беззвучная усмешка. — Ты глубоко ошибаешься. Я отчаянно хочу тебя контролировать, — его пальцы скользнули по ее подбородку. — Но ты не позволяешь. Она не отшатнулась. — Значит, я — твоя ахиллесова пята? — Ты — моя ошибка, — прошептал он, склоняясь ближе. — И я все еще не решил, стоит ли мне ее исправлять. Не успела она ответить, как его губы накрыли ее собственные. Властно. Неистово. Безапелляционно. И Даниель… не сопротивлялась.

***

Утренний звон телефона разорвал тишину. Экран пестрел сообщениями. Тэхен: Где ты, чёрт возьми?! Отец вне себя! Чонгук: Дани, ты в порядке? Отец: Немедленно домой! Даниель потянулась, ощущая ноющую боль в шее — там, где губы Юнги оставили вчерашнийе следы. Она быстро оделась и, не проронив ни слова, уехала. Особняк встретил ее могильной тишиной. Отец застыл в кабинете, вцепившись в край стола побелевшими костяшками. Тэхен молчал у окна, взгляд – приговор: «Ты безумна». – «Ты провела ночь с ним?», – голос Намджуна резал, как осколок стекла. Даниель томно потянулась, нарочито откинув воротник – выставляя на обозрение багровые отметины на шее. – «Ну, если тебе нужны пикантные подробности…» – «ЗАТКНИСЬ!» – Отец обрушил кулак на стол, заставив чернильницу подпрыгнуть. – «Ты понимаешь, что он не просто альфа? Он…» – «Глава мафии? Да, знаю. И что?» – она кокетливо склонила голову. – «Мне понравилось. Возможно, повторю на бис». Тэхен резко обернулся, словно его ударили. – «Он использует тебя, чтобы добраться до отца!» Даниель расхохоталась – коротко, без тени веселья. – «О, Господи. Какая мелодрама! А что, если это я использую его?» В воздухе повисла звенящая тишина, настолько плотная, что казалось, ее можно потрогать. Затем отец медленно надвинулся на нее, обдавая волной ледяного альфа-аромата – запах стали и презрения. – «Ты больше не выйдешь из этого дома», – прошипел он, словно змея. – «Никаких звонков. Никаких друзей. Ты исчезнешь из его жизни». Даниель демонстративно зевнула, прикрыв рот ладонью. – «Попробуешь остановить – узнаешь, чья кровь течет в моих жилах», – отрезала она, развернулась и вышла, с силой захлопнув за собой дверь, так, что задрожала хрустальная люстра.

***

Три долгих дня после скандала в особняке Ким Даниель не покидала своей комнаты. Охрана у дверей, камеры в коридорах, даже окна второго этажа оказались закованы в решетки – Намджун не бросал слов на ветер, говоря о «домашнем аресте». Но на четвертый день охранник, принесший завтрак, обнаружил лишь пустую постель. Раскрытое окно, аккуратно снятая решетка, простыня, живописно свисающая с балкона, и записка на подушке, написанная ее небрежным почерком: «Не ищите. Вернусь, когда соскучусь». Тэхен в ярости разнес половину особняка. Чонгук молча сидел в углу, стискивая в руке ее любимую зажигалку с выгравированным черепом. Отец отдал приказ прочесать весь Сеул, но даже его всемогущие связи оказались бессильны – Даниель словно растворилась в воздухе. Мин Юнги узнал о ее исчезновении спустя два часа. – «Она что, сбежала?» – Хосок, докладывавший об усиленной слежке за семьей Ким, приготовился к взрыву. Но Юнги лишь болезненно стиснул кулаки, глядя в панорамное окно на ночной город. – «Нет. Она играет», – пробормотал он, скорее себе, чем Хосоку. – «С кем? С тобой? С отцом?» – «Со всеми сразу», – Юнги резко обернулся, и в его глазах плескалась опасная решимость. – «Найти ее. До того, как это сделает Намджун». Но дни тянулись, как вязкая патока, а следов не было. Ни в ее любимых клубах, пропахших дорогим парфюмом и грехом, ни в квартирах подруг – Вону и Еджи подверглись личному допросу с пристрастием, – ни даже в подпольных борделях, куда Юнги отправил своих людей на всякий случай. Она исчезла, словно ее никогда и не было. И что было хуже всего – не дала о себе знать.

***

Ровно через неделю в кабинете особняка Юнги раздался тревожный сигнал – кто-то отключил внешние камеры у ворот. Прежде чем охранники успели среагировать, дверь распахнулась с тихим скрипом. На пороге стояла Даниель. Но не та беззаботная омега, что покинула его неделю назад. Ее волосы были обрезаны клочками, словно она сделала это сама в приступе отчаяния. Под глазами залегли темные провалы, кожа приобрела болезненную бледность, а запах… запах был чужим. Резкий, отталкивающий. Смесь дешевого мыла и чего-то еще, что заставило альфу внутри Юнги содрогнуться от отвращения. – «Привет», – сказала она хриплым, сорванным голосом. Он не двинулся с места, ощущая холодок стали – под столом, в потайном ящике, лежал нож. – «Где ты была?» – его голос был спокойным, пугающе спокойным. Она вошла в кабинет, обмякла в кресле напротив, закинув ноги в грязных ботинках на полированный стол. В свете настольной лампы стал отчетливо виден синяк на тонком запястье, царапины на разбитых коленях. – «У меня была течка», – ответила она бесцветно, будто говорила о погоде. – «Решила переждать ее в тишине». Юнги медленно поднялся из-за стола. Его альфа-аромат – дым, железо, и виски в ярости – расползся по комнате, сковывая и давя. – «Ты лжешь», – прошипел он, приближаясь. Она попыталась усмехнуться, но в ее глазах не осталось привычного огня, лишь пепел. – «Проверишь?» Он с силой ударил кулаком по столу, но она даже не вздрогнула. – «КТО ТРОГАЛ ТЕБЯ?!» – в его голосе клокотала ярость. Наступила тишина, гулкая, давящая. Даниель наконец опустила ноги на пол, поднялась с кресла и подошла вплотную к нему. Ее пальцы невесомо скользнули по его груди, остановившись на пряжке дорогого ремня. – «Никто», – прошептала она, заглядывая ему в глаза. – «Я справилась сама. В грязном мотеле на самой окраине города. Без лекарств, без помощи. Она встала на цыпочки и, словно дразня, опалила его ухо своим дыханием: – Потому что я никому не принадлежу. Он не поверил. Ни единому слову. Когда она заснула, безвольной куклой рухнув на его кровать в уличной одежде, Юнги лично отправился в тот мотель. Захолустный, пропахший мочой и отчаянием, с зияющими глазницами выбитых окон. Даже крысы, серые тени, скользнувшие мимо, одарили его взглядом, полным брезгливого сочувствия. Хозяйка, древняя бета с прогнившими зубами, жадно вцепилась взглядом в фотографию Даниель: — А, эта стерва? Жила тут, как у себя в хлеву, дней пять. Заплатила наличными. Стонала и кричала по ночам, но кого сейчас удивишь криками в этом гадюшнике?! — Кто к ней приходил? — прошипел Юнги, и в его голосе звенела сталь. Старуха хрюкнула, обнажая остатки зубов в подобии улыбки: — Никто, милок. Выкинула свои тряпки в помойку и слиняла, даже не попрощавшись. Погуляла девка, что с неё взять. Юнги вернулся домой с первыми лучами рассвета, посеребрившими город. Даниель всё ещё спала, свернувшись калачиком в центре его огромной постели, словно пытаясь согреться. Он опустился на край, коснулся её волос, коротко стриженных и растрепанных. Зачем? Но истина уже прорастала сквозь броню его сомнений. Она доказала им. Каждому из них. Отцу — что её не сломить запретами. Ему — что она неуловима, как ветер, и не принадлежит никому. И самой себе — что способна выжить даже в этом аду.

***

Когда Даниель открыла глаза, на прикроватной тумбочке её ждали трофеи: Новый телефон, последней модели. Ключ карта от пентхауса в самом сердце города (его квартира, но отныне и её убежище). И чёрный глок с холодной гравировкой: «Не промахнись». Юнги стоял на балконе, спиной к комнате, вдыхая горький дым сигареты. Он чувствовал её взгляд, острый, как лезвие. Она подняла оружие, прикидывая его вес. — Это предложение руки и сердца? — крикнула она, и в голосе слышалась неприкрытая ирония. Юнги глубоко затянулся, выдыхая дым в стылый воздух. Его спина оставалась прямой, плечи – напряжённой линией под черной рубашкой. Он не обернулся, но его голос был чётким, лишённым малейшего намёка на шутку: — Это напоминание. Даниель приподняла бровь, перебрасывая пистолет из руки в руку. — О чём? — О том, что теперь ты знаешь, где меня искать. И что у тебя всегда есть выбор: выстрелить или позвонить. Наконец он обернулся, прислонившись плечом к дверному косяку. Его взгляд задержался на её новой стрижке – строгом каре, четко очерчивающем скулы. — Выглядишь… приемлемо. Она фыркнула: — О, спасибо за комплимент. Юнги проигнорировал сарказм, войдя в комнату. Его пальцы впились в её подбородок, заставляя поднять лицо. — Ты вернешься к отцу сегодня. — Приказ? – взвилась она, попытавшись освободиться, но его хватка лишь усилилась. — Необходимость. Ты пропала на целую неделю. Если ты не появишься, он выжжет половину Сеула, чтобы найти тебя. А мне сейчас не нужна война. Даниель замерла, резко отпрянув. — Значит, я всего лишь пешка в твоей игре? Юнги вдруг рассмеялся – тихо, почти беззвучно. — Ты — единственное, что не вписывается ни в один из моих планов. Он наклонился, его губы коснулись ее уха, обжигая холодом: — Но если надумаешь сбежать снова – делай это ко мне. Потому что следующий, кто почует твой запах во время течки, умрет. Мучительно и в этом будешь виновата лишь ты! Даниель оттолкнула его, но в глазах ее мелькнул знакомый бунтарский огонь. — Какая романтика. — Я не романтик. Я практик. Твой отец уже в курсе, что ты здесь. Машина ждет внизу.

***

Особняк Ким встретил её ледяным молчанием. Охранники у ворот отводили взгляды, а горничная, едва приоткрыв дверь, поспешила ретироваться в тень коридоров. В гостиной, застигнутый врасплох ожиданием, сидел Тэхен. Под глазами залегли густые тени, а кулаки были стиснуты до побелевших костяшек. — Довольна? — прошипел он, вкладывая в слово весь яд и разочарование. Даниель небрежно бросила ключи на стол. — Не особо. — Отец не спускался сюда уже три дня. Чонгук не притрагивается к еде. А ты… — его голос дрогнул. — Ты даже не позвонила! Она медленно повернулась к нему, в её глазах — вызов. — А вы бы отпустили меня, если бы я попросила? Тэхен замер, словно оглушенный. — У тебя была течка! — И что? — её смех прозвучал резко, как удар хлыста. — Я не ребенок, чтобы прятаться в комнате, обложенная таблетками и няньками. Я справилась. Сама. Намджун вызвал ее в свой кабинет. Его тишину рассекал лишь хрустальный звон льда в бокале. Отец застыл у окна, спиной к двери, когда Даниель ворвалась без стука. — Ты вернулась, — произнес он, не оборачиваясь. В голосе сквозила усталость, тень былой ледяной злости. — Как у тебя хватило наглости предположить обратное? — Даниель бесцеремонно плюхнулась в кресло, закинув ноги в лаковых ботильонах на журнальный столик. Намджун медленно развернулся. Лицо его было бледным, как полотно, глаза – бездонными колодцами. — Где ты была? — В отпуске, — она щелкнула зажигалкой, прикуривая воображаемую сигарету. — Не играй со мной! — Ярость вырвалась наружу, кулак обрушился на стену, но даже этот взрыв казался каким-то приглушенным, искусственным. — Ты понимаешь, что могла умереть? Что кто-то мог… Она прервала его колким смехом. — Что, отец? Изнасиловать? Убить? О, может, продать в рабство? — Лишь на мгновение голос дрогнул, как натянутая струна. — Но я же вернулась. Целая. Не тронутая. Разочарован? Намджун сжал кулаки до побелевших костяшек, но не сдвинулся с места. — Почему? — Потому что могла, — она поднялась, приблизилась к нему вплотную, дерзко заглядывая в глаза. — И потому что ты запретил. — Ты ненормальная, — прошептал он, словно выдохнул. — Спасибо. Это лучший комплимент, который я когда-либо слышала. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник Тэхен. Его взгляд метался между отцом и сестрой, пытаясь оценить расстановку сил. — Отец, из полиции звонили… — Не сейчас! — отрезал Намджун, как сталь. Тэхен замер, но не ушел. — Даниель, мы просто… — Боитесь за меня? — она обернулась к брату, в голосе сквозила насмешка. — Или за свою репутацию? Представляю, что шепчутся в высшем свете: «Дочка Ким Намджуна сбежала в течку, как какая-то дворняга». — Это не шутки! — Тэхен шагнул вперед, явно взвинченный. — Ты могла попасть к кому угодно! К торговцам людьми, к нашим врагам, к… — К Юнги? — Она скривила губы в злой усмешке. — О, так вот в чем дело. Вы боитесь не за меня. Вы боитесь его. Намджун молниеносно приблизился, грубо схватив ее за плечи. — Он не просто мафиози, Даниель! Он… — Что? Говори! — Она вырвалась, и в глазах ее вспыхнул настоящий, обжигающий гнев. Но отец лишь сжал челюсти и отступил. — Иди в свою комнату. Мы поговорим завтра. — Как удобно, — она развернулась и вышла, с силой хлопнув дверью, так что задрожали стекла.

***

Комната Даниель утопала в полумраке, лишь лунный свет тонкими полосками пробивался сквозь плотные шторы. Она сидела на подоконнике, затянувшись настоящей сигаретой, и смотрела в непроницаемую ночь. Тихий стук в дверь. — Войди, папа, — произнесла она, не оборачиваясь, потому что чувствовала его аромат. Сокджин осторожно вошел. Его движения, как всегда, были бесшумными и плавными, словно кошачьи. — Ты знаешь, что отец не сомкнул глаз с тех пор, как ты ушла? — спросил он, присаживаясь на край ее кровати. — Значит, у него бессонница. Пусть выпьет ромашковый чай. — Даниель… — Что? — Она наконец повернулась к нему. — Ты тоже пришел читать мне нотации? Говорить, что мне нужны таблетки, доктора и решетки на окнах? Сокджин тяжело вздохнул. — Я пришел сказать, что мы любим тебя. Она замерла. Сигарета догорала у нее в пальцах, обжигая кожу. — Любовь – это не контроль, — прошептала она, словно заклинание. — Но это и не безрассудство, — он поднялся, подошел ближе, осторожно взял ее руку в свою. — Ты не представляешь, что мы пережили. Что чувствовал твой отец, когда… — Когда понял, что не может мной командовать? — Когда подумал, что потерял тебя навсегда, — в его голосе появилась трещинка. Даниель сжала его пальцы в ответ. — Я не пропала. Я просто… — она запнулась, ища нужные слова. — Я просто хотела доказать, что могу. — Себе? Или нам? Она промолчала, упрямо отвернувшись к окну. Сокджин обнял ее — осторожно, нежно, словно боялся, что она рассыплется в прах. — Просто… не делай так больше. И в тот момент, когда ее пальцы судорожно вцепились в ткань его рубашки, Даниель почувствовала что-то похожее на стыд. Но лишь на мгновение.

***

— Она психически нестабильна, — Тэхен с силой поставил бокал на стол, так что вино плеснуло на скатерть. — Это не просто бунт, отец. Это… болезнь. Намджун молча смотрел в камин, в мерцающее пламя, пожирающее поленья. — Я знаю. — Мы должны что-то сделать! — Голос Тэхена сорвался, выдавая его отчаяние. — Доктора, терапия, хоть какие-то… ограничения… — Она не примет это, — Намджун наконец повернулся к сыну. — И чем сильнее мы будем давить, тем ожесточеннее она будет сопротивляться. — Так что нам просто ждать, пока она… — Я не знаю, — признался отец, и плечи его поникли под грузом ответственности. — Но она права в одном: мы не можем держать ее в клетке. — А если она снова сбежит? К нему? Намджун стиснул зубы, и желваки заиграли на его скулах. — Я решу этот вопрос. Ступай к себе. — Он набрал знакомый номер и, дождавшись ответа, произнес ровным голосом: — Нам нужно поговорить. Это касается Даниель. Приезжай к нам в особняк. Уже спустя полчаса Юнги был в кабинете Намджуна. Кабинет Намджуна утопал в сумраке, и лишь скудный свет настольной лампы выхватывал из тени лицо Юнги, напротив. На низком столике, словно немой свидетель, застыл тяжёлый хрустальный бокал с янтарным виски. Ни один из мужчин не притронулся к нему, словно в этом молчаливом ожидании таилась некая зловещая торжественность. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — наконец прорезал тишину Намджун, его голос звучал глухо и напряжённо. Юнги медленно обвёл пальцем влажный ободок бокала, не отрывая взгляда от его содержимого. — Если бы знал — не переступил бы порог этого дома, — отрезал он. Намджун на мгновение стиснул зубы, но усилием воли подавил вспышку гнева. — Моя дочь больна, — выдохнул он, словно каждое слово вырывалось из глубины его истерзанной души. — И речь не о её взбалмошном нраве. Она… сломлена. Наша семья бессильна. Юнги, наконец, поднял взгляд. В его глазах не отразилось ни грамма сочувствия, лишь ледяной, изучающий интерес. — И что ты хочешь от меня? — Ты единственный человек, чьё мнение она хоть сколько-нибудь уважает, — Намджун с видимым усилием выдавил из себя это признание, словно признавая собственное поражение. — Я прошу тебя… убеди её лечиться. Уголок губ Юнги тронула презрительная усмешка. — Ты всерьёз полагаешь, что я стану твоей марионеткой, послушным орудием в твоих руках? — Я думаю, что ты не останешься равнодушным, наблюдая, как она методично разрушает себя, — резко парировал Намджун, в его голосе зазвучали стальные нотки. — Или тебе доставляет удовольствие созерцать её безумие? Воцарилась тягучая, давящая тишина. Юнги откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Когда это началось? Намджун прикрыл глаза, словно собираясь с последними силами. — Ей было шесть лет, — начал он, и в его голосе, несмотря на все старания, проскользнула едва заметная дрожь. — Первое похищение. Она играла в саду, когда её схватили. Обнаружили её лишь через три дня, в сыром подвале на самой окраине города. Она видела, как убили её няню… прямо у неё на глазах. Юнги остался невозмутим, ни один мускул не дрогнул на его лице. — Второй раз — в девять. Её выкрали прямо из школы. Третий — в двенадцать, из машины. Всего… восемь раз. Восемь. И каждый раз она становилась свидетельницей смерти. Сначала охранников, затем друзей, потом… — он резко оборвал себя, словно не в силах продолжать. — После последнего раза она перестала бояться. Совсем. Словно что-то безвозвратно сломалось внутри неё. Юнги медленно выдохнул, выпустив из лёгких струю невидимого дыма. — И ты ждёшь, что я стану тем самым волшебником, который всё исправит? — Я прошу тебя хотя бы попытаться, — Намджун впервые за этот вечер выглядел не грозным главой мафиозной семьи, а просто измученным отцом. — Она больше не доверяет нам. Но тебе… кажется, доверяет. Юнги поднялся и подошёл к огромному окну, за которым раскинулось море ночных огней. Рваные блики отражались в его тёмных глазах, словно осколки разбитого зеркала. — Ты предлагаешь перемирие? — Только ради неё, — тихо кивнул Намджун. Юнги резко обернулся. — Я подумаю, — отрезал он. — Но у меня есть одно условие: она должна быть свободна встречаться со мной… без твоих телохранителей, без слежки. Намджун судорожно сжал кулаки, но, после долгой мучительной паузы, едва заметно кивнул. — Договорились. Юнги направился к выходу, но, уже коснувшись дверной ручки, обернулся и бросил через плечо: — И ещё, Намджун… если ты хотя бы раз попытаешься снова её запереть, я сожгу твой проклятый особняк дотла. Дверь с тихим щелчком закрылась, оставив Намджуна в одиночестве в полумраке кабинета.

***

Прошло около двух месяцев с их разговора. Два месяца, за которые Юнги и Даниель научились балансировать на лезвии ножа, существуя в странном, хрупком перемирии между её всесильной семьёй и его тёмным миром. Она всё так же исправно посещала ненавистный университет, изредка встречалась со своими друзьями – эксцентричным Чаном, немногословным Вону и энергичной Йеджи, даже умудрялась появляться на семейных ужинах, на которых царила напряжённая обстановка. Но теперь её телефон не разрывался от бесчисленных сообщений, когда она задерживалась допоздна. Отец молчал, лишь бросая на неё исподлобья испепеляющие взгляды, а Тэхен, как правило, демонстративно игнорировал её присутствие. А Юнги… Юнги словно играл в свою сложную игру, притворяясь, что между ними абсолютно ничего не изменилось. Всё так же внезапно появлялся из ниоткуда, увозил её в неизвестном направлении, учил стрелять, драться, читать карту Сеула, как искусно написанную книгу, водил в музеи и просто прогуливался с ней по ночному Сеулу. Но теперь в его чёрных, как омут, глазах появилось что-то новое, доселе неведомое, что-то, чему Даниель никак не могла подобрать точное определение. Прикрытый интерес? Лёгкая озабоченность? Нет, слишком банально. Одержимость. Да, вот это гораздо ближе к истине. Они сидели на крыше его фешенебельного пентхауса, город раскинулся у их ног подобно мерцающему морю из огней. Даниель, закинув голову назад, курила тонкую сигарету, а Юнги, как обычно, молча наблюдал за ней со своим фирменным нечитаемым выражением лица. — Сегодня ты слишком тихая, — нарушил он, наконец, затянувшееся молчание. — Просто размышляю, — она выпустила в ночное небо тонкую струйку дыма. — О чём же? — О том, что ты делаешь это намеренно. — Что конкретно? — Всё, — она повернулась к нему, чуть прищурившись. — Ты стал… мягче. Словно усиленно пытаешься доказать мне, что тоже способен быть нормальным. Он на мгновение замер, затем тихо рассмеялся – низким, беззвучным смехом. — А ты стала невероятно наблюдательной. — Не уходи от ответа. Юнги наклонился ближе, его холодные пальцы скользнули по её запястью, где ещё виднелся бледный, почти незаметный след от верёвки. Она так и не рассказала ему, откуда он взялся, а он, на удивление, не стал настаивать. — Может быть, мне просто нравится находиться рядом с тобой. — Не ври мне, — она презрительно усмехнулась. — Возможно. Он притянул её к себе, его губы невесомо коснулись её шеи – нежно, вопреки всему. Даниель невольно прикрыла глаза. Тишина между ними стала густой и осязаемой, как едкий дым от её сигареты. Горячие губы Юнги оставляли на её шее медленные следы, которые завтра вполне могли превратиться в болезненные синяки, если бы она только позволила. Но Даниель не отстранилась. Вместо этого её пальцы судорожно вцепились в его короткие, жёсткие волосы. — Ты всё ещё уходишь от ответа, — прошептала она, но её голос, как ни странно, потерял привычные надменные нотки. Юнги приподнял голову. Его глаза, в призрачном полумраке ночи, казались почти чёрными. — Какие ещё ответы тебе нужны? Она не успела ответить, как он резко подхватил её с бетонного парапета, плотно прижав к себе. Его сильные руки скользнули под её бёдра, пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань дорогого платья. Даниель машинально закинула ноги вокруг его талии, остро ощущая, как его терпкий альфа-аромат полностью обволакивает её. — Ты дрожишь, — заметил он, но в его голосе на этот раз не было ни грамма насмешки, лишь… что-то другое. Она закусила нижнюю губу до боли. — Холодно. Наглая ложь. Сентябрьский воздух был по-летнему тёплым и даже немного душным. Но Юнги не стал спорить. Он просто развернулся и понёс её внутрь, через огромные панорамные окна, оставляющие мерцающий город где-то далеко внизу. Его спальня была похожа на него самого – минималистичная, холодная и абсолютно безжизненная. Чёрное постельное бельё, строгий стальной каркас кровати и огромное зеркало во всю стену, которое, она точно знала, предназначалось вовсе не для тщеславия, а для обеспечения безопасности. Юнги бережно опустил её на самый край кровати, но при этом не отпустил. Его пальцы медленно, намеренно скользнули по её колену, постепенно поднимаясь всё выше и выше, пока не наткнулись на самый край платья. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. Даниель устало рассмеялась, но звук получился каким-то хриплым и надтреснутым. — Разве я когда-нибудь просила тебя остановиться? Его горячие губы снова нашли её шею, но теперь его зубы слегка сжали нежную кожу – не больно, но достаточно, чтобы она почувствовала лёгкий укол. — Тогда перестань думать, — прошептал он ей на ухо. Его сильные руки плавно раздвинули её бёдра, а его собственное натренированное тело накрыло её, словно тёмная тень. Кто из них безумнее? Она, распахивающая перед ним врата дозволенности, или он, возводящий из каждого касания неприступную крепость доказательств? Прикосновения Юнги – выверенная геометрия выстрела, где нет места ни трепету случайности, ни дрожи ошибки. Под ткань платья проскальзывают настойчивые пальцы, раздвигая полотно, но не смея разорвать. Хотя она почти жаждет этого варварства – следа, клейма, что невозможно скрыть. – Слишком целомудренно для тебя, – прошептала она, пальцами цепляясь за стальную пряжку его ремня, словно за спасительный якорь. Юнги лишь приподнял бровь, хитрым полумесяцем изогнув линию взгляда, но позволил ей освободить его от пут ткани. – Ты торопишься. – А ты плетешься черепашьим шагом. Вместо слов – толчок бедер, дерзкий и грубый, волной прокатившийся сквозь шелк белья, обнажая предвкушение. – Я не трачу себя на пустяки, – прошептал он, опускаясь на колени, словно поверженный рыцарь у алтаря ее желаний. Его пальцы – блуждающие огоньки – скользнули по внутренней стороне бедра, зажигая под кожей короткое замыкание. Она вздрогнула, словно от удара тока. – Ты… – Я наслаждаюсь, – перебил он, голос – шелк, пропитанный темным вином. – Каждый вздох, трепет ресниц, дрожь под кончиками пальцев. Горячее дыхание опалило кожу там, где она не смела и мечтать о прикосновении. Даниель впилась пальцами в простыни, сминая лен, словно комкая собственные тайные желания. Когда он наконец вошёл в неё, крика не последовало. Лишь губы, искусанные в кровь, стали безмолвным рупором боли и наслаждения. Юнги заметил. Конечно, он заметил. – Не прячься, – прошептал он, приковывая ее запястья к матрасу, словно птицу к насесту. – А если я хочу остаться в тени? – Тогда мы лишь играем в подобие реальности. Смех вспыхнул коротким всполохом, переросшим в стон, когда он двинулся снова – медленно, мучительно, как алхимик, вытягивающий каждую каплю эссенции из времени. – Ты… чёртов… садист, – прохрипела она, голос осип от напряжения. – А ты – утонченная мазохистка, – парировал он, и в голосе сквозило не торжество, а понимание, как у врача, ставящего безошибочный диагноз. И, возможно, он прав. Потому что когда его пальцы вплелись в ее волосы, откидывая голову назад, обнажая шею для поцелуев, она почувствовала нечто, похожее на удовлетворение. Не победу. Не поражение. Но искру болезненного, запретного наслаждения. Позже, когда первые лучи рассвета коснулись сонных улиц, а их тела, уставшие от страсти, наконец обрели покой, Даниэль лежала на боку, наблюдая, как Юнги, словно тень, застыл у окна с сигаретой. — Ты по-прежнему уходишь от ответа, — прошептала она, невесомо касаясь пальцем багрового следа его зубов на своем плече. Он выпустил облачко дыма в предрассветную мглу, не удосужившись даже взглянуть на нее. — От какого еще ответа? — Почему я заинтересовала тебя. В комнате повисла тишина, густая и звенящая, как натянутая струна. Потом он медленно обернулся, пересек комнату и опустился на край кровати. Его пальцы, легкие, как перышко, коснулись ее подбородка, заставляя поднять взгляд. В глазах его плескалась тьма, в которой мерцали отблески пламени. — Потому что ты единственная, кто не знает страха. И это делает тебя опаснее любого врага, Даниэль. Ее губы тронула едва заметная улыбка, а потом веки сомкнулись, погружая ее в сон. Юнги еще долго смотрел на ее безмятежное лицо, словно пытаясь разгадать тайну, скрытую за этой хрупкой оболочкой. Докурив сигарету, он лег рядом, осторожно обнимая уснувшую омегу.

***

Два года прошло с тех пор, как Юнги и Намджун заключили перемирие, тонкое, словно лёд на первом морозе. Два года Даниель балансировала на грани двух миров: сверкающего великолепием мира высшего общества, где она была наследницей клана Ким, и мрачного, шепчущего её имя с суеверным страхом мира теней. Но маятник качнулся. Кланы, прежде грызущиеся за власть, единым фронтом восстали против Золотого Дракона и его союзника Намджуна. Алчность и страх сплелись в ядовитый клубок заговоров, грозя свергнуть их обоих. Сеул превратился в арену, где даже среди бела дня в подворотнях слышались эхом выстрелы. Доки. Ночь, пропитанная запахом соли и машинного масла. За грудой ржавых контейнеров раздался приглушенный стон, тут же потонувший в хриплом, издевательском смехе. – Ну что, пес? Где твой хозяин? Заскулил без поводка? Чон Хосок, вдавленный в холодную бетонную стену, сплюнул кровь, окрасив серый камень багряным. Искаженное болью лицо, вывихнутые за спиной руки… – Думаешь, я скажу, – с трудом выдохнул он. Альфа из клана Чёрной Змеи с силой ударил его коленом под дых. – Скажешь. Вопрос времени и стимула. Хоби стиснул зубы, отказываясь издавать ни звука. Внезапный выстрел разорвал тишину, словно молния чёрное небо. Альфа обмяк, рухнув на колени, словно подкошенный. Багровая струйка потекла по лбу, смешиваясь с грязью. Из клубящейся тени шагнул Юнги, в его руке дымился пистолет. Движения скупые, хищные. – Ты опоздал, – прохрипел Хосок, чувствуя, как жизнь утекает вместе с кровью того, кто пытался его разговорить. Вместо ответа Юнги лишь криво усмехнулся. – Но пришел. Взмах руки – и из темноты появились люди Юнги, словно порождения ночи. Они бесшумно и методично прочесывали док, добивая раненых врагов, словно безжалостные жнецы. – Где остальные? – спросил Хоби, с трудом вытирая кровь с разбитых губ. – Чимин и Намджуном занимается их штабом. Разбирает по косточкам, – коротко ответил Юнги. Хосок кивнул, принимая информацию без вопросов. – А Даниель? Юнги замер, словно наткнулся на невидимую стену. Лицо окаменело. – Она в безопасности. Ложь горчила во рту, словно яд. Но Хоби не стал настаивать. Особняк Ким. Та же ночь, клубящаяся тревогой. Даниель стояла у огромного окна, наблюдая, как распахиваются кованые ворота и во двор въезжает чёрный автомобиль, блестя лаком в свете фонарей. – Отец вернулся, – прошептала она, скорее для себя, чем для кого-либо ещё. Тэхен, неподвижно сидевший в кресле, сжал кулаки до побелевших костяшек. – Он не один. Змеи выползают из нор, когда чуют кровь. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Намджун, за ним – Юнги. На их лицах запеклась кровь, на одежде – грязь и копоть. Они выглядели словно восставшие мертвецы. – Всё кончено? – спросила Даниель, не оборачиваясь, словно боясь увидеть ответ в их глазах. – Нет, – глухо ответил Намджун. – Это только начало. Буря только собирается. Юнги молча подошёл к ней, его пальцы резко сжали её плечо, словно клеймо. – Ты должна уехать. Сейчас же. Она резко обернулась, в глазах вспыхнуло изумление. – Что? Куда? – Они объявили охоту на всех, кто связан с нами, – холодно отчеканил Намджун. – Особенно на тебя. Ты – их главный приз. – Я не убегу! Я останусь здесь! Юнги резко схватил её за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. – Это не просьба. Это приказ, – прорычал он сквозь зубы. Она попыталась вырваться, но его хватка была стальной. – Ты не можешь просто решать за меня мою судьбу! – Могу, – прошептал он, прожигая взглядом. – Потому что если ты останешься… я не смогу защитить тебя. Я буду разрываться между войной и тобой, зная, что в любой момент могу потерять тебя. Даниель замерла, словно ледяная статуя. Впервые за два года в его голосе сквозила не холодная, убийственная уверенность, а что-то другое… Что-то похожее на… Страх. Не за себя – за неё.

***

Последняя ночь. Отмеченная печатью обреченности. Они лежали в его постели после страстного секса, в тишине, которая давила на уши. Даниель чувствовала, что эта ночь – последняя, как последний вздох перед смертью. – Ты уже всё решил, да? – спросила она, глядя в темноту потолка. Юнги молчал, избегая её взгляда. Его молчание было красноречивее любых слов. – Куда ты меня отправляешь? Зачем эта игра в секреты? – Ты узнаешь, когда проснёшься, – ответил он наконец, его голос был хриплым и чужим. Она резко повернулась к нему, в её глазах плескался испуг. – Ты что, собираешься… Он не дал ей договорить. Его губы накрыли её губы, жестко, почти болезненно, словно выжигая в памяти последний поцелуй. Отчаянный, прощальный поцелуй. – Прости, – прошептал он, отстраняясь. Слова – приговор. И в тот же миг уколол её в шею. Тьма накрыла её мгновенно, словно бездонная пропасть. **** Утро. Аэропорт, продуваемый всеми ветрами. Намджун стоял у трапа частного самолета, наблюдая, как его муж, заботливо укутывает в мягкий плед спящую Даниель, словно хрупкий цветок, оберегая от жестокого мира. – Ты уверен, что это правильно? – тихо спросил Джин, его взгляд был полон сомнений и боли. Намджун сжал его руку в ответ, пытаясь передать частицу своей решимости. – Нет. Но это единственный способ. Единственный шанс сохранить ей и вам жизнь. Чонгук, их младший сын, молча смотрел на сестру, его лицо было мрачным и серьезным не по годам. – Она будет ненавидеть нас за это, – тихо произнес он, словно пророчество. – Пусть, – ответил Намджун, в его голосе звучала сталь. – Лишь бы жила. Это единственное, что имеет значение. Он поцеловал Джина в лоб, затем Чонгука в макушку. – Возвращайтесь, когда всё закончится. Когда кошмар останется позади. Самолёт взлетел, набирая высоту. Намджун остался стоять на взлётной полосе, неподвижный, словно изваяние, пока маленький силуэт самолёта не исчез в облаках, растворившись в небесной синеве. За его спиной раздались шаги, тихие и уверенные. Юнги. Его тень накрыла Намджуна. – Теперь мы можем начать войну, – сказал он, его голос звучал как рык хищника, готового к прыжку. Намджун кивнул, не отрывая взгляда от небес. – Убьём их всех. До последнего.

***

Тьма отступала неохотно, словно растворяясь под натиском робких лучей. Даниель моргнула, пытаясь ухватить ускользающую резкость мира. В голове пульсировало набатом, во рту пересохло, а тело ощущалось странно отстранённым, словно принадлежало кому-то другому, тяжёлому и непослушному. Она лежала в кровати, в незнакомой комнате, пропитанной тихим уютом. Деревянные стены хранили тепло, белые занавески колыхались от лёгкого бриза, а в воздухе витал аромат соли и свежести. — Где я? – прошептала она осипшим голосом. Попытка приподняться отозвалась острой вспышкой боли в висках. Даниель застонала, судорожно схватившись за голову. — Ты очнулась. Голос был тихим, приглушённым, но до боли знакомым. Даниель резко повернулась, слишком резко, и мир на мгновение качнулся, потеряв равновесие. Чонгук сидел в кресле у окна, его пальцы нервно теребили край тёмно-зелёного свитера. В его взгляде читалась усталость, однако следов ран видно не было. — Что… – её голос звучал хрипло и неуверенно. Она с трудом сглотнула. – Что это за место? — Новая Зеландия. Северный остров. Она замерла, словно её окатили ледяной водой. — Новая Зеландия? — Папа решил, что это самое безопасное место, – тихо продолжил Чонгук, избегая её взгляда. – Здесь нет кланов. Никто не знает, кто мы такие. Даниель яростно сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Юнги! Имя прозвучало как вырвавшийся из груди крик, полный боли и обвинения. — Он… Чонгук вздрогнул, словно от удара. — Он что?! – её голос дрогнул, выдавая страх. – Он решил за меня! Усыпил меня, как какую-то… Она не смогла договорить. В горле образовался болезненный ком, перекрывая дыхание. Чонгук потянулся к ней, но она резко отстранилась, словно от огня. — Не трогай меня. В комнате повисла гнетущая тишина. За дверью послышались шаги – лёгкие, осторожные. — Я слышал голоса, – произнёс Джин, входя в комнату с подносом, на котором стояла еда. Его глаза встретились с взглядом Даниель, и он замер на пороге, потрясённый. – Ты… проснулась. Даниель не ответила. Она просто поднялась с кровати – шатаясь, но твёрдо – и, не глядя ни на кого, прошла мимо них, выходя из дома. Яркое солнце ослепило её. Даниель зажмурилась, но не остановилась, продолжая идти вперёд. Перед ней раскинулся бесконечный океан, сливающийся с горизонтом. Волны с яростным шумом бились о скалы, ветер яростно трепал её волосы, а под ногами мерно хрустел песок. Она шла, не зная, куда ведёт её эта дорога. Просто шла, пока мышцы ног не начали гореть от усталости, а лёгкие – сжиматься от нехватки воздуха. И только тогда она остановилась. И закричала. Кричала, до тех пор, пока голос не сорвался, превратившись в хриплое подобие, пока слёзы не смешались с солёным морским ветром, образуя солёные дорожки на щеках. Потом она рухнула на колени, обессиленная. — Предатель… – прошептала она одними губами. – Юнги, ты предатель! Но даже клокочущая злость не могла заглушить зияющую пустоту, поселившуюся внутри. Даниель не сбежала. Она просто… перестала говорить.

***

Дни сливались в однообразную, монотонную череду: Утро – чашка кофе, выпитая в тишине, короткая прогулка по уединённому пляжу. День – книги, которые Джин приносил из небольшого городка. Вечер – ужин в тягостном молчании, после которого она запиралась в своей комнате. Чонгук несколько раз пытался заговорить с ней, но она лишь смотрела сквозь него, словно он был призраком. Джин, напротив, не давил, давая ей необходимое пространство и время. Минуло три месяца. Даниель не примирилась, нет, но научилась жить в плену нового, монотонного ритма. Рассвет заставал её на пляже, вглядывающейся в безбрежную даль океана. Иногда она бросалась в ледяную пучину, словно ища спасения в онемении. Чонгук, с тревогой в глазах, пытался разговорить её, но в ответ слышал лишь обрывки слов, эхо былой живости. Джин хранил молчание, наблюдая за ней издалека с невысказанной болью. А ночи… Ночи она проводила в бессоннице, в голове роились призраки прошлого: Сеул, опаленный войной, и он… призрак возлюбленного. Сегодняшнее утро началось, как и все предыдущие. Даниель, словно лунатик, облачилась в легкое платье и вышла на веранду, надеясь на умиротворение. Но что-то было не так. Мир качнулся, голова наполнилась свинцовой тяжестью. В горле застрял комок, словно рыдающий крик. Она жадно припала к воде, но глоток обернулся мучительной тошнотой, заставив её бежать в укрытие ванной комнаты. Джин нашел её там, бледную как полотно, с дрожащими, непослушными пальцами. — Тебе плохо? — спросил он, нахмурившись, в голосе звучала неподдельная тревога. Даниель не ответила. Внезапно все сложилось в один зловещий пазл. Последние недели… Бессилие, высасывающее силы до дна. Изматывающая тошнота, преследующая на каждом шагу. Изнуряющее головокружение, превращающее мир в карусель. Она подняла взгляд на папу, и он увидел в нем крик отчаяния. — Мне нужен тест, — прошептала она, словно приговор. Его глаза расширились от ужасающего осознания.

***

Беременность, словно бомба, изменила всё. Поначалу Даниель отказывалась верить. Даже когда две предательские полоски проявились на тесте, она молча бросила его на стол перед ошеломленным Джином и выбежала прочь, хлопнув дверью, словно отрезая себя от реальности. На берегу, сжав кулаки до побелевших костяшек, она стояла под натиском ветра, пока поток слез, вырванный стихией, не остудил огненную лаву внутри. Юнги… Он ничего не знает. А она… Она не представляет, что делать с этим новым "я". С каждой неделей её тело менялось. Утренняя тошнота стала ежедневной пыткой, головокружение – привычным спутником, а странная усталость тянула ко дну, словно глубоководный груз. Но больнее всего было то, что она начинала чувствовать. Однажды ночью она проснулась от странного тепла, разлившегося внизу живота. Легкое, едва ощутимое движение, словно нежный поцелуй изнутри. Даниель замерла, затаив дыхание. — Ты здесь? — прошептала она в темноту, словно боясь нарушить хрупкое волшебство. Ответа не было. Но впервые за долгое время её губы дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. Беременность перекраивала Даниель, меняя не только её облик, но и внутренний мир. Она все еще злилась. Злилась на Юнги за его высокомерие, за то, что он украл её судьбу, не оставив права выбора. Злилась на отца за его покорность и согласие. Злилась на себя, потому что в глубине души знала, что он был прав, как бы чудовищно это ни звучало. Но теперь злоба притихла, словно заснула под тяжелым одеялом, приглушенная, но не исчезнувшая. А на поверхность робко пробивалось что-то другое. Что-то хрупкое, как первый луч рассвета. Утро. Даниель проснулась от резкого приступа тошноты, вскочила с кровати и едва успела добежать до ванной, чтобы извергнуть отчаяние. Джин, услышав шум, поспешно вошел, но замер в дверях, понимая, что вторжение в её личное пространство – это кощунство. — Ты… хочешь чаю? — осторожно спросил он, вкладывая в слова все свое сочувствие. Она, скрючившись над раковиной, лишь слабо махнула рукой, давая понять, что сейчас ей не нужна никакая помощь. Но через минуту, собравшись с силами, кивнула, ища в нем хоть какую-то опору. Чай был с имбирем, терпким и согревающим, как надежда. День. Она стояла перед зеркалом, изучая отражение, выискивая едва заметный изгиб живота, словно там пряталась разгадка. Рука непроизвольно потянулась вниз, к зарождающейся жизни. Она не понимала, как к этому относиться, сердце разрывалось от противоречий. С одной стороны это часть Юнги, его наследник, его продолжение. С другой… Но ты еще и моя, крошечная искра, за которую она несла ответственность. Вечер. Чонгук осторожно присел рядом на песок, не отрывая взгляда от волн, устремленных к берегу. — Ты сегодня ела? — спросил он, пытаясь скрыть беспокойство, чтобы не спугнуть её хрупкое равновесие. Даниель молча кивнула, не прерывая медитацию с морем. — Ты… — он колебался, подбирая слова, словно драгоценные камни. — Ты хочешь поговорить об этом? — Нет, — кратко и безапелляционно отрезала она, словно отрезая себя от сочувствия. Пауза, наполненная невысказанными словами. — Но если захочешь… — Я знаю, — ответила она тихо, но в её голосе промелькнула тень благодарности. Это был прогресс. Шаг вперед, каким бы маленьким он ни был. **** Сны обрушивались внезапно, словно лавина. Иногда это был Сеул — город, задыхающийся в смоге и гуле, пропахший гарью выхлопов и влажной землей после дождя. Иногда — ледяная крыша пентхауса, где ветер трепал волосы, а сигаретный дым сплетался с его неповторимым ароматом, терпким и горьким. Но чаще… Чаще всего это были руки. Его руки. Сильные и грубые, с сетью тонких, почти незаметных шрамов на костяшках. Они смыкались на её животе, словно пытаясь уловить нечто, скрытое даже от неё самой, зарождающуюся тайну. И затем — голос. Низкий, хриплый. «Ты носишь моего ребёнка». Она просыпалась, задыхаясь от непролитых слез, с ледяным комком, застрявшим в горле. Однажды ночью Джин нашёл её на кухне. Она тихо плакала у окна, смотря вдаль. С каждым днем ребёнок становился всё более осязаемым, все больше вторгался в реальность. Первое УЗИ. Холодный, липкий гель на животе, скольжение датчика по коже. Монотонная, завораживающая дробь сердцебиения. Тук-тук. Тук-тук. Джин крепко сжал её руку, давая понять, что он рядом, что она не одна. Чонгук замер, приковав взгляд к мерцающему экрану, его глаза расширились от изумления. — Он… такой крошечный, — прошептал омега, словно боясь спугнуть это чудо. Даниель невольно улыбнулась, тронутая его детской непосредственностью. Но потом, вернувшись домой, она снова ощутила укол острой, разъедающей злости. Потому что Юнги не видел. Не слышал биения этого маленького сердца. Не знал. Однажды утром она села за стол, словно к эшафоту, и взяла в руки ручку. «Юнги…» Но слова замерли, словно птицы в стужу. Что сказать? Чем облечь в буквы клубок противоречий? «Я беременна» — сухо и плоско, как констатация факта. «Я ненавижу тебя» — лживая маска, осколок былой обиды. «Я скучаю» — мольба о тепле, которую она не могла себе позволить. В отчаянии она скомкала лист, превратив его в жалкий комок, и швырнула в мусорное ведро, словно избавляясь от непрошеной мысли. Но вечером Чонгук, крадучись, словно вор, достал его оттуда, разгладил дрожащими пальцами и бережно спрятал в карман, словно надежду.

***

Тем временем Сеул захлестнула волна насилия. Война пожирала город, оставляя после себя лишь пепел и страх. Намджун и Юнги действовали с безжалостной эффективностью, методично выжигая каленым железом предательство и мятеж. Но ни один из них не подозревал, что далеко за горизонтом, на другом конце света, источник их ярости и воли к победе уже формировался — крохотное сердце, бьющееся под сердцем Даниель. А она… Она все еще носила в себе осколки гнева, словно драгоценные камни. Но теперь, когда соленый ветер с океана целовал её щеки, а внутри неё робко трепетала новая жизнь, она украдкой позволяла себе мечтать о будущем, сотканном из нежности и надежды. **** Сеул. Штаб-квартира клана Золотого Дракона. Багровый рассвет окрасил город в цвет крови. Дым от догорающих архивов, словно саван, окутывал помещение, смешиваясь с густым запахом крови и пороха. Юнги, неподвижный, как статуя, стоял у карты города, его взгляд прожигал красные кресты, отмечающие падение тех, кто предал их. — «Чёрная Змея потеряла треть своих головорезов», — хрипло доложил один из бойцов, машинально стирая пепел с закопченного рукава. — «Но их вожак ускользнул, словно тень.» Юнги даже не удостоил его взглядом. — «Выследить. И принести мне его голову. На блюде.» Голос был тих, но каждое слово звенело сталью, сковывая комнату ледяным ужасом. За окном раздался оглушительный взрыв — далекое эхо войны, прокатившееся по портовым докам. Сеул перестал быть городом – он превратился в шахматную доску, где каждая фигура дышала жизнью и смертью в равной мере. Доки. Полночь. Под покровом мрака, словно черви в мертвой плоти, бойцы «Чёрной Змеи» заталкивали ящики с оружием в утробу грузовика. Тишину разорвал сухой щелчок взведённого курка – предвестник неминуемой погибели. — Выбирайте: сдохнуть быстро или медленно, — голос Юнги, холодный и бесстрастный, возник из кромешной тьмы. Звучал он так, будто смерть сама заговорила. Первый выстрел, словно укус ядовитой змеи, лишил главаря опоры, пронзив колено. Второй, точно удар клинка, оборвал жизнь его заместителю, вонзившись в горло. Прежде чем остальные опомнились и попытались нащупать оружие, тени за их спинами обрели плоть и кровь. Десять минут спустя на окровавленном бетоне остались лишь багровые лужи, да обгоревший паспорт с печатью клана – немой свидетель ужаса.

***

Штаб коалиции. Утро. В затхлом подвале бывшего банка собрались лидеры восставших кланов, словно воронье, слетевшееся на падаль. — Они вырезали весь отряд на доках, — прошипел старый Чо из «Багровых Когтей», его голос дрожал от ярости и страха. — «Золотой Дракон» действует не один, — добавила Ли Соён, единственная женщина среди них, её взгляд был острым и проницательным. — Намджун предоставляет разведданные. Его люди знают все наши убежища. Он – наша слепота и слабость. — Значит, убираем Намджуна, — безапелляционно заключил Чо, его слова звучали как смертный приговор. Но Соён покачала головой, в её глазах плескалась тревога: — Вы не понимаете. Они не просто воюют… Они мстят. Это – танец смерти, где каждый наш шаг предсказан.

***

Особняк Ким. Вечер. Намджун стоял у камина, словно статуя, высеченная из тьмы, сжимая в руках письмо от Джина. «Она не говорит о нём. Но по ночам я слышу, как она плачет. Её слезы – это крик безмолвной боли, эхо прошлого, которое не отпускает». Юнги вошёл без стука, подобно тени, скользящей сквозь щели реальности, и бросил на стол окровавленный нож – зловещий трофей. — Координаты их склада в Инчхоне. Там дети. Намджун поднял глаза, в которых отражался огонь камина и мучительная борьба: — Ты предлагаешь щадить их? Проявить милосердие к тем, кто его не заслуживает? — Я предлагаю использовать, — отрезал Юнги, его голос был холоден, как лезвие ножа. — Они перевозят омег для аукциона. Мы возьмём груз – и их альфы сойдут с ума от ярости. Ошибки начнутся сами. Ярость ослепит их, и они сами приведут нас к своей погибели. Аукцион. Три дня спустя. Подпольный клуб, словно улей, был забит альфами, жаждущими купить «живой товар», словно скот. Когда продавали пятого омегу – девочку лет шестнадцати, ещё не познавшую жизни – дверь взорвалась, осыпав всё вокруг осколками и пылью. Первой вошла Даниель. Нет, не Даниель – её двойник в чёрном тактическом костюме, с капюшоном, скрывающим лицо, словно маской смерти. Призрак, рождённый из мести и отчаяния. — Привет, свиньи, — прозвучал её голос, искажённый яростью и презрением, и зал озарился вспышками автоматов. Ад разверзся, и смерть собрала свою жатву. Это был спектакль, жестокая и кровавая постановка. Настоящая Даниель была за океаном, в тысячах миль от этого ада. Но когда слухи дошли до коалиции, что «дочь Намджуна» лично режет их союзников, их ряды охватила паника. Их уверенность разбилась вдребезги, как хрупкое стекло. Штаб Юнги. Рассвет. Тэхен, с перебинтованной рукой, словно раненый зверь, склонился над картой, исчерченной линиями и пометками – полем грядущей битвы. На горизонте забрезжил рассвет, но тьма еще не отступила. Они отступали, загнанные, к самой границе города. Но Чо и Соён… они все еще где-то здесь. Юнги, небрежно ткнув пальцем в сторону рыночных развалин, процедил: — Они попытаются уйти через канализацию. Хоби, с группой перекрыть все выходы. Ни одной крысы не оставлять в живых. И Хосок беспрекословно пошел исполнять приказ. Канализационный тоннель. Вязкая ночь. Ли Соён бежала, запинаясь о тела бывших союзников, чувствуя, как липкая влага просачивается сквозь тонкую ткань одежды. Тяжелые шаги преследовали ее, отмеряя секунды до неминуемой расплаты. Шаги звучали медленно… и уверенно. — Я знала, что ты придешь лично, — прохрипела она, обернувшись. В полумраке тоннеля Юнги возник, словно тень, материализовавшаяся из ночного кошмара. Пистолет равнодушно висел в его руке. — Где Чо? — Мертв. Повесился, как только понял, что игра окончена. – В этих словах слышалось торжество и печаль. Но Юнги не поверил. Он едва заметно кивнул, словно это и было ожидаемо. — А ты? В ответ Соён выхватила нож, лезвие блеснуло в тусклом свете. — Я умру стоя. Раскат выстрела оглушил тоннель. Пуля вошла точно между расширенных от ужаса глаз Соён. Юнги даже не дрогнул. — Как и хотела. Через месяц Сеул затих под гнетом победителя. Коалиция была разгромлена, их мятежная лояльность куплена кровью и страхом. Город замер, ожидая. Намджун стоял на крыше своего офиса, глядя, как первые огни пробиваются сквозь сумрак. Тихий город лежал у его ног и война вроде бы окончена. Где-то далеко, за океаном, его дочь носила под сердцем новую жизнь, семя новой надежды, прорастающее сквозь обугленную землю войны. А здесь, в Сеуле, трое альф смотрели на тлеющие угли прошедшего конфликта – и знали: их хрупкое перемирие держалось лишь на обещании вернуть ту, что была им дорога. Это был их долг, их проклятие и их единственная надежда.

***

Год спустя Самолет приземлился в Инчхоне глубокой ночью, неслышно скользнув сквозь тьму. Никто не был предупрежден об их прибытии. Ни Намджун, ни Тэхен, ни, тем более, Юнги. Джин бережно держал на руках спящего Чонгука – юный омега, которому едва исполнилось двадцать, но он был таким хрупким, так и не привык к перелетам; всю дорогу его мутило, и теперь он дремал, доверчиво прижавшись к папе. Даниель стояла у выхода, крепко прижимая к своей груди ребенка, укутанного в темный плед. На ее лице играла тень решимости и страха. — Ты готова? — тихо спросил Джин, его голос звучал мягко и устало. Она не ответила, лишь шагнула вперед, в теплый, влажный воздух Сеульской ночи. Когда машина подъехала к особняку, охрана не сразу сообразила, кто перед ними. Остолбенев от увиденного, они смотрели на прибывших. — Вы… вы… — заикаясь, пробормотал один из альф, не веря своим глазам и глядя на Джина. — Разбудите моего мужа, — спокойно произнес Джин, в его голосе звучала сталь. — И приготовьте комнаты. Мы вернулись домой. Десять минут спустя в холле появился Намджун – бледный, с растрепанными волосами, накинув на плечи халат. Тревога и надежда боролись в его глазах. — Джин… Но он не успел закончить фразу. Потому что увидел Даниель. И ребенка у нее на руках. Воцарилась тишина, такая густая, что казалась осязаемой. — Это… – Минджун, – отрезала Даниель, ее голос звучал сухо и отстраненно. – Твой внук. Намджуна словно ударили в грудь. Он не помнил, что чувствовал подобное раньше. Он медленно шагнул вперед, рука его дрожала, когда он несмело прикоснулся к крошечной ладошке, сжатой в кулачок. — Он… он альфа!? — Да, — ответила Даниель. Намджун сомкнул веки. — Юнги… — Не знаю, где он, — отрезала она с неприкрытой резкостью. — И пока что знать не желаю. Но слова эти были пропитаны горькой ложью. **** Старший брат ворвался в ее комнату, когда первые лучи солнца едва коснулись горизонта. — Даниель, ты в своем уме?! Не могла позвонить? Мы бы… — Что бы вы? — ледяным тоном перебила она. — Примчались бы на крыльях любви? Устроили эскорт до самого поместья? Благодарю, не стоит беспокоиться. Тэхен стиснул кулаки, но ярость его мгновенно утихла, стоило взгляду упасть на колыбель. — Боже… Внутри, сладко посапывая, лежал ребенок, сжав крошечные кулачки. — Он… вылитый Юнги, — прошептал Тэхен, словно боясь нарушить тишину. Даниель промолчала, лишь сильнее вцепившись пальцами в край кружевного одеяла.

***

Хосок, как всегда, ворвался в кабинет без стука. Юнги, не поднимая головы, продолжал разбирать доклады о последних операциях — эхо минувшей войны. Он даже не удостоил гостя взглядом. — Намджун прислал документы, — Хосок небрежно бросил увесистую папку на стол. Юнги медленно, словно смакуя каждое слово, дочитал строку, отложил бумагу и лишь тогда соизволил посмотреть на незваного гостя. — И ты не мог доверить это кому-то менее занятому? На губах Хосока мелькнула усмешка, но в глазах таилось нечто странное — предвестие бури, о которой Юнги еще не подозревал. — Думаю, тебе стоит взглянуть на это лично, — он ткнул пальцем в папку. — Особенно на последнюю страницу. Юнги нахмурился, но все же открыл папку. Первые листы пестрели отчетами, соглашениями, списками — ничего, что могло бы привлечь внимание. Пока он не добрался до последнего листа. Фотография. Они. Намджун, Джин, Чонгук, Тэхен… И Даниель. Она стояла на фоне величественного особняка, с гордо поднятой головой. Но не это заставило его пальцы побелеть, сжимая бумагу. А то, что она держала на руках. Маленький сверток. Ребенок. — Когда? — Голос Юнги прозвучал низко, почти зверино. Хосок невольно отступил на шаг, но ответил: — Пять дней назад. Они вернулись без предупреждения. Намджун узнал об этом, когда они уже приехали в особняк. Юнги вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел в сторону. — Где они сейчас? — В особняке Ким, — Хосок бросил быстрый взгляд на фотографию. — Она… ничего ему не сказала? Подумал он про себя.

***

Подъехав к воротам особняка, Юнги вылетел из машины, словно ужаленный, охрана узнала его мгновенно, пропуская без лишних вопросов. Намджун ждал в кабинете — словно знал, что эта встреча неизбежна. — Где она? — Юнги даже не счел нужным поздороваться. Намджун устало поднял взгляд, проведя рукой по лицу, словно стирая сонное наваждение. — В саду. Но я должен тебя предупредить… — Предупредить? — Юнги выплюнул смешок, полный горечи. — Думаешь, я испугаюсь её гнева? Думаешь, я не понимаю, что она возненавидит меня за то, что я сделал? Намджун поднялся, его лицо было тенью. — Я думаю, у неё есть на это полное право, — тихо произнес он. — Но сейчас… сейчас важнее другое. Юнги застыл, кулаки побелели от напряжения. — Ребенок, — прошептал он, и в голосе прозвучала бездна отчаяния. Намджун молча кивнул. — Пойдем, — он двинулся к двери. — Но будь готов ко всему.

***

В саду царила звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и приглушенным плеском воды в старом фонтане. Даниель стояла спиной к ним, усыпанной розами кустов. Ее хрупкая фигура казалась сломленной. Она не обернулась, даже когда их шаги замерли в нескольких метрах от нее. — Даниель… — начал Намджун, но слова застряли в горле. — Уходи, отец, — ее голос, ровный как натянутая струна, обжигал холодом. Юнги почувствовал, как эта ледяная волна пронзила его до костей. Намджун вздохнул, бросил на Юнги предостерегающий взгляд и медленно отошел, оставляя их наедине. Тишина сгустилась, давящая и непроницаемая. Юнги не шевелился, словно окаменев. Потом она резко обернулась – и ее кулак со всей силы врезался ему в челюсть. Он даже не попытался уклониться, приняв удар как должное. Второй удар обрушился на грудь, выбивая воздух, третий – в плечо. Она била его молча, с яростью загнанного зверя, сцепив зубы, и с каждым ударом ее дыхание становилось все более прерывистым, больше похожим на всхлип. А затем, внезапно, она разрыдалась, горько и безутешно. Юнги перехватил ее вздернутые руки, не давая ударить снова. — Предатель, — прошептала она, голос дрожал и срывался от рыданий, — Ты… ты… Он не оправдывался, зная, что любые слова сейчас будут лишь оскорблением. Вместо этого он просто притянул ее к себе, обнимая так крепко, что ее тело застыло в немом протесте. — Я знаю, — прошептал он, и в его голосе звучала вселенская скорбь. Она дрожала в его объятиях, ее слезы горячими потоками пропитывали его рубашку, оставляя влажные, соленые пятна на ткани. — Ты не имел права... — ее голос сломался, превратившись в жалкий стон. — Ты не имел права решать за меня! — Знаю, — повторил он, сжимая ее еще крепче. — Я ненавижу тебя! — выкрикнула она в отчаянии. Он закрыл глаза, позволяя ее боли обрушиться на него. — Знаю. Она вырвалась из его объятий, отступила на шаг, лихорадочно вытирая слезы с лица. — Ты… ты даже не знал, — прошептала она, глядя на него с невыразимой болью. Юнги молчал, опустив голову. — Ты не знал, что я беременна, — продолжила она, и в ее голосе зазвучала горечь, горче полыни. — Ты отправил меня на другой конец света, даже не подозревая… Он поднял на нее взгляд, и в его глазах плескалась боль, отражение ее собственной. — Если бы я знал – я бы поступил точно так же, — твердо произнес он, его голос был полон решимости. Она снова замерла, словно пораженная ударом молнии. Затем, резко развернувшись, она пошла прочь от него – к старой скамейке, затерянной в тени раскидистого дерева. Там, в колыбели, сплетённой будто из лунного света, покоился младенец. Юнги замер, не смея нарушить тишину. Чувствовал. Кровь, что гудела в его венах в унисон с его собственной. Запах, неуловимо знакомый и до боли новый. Его сын. Даниель осторожно, словно держала в руках хрупкую мечту, подняла малыша и обернулась к Юнги. — «Минджун», — прошептала она. — «Твой наследник». Юнги шагнул вперёд. И ещё. Слова застыли в горле немым комом. Он просто протянул руки. И когда Даниель передала ему ребёнка, мир вокруг перестал быть ледяной пустыней. Впервые за долгие годы он ощутил что-то, кроме всепоглощающего холода. Малыш недовольно поморщился от света, сонно потянулся — и распахнул глаза. Тёмные, почти чёрные омуты. Как у него. Юнги застыл в немом изумлении. — «Он…» — «Да», — Даниель стояла рядом, наблюдая за ними, скрестив руки на груди. — «Весь в тебя». Он прижал сына к груди, закрыл глаза, стараясь запомнить это мгновение навсегда. — «Прости», — вырвалось у него тихое, надломленное шепотом. Не знал, к кому обращался. К ней. К нему. Или к этому крохотному существу, что отныне навеки связало их невидимыми нитями. Даниель вздохнула и подошла ближе. — «Я ещё не простила тебя», — произнесла она, и в голосе её не было ни злости, ни обиды – только усталая правда.

***

Шесть лет прошло с того дня, как Минджун впервые открыл глаза и посмотрел на отца тем же пронзительным, изучающим взглядом, в котором не было и капли страха. Шесть лет, за которые Юнги научился держать его на руках, не боясь сломать, научился быть отцом. Шесть лет, за которые Даниель так и не сказала заветное «я простила тебя» — но перестала встречать его кулаками в грудь, когда он возвращался домой под покровом ночи. Они расписались через год после ее возвращения. Без помпезных торжеств, без назойливых взглядов, лишь в кругу самых близких, тех, кого Юнги осмеливался называть семьёй. Джин плакал, не в силах сдержать слёз. Намджун крепко сжимал его руку в знак поддержки. Чонгук, повзрослевший, но всё такой же мягкий и добрый, стоял рядом с Чимином, который лучился от счастья. — «Теперь ты официально мой», — прошептала Даниель, ощущая его дыхание у своего уха, когда они вышли из здания загса. Юнги лишь усмехнулся в ответ. — «Как будто когда-то было иначе».

***

Минджун рос, словно впитывая в себя всё лучшее и худшее от обоих родителей. От Даниель ему досталось неукротимое упрямство. В три года он закатил грандиозную истерику в магазине, требуя купить ему игрушечный пистолет. В пять — сломал нос однокласснику, который посмел дразнить его тем, что он растёт «без отца» (Юнги в тот момент был в очередной командировке). От Юнги он унаследовал холодную расчётливость. Никогда не плакал, когда падал. Не боялся темноты, как другие дети. И однажды, когда Даниель спросила, почему он не играет с остальными ребятами, он, не моргнув глазом, ответил: — «Они глупые». Юнги, услышав это, склонил голову набок, словно разглядывая редкое и диковинное создание. — «Ты вырастил социопата», — с упрёком констатировала Даниель, скрестив руки на груди. — «Это не я. Это всё гены», — парировал Юнги, но в уголке его рта предательски дрогнула усмешка.

***

Дела клана изменились до неузнаваемости. Юнги больше не выбивал долги на грязных улицах Сеула — теперь в его распоряжении были юристы, бухгалтеры, люди в безупречных костюмах, умевшие прятать капиталы в офшорах лучше, чем ножи в рукавах. Но иногда… призраки прошлого напоминали о себе ледяным прикосновением к сердцу. — «Опять не спал», — констатировала Даниель, застав его в кабинете на рассвете. В голосе не было упрёка, лишь тихая тревога. Юнги отложил пистолет, который машинально чистил, и потянулся к ней, словно к спасительному маяку. — «Привычка», — прохрипел он, уставший и постаревший в одночасье. Она опустилась к нему на колени, обвивая шею тонкими руками. Её прикосновения всегда возвращали его в реальность. — «Тэхен сказал, что обнаружили следы «Чёрной Змеи» в порту». — «Уже уладили», — отрезал Юнги, в его голосе прозвучала сталь. Она знала, что это значит: кровь пролилась, и справедливость восторжествовала в привычной для него форме. Но больше не задавала вопросов. Тень, лежавшая на его душе, была слишком тёмной, чтобы её развеять словами.

***

Чимин, с его мягким сердцем и ангельским терпением, оказался той самой недостающей частью головоломки в жизни Чонгука. Он умел гасить вспышки ярости, успокаивать бурю воспоминаний, терзавших его по ночам кошмарами о прошлом. — «Я боюсь, что он станет таким же, как мой отец», — однажды признался Чонгук Даниель, не отрывая взгляд от Чимина, увлечённо играющего с подрастающим Минджуном. — «Он не станет», — твердо ответила Даниель, приобнимая его за плечи. «Потому что у него есть ты». Чонгук благодарно улыбнулся, тронутый её верой в него. — «А у тебя есть Юнги». Даниель промолчала, и в её глазах вспыхнул огонёк нежности. Но когда вечером Юнги вернулся домой, измученный и молчаливый, она встретила его у порога — и впервые за долгие годы поцеловала первой, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь и надежду.

***

Однажды ночью Даниель проснулась от леденящего чувства тревоги. Юнги сидел на краю кровати, неподвижно глядя в темное окно. Лунный свет выхватывал из мрака жёсткие линии его лица. — «Что случилось?» — прошептала она, голос охрип от сна. Юнги медленно повернулся, в его глазах плескалась боль. — «Намджун звонил. У Джина серьёзные проблемы с сердцем». Они вылетели в Новую Зеландию первым же рейсом. Джин выглядел осунувшимся и постаревшим, но его глаза всё ещё светились теплом и любовью, особенно когда он увидел вошедшего Минджуна. — «Какой ты большой уже», — прошептал он, слабой рукой гладя внука по голове. Намджун стоял у окна, сжав кулаки до побелевших костяшек. — «Он скрывал это от нас», — проговорил он тихо, когда Джин, утомлённый, уснул. «Я должен был заметить». Юнги ничего не ответил, он знал, как тяжело терять близких, как беспомощно чувствуешь себя перед лицом смерти. Но, вернувшись в Сеул, Юнги впервые за долгие годы поехал в церковь. И зажёг тонкую восковую свечу, наблюдая, как её трепетный огонёк растворяется в полумраке.

***

Прошло ещё три года. Джин пошёл на поправку, постепенно возвращаясь к жизни. Минджун ходил в школу, радуя успехами и упрямым характером. Чонгук и Чимин усыновили очаровательную девочку - сироту из приюта, которую Чонгук не смог оставить после волонтёрской поездки. Тэхен, к всеобщему удивлению, нашёл свою любовь — его омегой оказался бывший секретарь Намджуна, угрюмый и молчаливый, но с добрым сердцем. А Юнги… Юнги просто жил, оберегая свой маленький мир от штормов и потрясений. Однажды вечером, когда Даниель сидела на террасе, любуясь закатом и наблюдая, как Минджун учит младшую кузину стрелять из игрушечного лука, он подошёл сзади и обнял её, прижавшись щекой к её волосам. — «О чём задумалась?» — прошептал он ей на ухо. Она наклонила голову, прижавшись спиной к его груди, чувствуя тепло и уверенность. — Слишком тихо и спокойно стало! Меня это пугает. — Несмотря на то, что я согласен с тобой, я рад, что ты начала чувствовать страх. — Я начала его чувствовать еще тогда, когда ты сказал, что отправишь меня куда подальше, а после усыпил. Но еще больше он появился, когда я узнала о том, что беременна, а тебя нет рядом. Я боялась, что ты так и не узнаешь о ребенке, и что ты вдруг погибнешь. Юнги крепче прижал к себе свою омегу, чувствуя, как бьётся её сердце, и прошептал слова извинений за боль.

***

Спустя месяц, Юнги отправился в Японию, для подписания какого-то договора с новыми компаньонами, оставив свою семью под защитой охраны. Автоматная очередь разорвала тишину, словно шелк. Даниель, прижав Минджуна к груди, лихорадочно нашарила потайную дверь в стене шкафа – убежище, предусмотрительно созданное Юнги. – Не шевелись и не выходи, пока не услышишь голос отца, – прошептала она, вкладывая в его дрожащую ладошку телефон с единственным сохраненным номером. – Мама… – Глаза мальчика, огромные и испуганные, оставались неестественно сухими. Как и ее собственные. – Я вернусь, – солгала она, захлопывая дверь в спасительную темноту. Развернувшись, Даниель схватила пистолет с комода. Первый выстрел – в кадык альфе, ворвавшемуся в комнату. Второй – в коленную чашечку следующего. Третий не прозвучал: чья-то грубая рука схватила ее за волосы, и приклад обрушился на спину. – Где ребёнок?! – прошипел незнакомый, змеиный голос. Даниель плюнула ему в лицо, в самое нутро его грязной души. В ответ последовал удар под дых, выбивший остатки воздуха. Затем – в челюсть, от которого искры посыпались из глаз. Упав на колени, она, словно дикая кошка, метнулась в сторону, к ножу, спрятанному за ножкой кровати. – Сука! Лезвие, словно молния, полоснуло по горлу нападавшего. Фонтан крови забрызгал стены, превращая комнату в багряный кошмар. И тут раздался выстрел. Тихий. Чёткий. Смертельный. Даниель застыла, скованная невидимыми цепями ужаса. Теплая, предательская струйка крови потекла по лбу, застилая взгляд. Оседая на пол, она еще видела, как мир вокруг плывет и распадается на темные, зловещие пятна. Последняя мысль, пронзившая ее сознание, была полна горькой надежды: Юнги найдёт их сына и защитит.

***

Юнги перехватил сообщение спустя час после взлета из Токио. "Код 9." Сломаны пальцы пилота, но приказ был отдан. Самолёт развернулся, рассекая небеса в безумном порыве. Когда он ворвался в особняк, в его некогда уютном коконе царил хаос смерти. Всюду – изуродованные тела, его люди вперемешку с чужими, ставшие безмолвными свидетелями трагедии. И… Она. Раскинувшаяся в агонии посреди спальни, в багровой луже, а рядом, как последний аргумент в ее отчаянной борьбе лежали пистолет и нож. Юнги не издал ни звука. Не рухнул на колени в приступе безутешного горя. Он замер. Время будто остановилось, мир перестал вращаться вокруг своей оси. Затем, словно в замедленной съемке, опустился рядом с ней, дрожащими пальцами коснулся ее остывших век, закрывая глаза, чтобы навеки избавить ее от этого кошмара. – Кто? – прохрипел он, обращаясь к зловещей тишине, поглотившей дом. Тэхён, появившийся в дверях с искаженным от боли лицом, прошептал: – Клан "Кровавых Когтей". Подонки. Мы думали, придушили их всех до единого, но, видимо, ошиблись… Юнги поднялся, словно восставший из могилы. – Где Минджун?! Тэхён молчал, опустив голову, его терзало чувство утраты, но он даже не представляет, где может быть его племянник. Охваченный ледяным ужасом, Юнги ринулся к шкафу, распахнул потайную дверь. Там, в темном углу, сидел его сын. Свернувшись калачиком, прижав колени к груди, он дрожал всем телом. Лицо его было мокрым от слез, но губы упрямо сжаты в тонкую линию. – Они убили маму, – прошептал он, и в голосе его слышалась детская, неподдельная скорбь. Юнги не ответил. Лишь бережно взял сына на руки, прижал к себе так крепко, что, казалось, кости вот-вот затрещат. – Я знаю, – наконец выдохнул он, словно выпустил на волю сдерживаемый крик. А потом добавил, уже тихо, почти шепотом, так, чтобы никто, кроме Минджуна, не услышал: – И они все умрут.

***

В ту ночь Сеул захлебнулся в пламени возмездия. Юнги, словно тень, вытаскивал дрожащих альф из роскошных постелей, из-за столов, ломящихся от деликатесов, из объятий похотливых любовниц. – Вы думали, это конец? – спрашивал он, приставляя ствол к бледным, перекошенным от ужаса лбам очередного дрожащего предателя. Выстрел. Следующий. Выстрел. Больше никаких изощренных пыток. Никакой агонии, растянутой на долгие часы. Он убивал их так же быстро, как они отняли ее жизнь. Последним был главарь – старый Чо, которого Юнги когда-то пощадил, а теперь настиг на закате его грязной жизни. – У тебя… нет доказательств, – прохрипел старик, захлебываясь кровью в роскошном, теперь оскверненном кабинете. Последний оплот власти превратился в арену смерти. Юнги наклонился так близко, что их дыхание смешалось – дыхание жизни и дыхание смерти. – Мне не нужны доказательства, – прошептал он, и в этих словах был холод могилы. Звук выстрела разорвал тишину, поставив кровавую точку в конце долгой истории предательства и насилия.

***

Дождь. Небеса разверзлись над городом скорбным плачем. Чёрные зонты – безмолвные свидетели ушедшей любви. Намджун, словно скала, поддерживал Джина, чьи плечи судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий. Горе пронзало его, как осколок разбитого сердца. Чонгук, прильнувший к Чимину, казался высеченным из камня – маска непроницаемой боли. Тэхен был молчалив, но вся скорбь была на его лице. И Минджун. Маленький человечек в траурном костюме, сжимающий в руке выцветшего игрушечного солдатика – последнего свидетеля счастливого прошлого, подаренного матерью. Той самой, что купила ему его на прошлой неделе. Юнги стоял у края зияющей могилы, неподвижный, словно изваяние из льда. В его глазах отражалась лишь бескрайняя пустота. Когда гроб медленно погружался в сырую землю. Юнги не смог смотреть на это. Он просто развернулся и ушел, растворяясь в серой пелене дождя, словно тень.

***

Прошло пять лет – пять лет молчаливой боли и неумолимой мести. Минджун вырос, впитывая в себя холод и решимость отца. Он стал его мрачным отражением – пронзительный, ледяной взгляд, отточенные движения, полное отсутствие страха. Как будто его чувства были выжжены огнем утраты. Юнги научил его всему, что знал сам. Стрелять, словно сама смерть держит его руку. Драться, используя каждый дюйм своего тела как оружие. Читать улицы города грехов, как открытую книгу. Подчинять, выживать, доминировать. Но однажды ночью, когда сын внезапно спросил: – Ты ещё помнишь её голос? Юнги замер, пойманный врасплох внезапным воспоминанием. – Да, – ответил он тихо, и это слово прозвучало как признание. – А я – нет, – прошептал Минджун, и в его голосе прозвучала детская тоска, боль, которую он не мог выразить. И тогда Юнги впервые за долгие пять лет разрешил себе вспомнить, открыть запечатанный склеп своей памяти. Её смех, словно музыка, давно забытая мелодия. Её гнев, вспыхивающий быстро, как летняя гроза. Её слова, эхом звучащие тем вечером. – Я начала чувствовать страх, когда ты усыпил меня! Он стиснул кулаки до побелевших костяшек. Боль утраты обрушилась на него с новой силой. Потом медленно подошёл к окну, вглядываясь в ночной город, в тот город, который когда-то отвоевал для неё, и который так и не смог уберечь. – Спи спокойно, моя Дани, – прошептал он в темноту, и его голос был полон отчаяния. «Я всё ещё здесь». Незримый страж, терзаемый виной. И однажды, когда его время придёт, когда тень смерти нависнет над ним, он, наконец, услышит её голос: – Ты опоздал. А он улыбнётся сквозь слезы и ответит: – Но пришёл. Конец.